– Неплохая мысль, – улыбнулся Овертон. – Я люблю лошадей.

Скамблер просиял и от избытка чувств замахал руками как мельница.

– Как твоя рука? – обратился я к Нетти.

– Слава богу, отек спал, – ответила вместо него тетушка Эверник. – Я несколько раз промывала ему рану снадобьями, которые вы купили в городе.

– Уксус ужасно воняет, – буркнул Нетти, но тут же благодарно улыбнулся миссис Эверник, всегда готовой оказать помощь тем, кто в ней нуждался.

– Мы все очень вам признательны, – поблагодарил я добрую женщину. – Но сейчас нам придется вас оставить, чтобы обсудить кое-какие неотложные дела.

Оказавшись в полумраке и духоте хижины, я уселся на кучу папоротника, служившую мне постелью, и продемонстрировал кольцо Бараку и Николасу.

– Вот это находочка! – присвистнул Джек, повертев кольцо в руках.

– Но как оно оказалось в лагере? – спросил Николас.

Я извлек из кармана грязный гребешок:

– Это лежало рядом с кольцом. Похоже, и кольцо, и гребешок выпали из чьего-то дырявого кошелька или сумки. Наверняка Дортон нашел эти вещи вскоре после того, как они были потеряны. Иначе это сделал бы кто-нибудь другой. Место там оживленное.

– Господи Исусе, но кто из здешних жителей мог это потерять? – пожал плечами Барак.

– Возможно, этот человек хранил кольцо и гребешок много лет подряд, – задумчиво произнес Николас. – Помните, по словам мастера Пэрри, у Эдит были распухшие узловатые пальцы. С таких кольцо не снимешь. А это кольцо сняли, не распиливая.

– Надо поговорить с жителями ближайших хижин, – предложил я. – Конечно, это займет немало времени. Мы скажем, что нашли неподалеку золотое кольцо и теперь ищем его владельцев.

– Боюсь, владельцев окажется слишком много, – расхохотался Барак.

– Всех, кто попытается нас обмануть, мы с легкостью выведем на чистую воду, спросив, какая надпись выгравирована внутри, – заметил я. – Думаю, начать стоит с Тоби Локвуда. Тебя, Ник, мы, разумеется, оставим неподалеку. Возможно, тот, кто потерял это кольцо, дал Эдит Болейн пристанище или же несколько лет держал ее в заточении. Не исключено, что именно этот человек и является ее убийцей. Так что нам стоит захватить с собой ножи.



Примерно через полчаса мы отправились к Тоби Локвуду. Впервые за долгое время сквозь завесу серых туч проглянуло солнце. Тоби мы нашли около хижины: он точил меч, ловко орудуя огромным точильным камнем. Барак незаметно снял ножны с ножа, прикрепленного к своей железной руке. Взгляд, который метнул в нас Тоби, был исполнен не только ненависти, но и какого-то иного чувства, не поддающегося определению.

«Может быть, этот человек и в самом деле безумен? – невольно пришло мне в голову. – Если Тоби более не руководствуется соображениями здравого смысла, то не мог ли он выдать властям семью капитана Майлса? Нет, это исключено, – тут же возразил я сам себе, – при всей своей низости Локвуд всецело предан делу повстанцев».

– Что вам от меня нужно? – процедил он, проведя рукой по своим вьющимся черным волосам. – И где этот молодой дворянчик, ваш приятель? Уверен, во весь опор мчит в Лондон.

– Николас прогуливается неподалеку, – сообщил Барак. – А я вижу, у тебя появился меч.

– Да, теперь всякий простолюдин может обзавестись мечом, чтобы выпускать кишки джентльменам и прочим мерзавцам, которые отравляют ему жизнь.

– Мы пришли вовсе не для того, чтобы затевать перебранку, Тоби, – сделал я попытку вернуть разговор в вежливое русло. – Это, случайно, не ваше? – спросил я, показывая ему гребешок.

Он покачал головой и вытащил из кармана другую расческу.

– Мой при мне, – буркнул он и подозрительно нахмурился. – Неужели вы пришли затем, чтобы узнать, не потерял ли я гребешок?

– Конечно нет. Мы подумали, может, вы припомните те дни, когда вместе с нами расследовали убийство Эдит Болейн. Решили, что вам интересно будет взглянуть вот на это.

С этими словами я протянул ему кольцо.

– Кольцо Эдит Болейн! – с нескрываемым удивлением воскликнул Локвуд. – Из чистого золота, а внутри выгравированы их с мужем имена. Где вы его взяли?

– Сегодня под Дубом реформации судили мелкого воришку, который шарил по хижинам своих товарищей. Кольцо оказалось среди похищенных им вещей. Он клянется, что не крал украшение, но отыскал его на дороге поблизости отсюда. По моей просьбе он показал нам, где это произошло. Никакой причины лгать у него не было.

– По его словам, кольцо валялось на дороге? – недоверчиво переспросил Тоби.

– Да. Как видно, кто-то его обронил.

– Что ж, постарайтесь отыскать этого человека. – Локвуд пожал плечами, возвращая мне кольцо. – Гребешок, насколько я понимаю, лежал рядом?

– Да, – поколебавшись, кивнул я.

– Если бы я признал его своим, вы сочли бы это веским доказательством того, что кольцо тоже потерял я, – криво усмехнулся Тоби.

– Мы, законники, нередко используем подобные уловки.

– Убирайтесь отсюда прочь, вы оба, – отчеканил он с жутковатым спокойствием и провел рукой по лезвию меча. – И впредь больше не попадайтесь мне на глаза.



В течение следующих полутора часов мы обошли множество хижин, стоявших поблизости от перекрестка. Разумеется, человек, потерявший кольцо, мог оказаться опасным преступником, но мы были вооружены, да и вероятность того, что он отважится напасть на нас здесь, в одном из самых оживленных мест лагеря, была, как я полагал, ничтожна. В большинстве своем люди заявляли, что не теряли никакого кольца, а те немногие, что признали его своим, не смогли сказать, какая надпись выгравирована внутри. Несмотря на то что возможность раздобыть сведения о местопребывании Эдит в течение ее девятилетнего отсутствия чрезвычайно меня воодушевила, усталость брала свое, а каждая новая неудача повергала нас все в большее уныние.

– Единственное, что нам известно: человек, обронивший кольцо, мог отправиться отсюда на все четыре стороны! – проворчал Барак, указывая на перекресток. – И за десять дней прошагать добрую сотню миль!

– Давайте заглянем еще хоть в несколько хижин! – взмолился я. – Вдруг нам наконец повезет? А если нет, завтра мы найдем себе помощников. За небольшую плату люди наверняка согласятся…

– По моим подсчетам, в лагере сейчас живет восемь тысяч человек! – перебил меня Барак. – Вам понадобятся целый отряд помощников и здоровенный мешок монет!

Однако удача улыбнулась нам раньше, чем мы рассчитывали. Подойдя к скопищу деревянных домишек, теснившихся вокруг приходского знамени, мы увидели нескольких человек, занятых починкой крыши одной из хижин. Я сразу узнал среди них Питера Боуна. В памяти моей моментально всплыло, как две недели назад я встретил его в Норидже, с мешком, наполненным пожитками.

– Питер, вы не откажетесь перемолвиться со мной парой слов? – окликнул я бывшего ткача.

Судя по выражению лица Питера, он предпочел бы избежать разговора; тем не менее он спустился с лестницы.

– Я отойду на минуту, братцы, – кивнул Боун своим товарищам, взиравшим на нас с нескрываемым любопытством.

Вслед за Питером мы вошли в его жилище – крохотную конурку из тех, что предназначались для одиноких людей. Внутри царили безукоризненная чистота и порядок; мешок, который я видел у него за спиной, теперь лежал в углу. Мы сели, Барак и Николас устроились на земляном полу по обеим сторонам от двери.

– Приятель, я вижу, здесь есть прореха, – заметил Николас, указывая на мешок. – Вам нужно срочно ее зашить, иначе вы наверняка что-нибудь потеряете.

– Какие-нибудь мелкие вещи, вроде этих. – Я разжал ладонь, показывая ему гребешок и кольцо.

Глаза у Боуна полезли на лоб от неожиданности, но он отвел от вещей взгляд и уставился в земляной пол.

– Вам известно, какая надпись выгравирована внутри кольца? – осведомился я.

– Конечно, – ответил Питер ровным безучастным голосом. – Это обручальное кольцо Эдит Болейн. – Он поднял голову, и в глазах его внезапно вспыхнула печаль. – Я искал его повсюду, несколько часов подряд ходил по тропинкам туда-сюда. Кольцо наверняка вывалилось сквозь прореху в мешке, когда я нес в лагерь свои пожитки. – Он издал нечто среднее между вздохом и стоном. И поинтересовался: – А откуда оно у вас?

– Вор, которого сегодня судили у Дуба реформации, нашел кольцо на перекрестке, полагаю, вскоре после того, как вы его потеряли. Это кольцо принесли в суд вместе с другими украденными вещами. Оно привлекло мое внимание, я решил рассмотреть его получше – и увидел надпись.

Питер молчал, неотрывно глядя на украшение.

– Когда Эдит пришла к нам, кольцо было у нее на пальце, – произнес он наконец. – В тот же день она сняла его – суставы у нее тогда были еще не такие распухшие, какими стали потом, – и спрятала в шкатулку. – Он снова погрузился в молчание, а потом горько усмехнулся. – Вижу, мне надо рассказать все от начала до конца. Прежде я боялся, что отец Эдит отдаст меня под суд за похищение дочери. Но сейчас нориджским дворянам пришлось поджать хвост.

– Так вы похитили Эдит? – удивился я.

– Нет, – покачал головой Боун; его худое, изборожденное морщинами лицо оставалось непроницаемым и безучастным.

– Может, это вы ее убили? – продолжал я расспросы.

В глазах Питера вспыхнули огоньки негодования.

– Если бы я знал, кто убил Эдит, то прикончил бы мерзавца вот этим самым ножом! – процедил он и коснулся рукоятки ножа, висевшего у него на поясе.

– Будет лучше, приятель, если вы отдадите нож мне, – проворчал Барак.

Боун неохотно протянул ему свое оружие.

– Если вы действительно не похищали и не убивали Эдит, обещаю: никаких неприятностей у вас не будет, – заверил я его. – Но в память о ней, прошу вас, расскажите все, что вам известно.

Питер Боун утомленно откинулся назад, прислонившись к дощатой стене, и закрыл глаза. Он молчал так долго, что я уже потерял всякую надежду услышать его рассказ. Но он все же заговорил:

– Мой отец был ткачом и хозяйничал на маленькой ферме неподалеку от Ваймондхема. Детей у него было трое: я и мои сестры, Мерси и Грейс. Некоторым ткачам удается стать состоятельными людьми, а другие едва сводят концы с концами. Мой отец принадлежал к числу последних. Он умер, упокой Господь его душу, в тысяча пятьсот тридцать первом, а годом раньше скончалась наша матушка. Вскоре после его смерти срок арендного договора на дом и землю истек. Мы с сестрами остались без крова над головой. Все, что у нас было, – немного денег да ткацкий станок. От отца я выучился ремеслу и, несмотря на свою молодость, был весьма искусным мастером. Мы с сестрами решили, что я отправлюсь в Норидж и буду зарабатывать на жизнь ткачеством, а они попытаются устроиться горничными в какой-нибудь богатый дом. Мать научила их всем женским премудростям: убирать, стряпать, шить. Оказавшись в Норидже, я снял небольшой домик. Поначалу мне сопутствовала удача, я даже нанял нескольких прядильщиц, которые на меня работали. Вскоре я перебрался в другой дом, побольше, тот самый, где мы с вами впервые встретились. А потом женился на славной девушке. – Питер грустно покачал головой. – То было счастливое время, но длилось оно недолго. Жена моя вскоре умерла от оспы. Работы у меня становилось все меньше, ибо нориджские богатеи прибрали к рукам все производство шерстяных тканей, оставив мелким ремесленникам сущие крохи. – Питер прикрыл глаза и вздохнул. – Но я не сдавался и изо всех сил пытался удержаться на плаву. Все знали, что обе мои сестры служат в богатых домах. Конечно, им тоже приходилось нелегко: горничная должна ходить по струнке, а Мерси и Грейс были живые, веселые, шумные – иногда, быть может, слишком шумные. – По губам Питера скользнула грустная улыбка.

– Не желаете ли выпить пива, мастер Боун? – предложил я.

– Нет, благодарю вас, – покачал он головой. – Вы ведь хотите, чтобы я продолжил свой рассказ, верно? Так вот, сестры служили в разных домах. Грейс сменила несколько мест и наконец, как вам известно, поступила горничной к Эдит Болейн. Это было в тридцать восьмом году. Что касается Мерси, то с ней случилась беда. – Питер нервно переплел пальцы. – Я уже говорил, сестры были очень похожи – и по характеру, и внешне. Обе красивые, с пышными темными волосами и большими голубыми глазами. Но между ними имелось одно важное различие. Грейс мужчины не интересовали, а Мерси… Надо признать, Мерси была отчаянная кокетка. Она служила в семье, живущей неподалеку от Кромера. В тридцать третьем году, два года спустя после смерти нашего отца, ее хозяин прислал мне письмо с просьбой приехать. Когда я явился в его имение, он сообщил, что сын его обрюхатил Мерси… О, я не сомневался, что этому молодчику не пришлось долго ее уламывать. Сестра моя умерла в родах, произведя на свет мальчика. – Питер вновь погрузился в молчание и несколько мгновений спустя произнес едва слышным шепотом: – Мне дали взглянуть на племянника, новорожденного младенца на руках у кормилицы. Отца ребенка я тоже видел, то был красивый молодой джентльмен, опечаленный смертью Мерси ничуть не меньше моего. Что касается главы семейства, то его больше всего заботило, чтобы история не получила огласки. – В голосе Боуна послышались резкие нотки. – Когда я приехал, тело Мерси уже было предано земле. Старый помещик заявил, что сын его позаботится о ребенке и даст ему образование. Подобные случаи, сами понимаете, не редкость в дворянских семьях. К тому же лорд потребовал, чтобы впредь я не только не упоминал о случившемся, но и не появлялся в их доме. Этого я никогда ему не прощу. Однако спорить я не мог, ведь в противном случае он угрожал лишить ребенка всех своих попечений. «В конце концов, мать младенца была шлюхой и грешницей», – заявил этот тип.

Неожиданно Питер залился слезами, совершенно по-детски всхлипывая. Я вновь предложил ему выпить воды или пива, но он лишь затряс головой, сердито смахнул слезы и заговорил вновь:

– Я согласился, ибо желал своему племяннику добра. Сейчас он уже должен быть подростком. Даже имя его мне неизвестно. Когда у меня спрашивали, где Мерси, я отвечал, что она служит в Йоркшире, слишком далеко отсюда, чтобы навещать меня. Прошло несколько лет, и о ней все забыли. Грейс оставалась моим единственным утешением, она жила неподалеку и часто у меня бывала. Ну а потом, в тридцать восьмом, она устроилась горничной в дом Болейнов. Платили они хорошо, однако семья пользовалась в Норидже дурной славой. Несмотря на странный нрав Эдит Болейн, Грейс сразу прониклась к ней симпатией. Полагаю, она привязалась к своей хозяйке даже сильнее, чем ко мне или к Мерси. Эдит тоже доверяла ей. Как-то она призналась, что муж внушает ей отвращение – впрочем, как и все остальные мужчины. – Питер пристально взглянул на меня и негромко произнес: – Эдит открыла Грейс, что, когда она была девочкой, отец насиловал ее чуть ли не каждую ночь. Вы не представляете себе, как часто происходят подобные случаи – и в богатых семьях, и в бедных.

– Отчего же, представляю, – угрюмо бросил я, вспомнив Томаса Сеймура и леди Елизавету.

– Конечно, служить в семье, где между супругами росла взаимная ненависть, было нелегко. Тем не менее Грейс не хотела покидать свою хозяйку. Эдит постоянно твердила, что ее муж никогда не поймет, почему жена отказывается спать с ним.

– Значит, она не рассказала супругу о том, как поступил с ней отец?

– Нет. Ей было стыдно в этом признаться. Грейс была единственной, кому она открыла правду. Сестра моя сочувствовала и Эдит, и ее мужу, хотя тот был чертовски вспыльчив, в особенности когда дело касалось земельных споров с соседом. А вот их дети, близнецы Джеральд и Барнабас, внушали Грейс ужас. Мальчишкам тогда еще не исполнилось и десяти, но свет не видывал более жестоких и необузданных созданий. Возможно, дело было в том, что мать не испытывала к ним ни малейшей любви, даже когда они еще лежали в колыбельках. Мальчишки, как умели, пытались завоевать ее любовь, но тщетно. Вы наверняка слышали историю про то, как Джеральд распорол Барнабасу щеку, стремясь угодить матери, которой трудно было их различать. Все это произошло на глазах у моей сестры. Время от времени Эдит охватывало чувство вины, тогда она отказывалась принимать пищу. Грейс приходилось уговаривать госпожу поесть хоть немного, чтобы не заморить себя голодом насмерть.

– Похоже, Эдит была безумна, – прошептал Николас.

– Она считала, что заслуживает наказания, – с внезапным раздражением отчеканил Питер. – Если это безумие, то да, она была безумна.

– А потом у Джона появилась любовница по имени Изабелла, служанка из таверны, – напомнил я.

– Да. Когда слухи об этом дошли до Эдит, она вновь перестала есть. По словам Грейс, она обвиняла себя в том, что муж ее впал в подобный грех, ибо она сама толкнула его в объятия другой женщины. – Питер тяжело вздохнул и продолжил: – Когда госпожа в очередной раз принялась морить себя голодом, Грейс поняла: так больше продолжаться не может. И тут у нее созрел некий план. Согласно этому плану, они с Эдит должны были покинуть Бриквелл и поселиться у меня в Норидже. Эдит она собиралась выдать за Мерси, наконец-то вернувшуюся домой. Вы же помните, никто не знал о смерти второй моей сестры. Когда Грейс поделилась со мной своими намерениями, я попытался отговорить ее. Но стоило моей сестре вбить себе что-нибудь в голову, она была непреклонна, – грустно улыбнулся он.

Я уж было собрался спросить, не относились ли Грейс и Эдит к числу женщин, приверженных однополой любви, однако, поразмыслив, счел за благо не касаться этой деликатной темы. В конце концов, решил я, к смерти Эдит это не имеет никакого отношения, а следовательно, мне ни к чему тешить свое праздное любопытство.

– Поселившись у нас, Эдит обрела мир и покой, которых не знала ранее, – продолжал Питер. – Никогда прежде я не видел, чтобы два человека были так близки, как они с Грейс. Мне Эдит тоже пришлась по душе. Избавившись от постылых семейных уз, она расцвела, стала румяной и пухленькой, даже научилась шутить и смеяться. И надо сказать, она целыми днями работала не покладая рук. Они с Грейс пряли, а я ткал.

– Значит, у Эдит все-таки были люди, которых она любила и которые любили ее, – сказал я, стараясь унять дрожь в голосе. – Я боялся, что она оставила этот мир, так и не познав человеческой привязанности.

Питер Боун молча кивнул, лицо его застыло.

– Наша хорошая знакомая, Джозефина Браун, сказала, что сестры были похожи: обе темноволосые, крепкие и полногрудые, – припомнил Николас. – Но разве Эдит не была белокурой и худощавой?

– Как только Эдит оказалась у нас, Грейс покрасила ей волосы, – усмехнулся Питер. – А потом мы заставили ее есть побольше. Грейс взяла с Эдит слово, что впредь она никогда не будет морить себя голодом. Теперь, когда на душе у Эдит царил покой, ей больше не хотелось себя наказывать. Вскоре она стала такой же цветущей и упитанной, как и моя сестра.

– Но из каких соображений вы пошли на подобную авантюру, мастер Боун? – негромко осведомился Барак.

– Хотел помочь Грейс спасти несчастную женщину, которая была готова себя угробить, – пристально глядя на него, ответил Питер. – К тому же, когда они обе поселились в моем доме, жизнь моя стала намного веселее. Иногда мне даже казалось, что бедная Мерси ожила и снова вернулась к нам. Ну и вдобавок мне нравилось, что мы перехитрили этих богатеев – отца и мужа Эдит! – Впервые за все время нашего разговора он разразился искренним смехом. – Знаете, что для Эдит было тяжелее всего? Ходить в фартуке и платье из грубой ткани, в дешевых башмаках, с вечно чумазыми лицом и руками. Говорить так, как говорят бедные женщины. Но она понимала, что иначе нельзя. – Боун вперил в меня внимательный взгляд. – Вижу, оказавшись здесь, вы поступили так же?

– Да, теперь меня никто не принимает за джентльмена, и это очень облегчает жизнь, – кивнул я.

В памяти моей вновь всплыло представление кукольного театра. Наблюдая за преображением марионетки, изображавшей богатую леди, я подумал о том, что женщина может изменить свой социальный статус, всего лишь переодевшись в другое платье. Но в тот вечер я был слишком утомлен, и догадка ускользнула от меня.

– Да, Эдит понимала: чтобы не провалить нашу затею, ей кое с чем надо смириться, – продолжал Питер. – И она быстро ко всему приспособилась. Ох, до чего славно жилось нам втроем! Эдит старалась не бывать в богатых кварталах, а в базарные дни и вовсе не выходила из дому. Но тем не менее иногда она встречала на улицах своих прежних знакомых. И представьте себе, никто из них ни разу ее не узнал. Леди и джентльмены, с которыми миссис Болейн общалась прежде, принимали ее за бедную женщину и не удостаивали второго взгляда.

– Наконец-то мы узнали, где Эдит провела эти девять лет, – пробормотал Николас.

В хижине повисла тишина. Все мы пытались осмыслить услышанное.

– Понимаю, мастер Шардлейк, все это не укладывается у вас в голове, – усмехнулся Боун. – Богатая леди, жена землевладельца, предпочла участь простолюдинки, бедной пряхи.

– Да уж, мы, сколько ни ломали голову над тем, где скрывалась Эдит, до такого никогда бы не додумались, – признался я. – Но если вам так хорошо жилось вместе, то почему Эдит решила вас покинуть?

Лицо Питера исказила гримаса боли.

– В конце прошлого года для нас наступили тяжелые времена. Я больше не мог нанимать прядильщиц. Эдит и Грейс по-прежнему помогали мне, но пальцы у Эдит распухали все сильнее, и прясть ей было тяжело. Бедняжка, она так страдала от боли в суставах, – вздохнул Боун. – Бывали дни, когда она вообще не могла взяться за веретено. А весной легочная лихорадка унесла Грейс. Для нас обоих это стало страшным ударом. Платить арендную плату за дом мы были не в состоянии, а Эдит по-прежнему не могла работать. И тогда она сказала, что попробует обратиться за помощью к одной родственнице своего мужа – дальней, но очень богатой. Честно скажу, я понятия не имел, что речь идет о леди Елизавете. В марте Эдит пустилась в путь, захватив с собой немного денег на дорогу. Она обещала вернуться через несколько недель, но так больше никогда и не вернулась. А потом я услышал, что ее мертвое тело было обнаружено в Бриквелле…

– Соседям вы сказали, что обе ваши сестры умерли от легочной лихорадки…

На лицо Питера набежала тень.

– Я же говорил вам: после исчезновения Эдит к нам приходили констебли, которые искали Грейс. Узнав о том, что Эдит убита, я едва с ума не сошел. Мне отнюдь не хотелось открывать, что все эти годы она провела в моем доме. Я не думал, что это может помочь поискам убийцы. Ваш друг мастер Болейн был арестован и обвинен в убийстве жены. Если бы вдруг выяснилось, что она так ненавидела мужа, что оставила его дом и предпочла жить в бедности, это вряд ли настроило бы суд в его пользу. Кроме того, Эдит и Грейс обе мертвы, и вернуть их невозможно.

– У вас нет никаких подозрений по поводу того, кто убил Эдит? – осведомился я.

– Никаких, – покачал он головой. – Все, что я знаю: убийца ненавидел ее лютой ненавистью.

– Миссис Болейн сняла обручальное кольцо с пальца, однако продолжала его хранить.

– Да, все эти годы оно пролежало в деревянной шкатулке. Собираясь сюда, я взял его с собой – ведь это единственная вещь, которая от нее осталась. Уж не знаю, почему Эдит его хранила. Впрочем, продать кольцо с такой надписью внутри вряд ли было возможно.

– Мы надеемся в конце концов найти убийцу, – заявил я. – Правда, пока что подозреваемых у нас слишком много.

Питер судорожно сглотнул, по щекам его вновь поползли слезы.

– Когда найдете преступника, непременно сообщите мне, кто он. А до той поры прошу: оставьте меня в покое. Каждый день я пытаюсь забыть о горестях и потерях, которые выпали на мою долю. Каждый день стараюсь поверить в новую, справедливую жизнь, где подобным несчастьям не будет места.

Глава 70

Я сидел на своей любимой кочке на склоне, с которого открывался вид на Норидж. Светило солнце, что в последнее время было редкостью: из-за постоянных дождей часть армии Кетта переместилась в город. Солдаты расположились в церквях и кафедральном соборе, вызвав тем негодование благочестивых горожан. Было семнадцатое августа; прошло десять дней с тех пор, как я узнал от Питера Боуна, где Эдит провела последние девять лет своей жизни.

Почти все эти дни я предавался безделью. Кетт решил не устраивать более судов над джентльменами; те из них, кто согласился сотрудничать с повстанцами, получили свободу, прочие же оставались в заключении. Дела, которые мы рассматривали под Дубом реформации, исчерпывались редкими случаями воровства и пьяных драк. Теперь, когда у меня появился досуг, я осознал, в сколь сильном напряжении пребывал прежде. Получив возможность отдохнуть, я посвящал немалую часть свободного времени сну. Что касается моих друзей, то Николас вместе с Саймоном ухаживал за лошадьми и, кажется, ничего не имел против этого занятия. Рана на руке у Нетти почти зажила, и парень заметно повеселел. Более всего меня тревожил Барак. Он по-прежнему работал писцом, ведя подсчеты и составляя описи провизии и прочих необходимых товаров, доставляемых из Нориджа. Однако дел у него тоже поубавилось, и теперь Джек часами слонялся по лагерю, наблюдая за военными учениями и собирая сплетни; я замечал также, что от скуки он вновь пристрастился к выпивке. Несомненно, бедняга изнывал от беспокойства за Тамазин и детей, о которых не получал никаких вестей.

Любуясь панорамой города, я вновь и вновь мысленно возвращался к судьбе Эдит Болейн. Исходя из соображений здравого смысла, потерпев неудачу в Хатфилде, она должна была вернуться в Норидж, к Питеру Боуну. Но на обратном пути кто-то убил ее, и пока я ни на йоту не продвинулся в поисках убийцы. Близнецы, Чаури, Изабелла, сам Болейн, у которого отсутствовало хоть сколько-нибудь убедительное алиби… Список подозреваемых был достаточно велик; к тому же нельзя забывать о Саутвелле и Фловердью, ведь оба они были не прочь завладеть Бриквеллом.

Потом мысли мои обратились к другой загадке, имевшей ко мне самое непосредственное отношение. Кто выдал властям семью капитана Майлса, скрывавшуюся в Лондоне? Быть может, человек, который их выследил, тоже жил в столице? Я все больше склонялся именно к этой версии. Сам я не ощущал, что на мне лежит груз серьезных подозрений, и не замечал за собой слежки. Тем не менее Тоби Локвуд, который с каждым днем вел себя все более непредсказуемо, Эдвард Браун, Майкл Воувелл, Питер Боун и бедный Гектор Джонсон, старый солдат, погибший в бою, по-прежнему оставались в числе подозреваемых. Однако мне трудно было поверить, что кто-то из них совершил предательство. Локвуда я не видел с тех пор, как показал ему кольцо Эдит, ныне лежавшее у меня в кошельке. По слухам, он вместе с другими повстанцами валил деревья в Торпском лесу. Несомненно, утрата высокого положения, которое Тоби занимал в лагере, больно ударила по его самолюбию. Полагаю, обуревавшую его ярость Локвуд вымещал на деревьях, нанося им сокрушительные удары топором.

Я обещал Питеру Боуну, что передам услышанное от него лишь нескольким сугубо заинтересованным лицам. К числу этих лиц относился и мастер Пэрри; я понимал, что, узнав, где скрывалась Эдит, он прекратит бессмысленные розыски в Хатфилде. В письме, адресованном ему, я сообщил обо всем, что мне удалось выяснить; упомянул я и о том, что нахожусь в повстанческом лагере на положении пленника, которого, впрочем, содержат со всеми возможными в походных условиях удобствами. Закончив письмо, я обратился к Роберту Кетту с просьбой прочесть мое послание лично, а затем отправить адресату нераспечатанным. В случае если бы письмо мое было прочитано клерком, ответственным за проверку корреспонденции, визит Эдит к леди Елизавете, скорее всего, получил бы огласку. Вполне вероятно, что по Норфолку поползли бы слухи и сплетни; иными словами, могло произойти именно то, против чего меня предостерегал мастер Пэрри.

Прочтя письмо, которое я собственноручно доставил в церковь Святого Михаила, Кетт присвистнул от удивления. Впрочем, одна фраза заставила его нахмуриться.

– Вот уж не думал, что вы считаете себя нашим пленником, – процедил он; глядя на него, я заметил, что морщины, бороздившие лицо капитана, в последнее время стали глубже, а выражение тревоги и озабоченности, казалось, застыло в его глазах навсегда. – Вы же добровольно принесли клятву служить нам.

Откровенно говоря, я предвидел, что фраза эта вызовет его неудовольствие. И пояснил:

– Вы сами понимаете, мастер Пэрри и леди Елизавета будут весьма неприятно поражены, узнав, что я остался в лагере добровольно.

Кетт, по обыкновению, принялся сверлить меня глазами, словно желая проникнуть в душу.

– Предпочитаете не сжигать за собой мосты и сохранить расположение леди Елизаветы?

– Не стану скрывать, да. Возможно, ее поддержка и покровительство окажутся мне отнюдь не лишними.

– Если мы победим, вы сможете вновь поступить на службу в Палату прошений и помогать бедным людям добиваться справедливости, – заметил Кетт. – Полагаю, многие захотят исправить беззакония, творимые землевладельцами, и в суд хлынет лавина исков.

– Скажу откровенно, сам я тоже предпочел бы вернуться в Палату прошений. Но пока Ричард Рич занимает пост лорд-канцлера, он ни за что не позволит мне служить там.

В памяти у меня всплыл тот кошмарный январский день, когда, войдя в контору Пэрри, я застал там ожидавшего меня Рича.

– Возможно, одержав победу, мы сумеем избавиться от сэра Ричарда, – заявил Кетт.

– Хотелось бы на это надеяться. Но вы совершенно правы: я предпочитаю не сжигать за собой мосты.

– И все-таки вычеркните слово «пленник», – распорядился Роберт. – Просто напишите, что находитесь сейчас в лагере.

Поколебавшись несколько мгновений, я взял перо, которое протянул мне Роберт, и зачеркнул неугодное ему слово так жирно, что прочесть его не было никакой возможности. Капитан удовлетворенно кивнул и присыпал свежие чернила песком.

– Письмо будет отправлено в Хатфилд нераспечатанным, – заверил он меня. – С одним из моих надежных курьеров.



Имелось еще два человека, весьма заинтересованных в любых сведениях относительно судьбы Эдит; то были Джон и Изабелла Болейн. На следующий день после разговора с Питером Боуном я, в сопровождении Николаса, отправился к ним в тюрьму. По дороге, ставшей нам хорошо знакомой, мы спустились с холма, миновав руины сторожевой башни, вошли в городские ворота и по булыжной мостовой, с которой уже исчезли следы крови, двинулись в сторону замка. Прохожих на улицах Нориджа было не много: зажиточные люди имели удрученный и обеспокоенный вид; бедняки, напротив, держались уверенно и даже гордо. На городских стенах несли караул солдаты армии Кетта.

Во внутреннем дворе Нориджского замка было не так оживленно, как в прошлый раз; впрочем, стоило войти, как в ноздри нам ударила нестерпимая вонь, говорившая о том, что тюрьма полна под завязку. Камера Джона Болейна, просторная, светлая, хорошо обставленная и согретая присутствием Изабеллы, казалась уютным островком в этом мире тоски и уныния. Супруги, судя по всему, были довольны и счастливы. Передавая им рассказ Питера Боуна, я внимательно наблюдал за обоими; изумление, отразившееся на их лицах, показалось мне вполне искренним.

– Эдит даже в голову не пришло сообщить мне, что она жива и здорова, – с горечью проронил Болейн, выслушав меня.

– Возможно, она считала, что своим молчанием дает тебе право жениться вновь, – мягко возразила Изабелла.

– Сразу видно, что ты не знала ее, любовь моя. Да упокоит Господь ее душу, но единственным человеком, о котором беспокоилась Эдит, была она сама.

– Хотите оставить кольцо у себя, Джон? – спросил я.

В ответ он лишь яростно замотал головой.

– Есть у вас какие-нибудь известия о Чаури? – спросил Николас.

Изабелла бросила на меня предостерегающий взгляд; по равнодушному выражению лица Болейна я понял, что ему ничего не известно о посягательствах управляющего на его жену. Вероятно, Изабелла решила, что бедняге и без того хватает проблем.

– Нет, пока никаких известий, – сообщил Джон. – Так ведь и времени с его отъезда прошло совсем немного. Думаю, вскоре Дэниел нам напишет. Господи Исусе, страшно представить, какая разруха царит сейчас в Бриквелле.

Выпив с супругами по стакану вина, мы с Ником простились с ними и направились в обратный путь. Когда мы поравнялись с собором, на другой стороне улицы я увидел знакомую пару – Гэвина Рейнольдса и его супругу Джейн. Он шел медленно, тяжело опираясь на палку; она держала его под локоть, на руках старухи, как всегда, белели повязки. Меня охватило замешательство; вне всякого сомнения, родители Эдит более всех прочих людей на свете имели право узнать, где их дочь провела последние девять лет жизни.

– Ну их к черту, – буркнул Николас, проследив направление моего взгляда.

– Но я должен сообщить этой бедной женщине, что сталось с ее дочерью.

– Тогда попытайтесь застать ее наедине, без этого старого хрыча.

– Если мне однажды удалось это сделать, сие отнюдь не означает, что подобное везение повторится.

Тут какой-то мальчишка-подросток, в потрепанных старых штанах и куртке, подскочив к Рейнольдсам, завопил что есть мочи:

– Старый вонючий хорек, твое место в тюрьме!

В следующее мгновение он спустил штаны и продемонстрировал старику свою задницу. Рейнольдс, заорав: «Ах ты гнида!» – поднял палку, намереваясь огреть обидчика по голове. Но проворный парнишка успел отскочить, а Гэвин, потеряв равновесие, выронил палку и упал на булыжную мостовую. Сорванец так и зашелся от хохота; солдаты, стоявшие в карауле у ворот собора, засмеялись тоже. Рейнольдс, багровый от бешенства, тщетно пытался подняться на ноги.

– Помоги же мне, старая корова! – крикнул он жене.

В тот момент, когда мальчишка обнажил задницу, старуха сделала то, чего никогда не делала прежде, – улыбнулась. Сейчас она виновато взглянула на своего разъяренного супруга:

– Не могу, Гэвин. Ты же знаешь, мои руки…

Испустив тяжкий вздох, я пересек улицу. Николас последовал за мной. Рейнольдс не сразу узнал нас и, когда мы подняли его на ноги и вручили палку, вежливо произнес:

– Благодарю вас.

Однако в следующий миг едва не задохнулся от негодования.

– Опять вы! – рявкнул он. – Мне не нужна ваша помощь! И тогда, на рыночной площади, я тоже в ней не нуждался! Зачем вы меня преследуете, канальи?

Старик замахнулся и ударил меня по плечу. Николас вырвал у него палку.

– Вижу, сэр, вы не слишком хорошо воспитаны, – процедил он.

– Отдай палку, рыжая шельма! – верещал Рейнольдс. – Ты и твой покровитель-горбун, вы оба – изменники и предатели! Вы знаете, где я только что был? В ратуше! Навещал своего знакомого, честного человека, поставщика шерсти, которого бросили в тюрьму! В сырую вонючую камеру! И теперь он не может выполнить свои обязательства по контракту. Из-за этих грязных псов, проклятых бунтовщиков, город вот-вот провалится в тартарары! Как могли вы, джентльмены, связаться с этим паскудным сбродом?! Но ничего, скоро вы получите по заслугам! Я еще увижу, как ты, горбун, будешь болтаться на виселице в компании с… – Приступ лающего кашля не дал ему завершить тираду.

Целая толпа зрителей, успевшая собраться за это время, довольно хихикала. Джейн Рейнольдс, прислонившись к стене ближайшего дома, с ужасом смотрела на своего супруга. Я сделал Николасу знак вернуть старику палку. Наконец пожилая чета поплелась прочь; глядя им вслед, я сожалел, что не имею возможности встретиться с Джейн наедине. Наверняка весть о том, что ее покойная дочь счастливо провела последние девять лет своей жизни, послужила бы для бедной матери большим утешением.

Глава 71

В те дни в середине августа гонцы доставляли в церковь Святого Михаила преимущественно дурные новости. Небольшие повстанческие лагеря, возникшие на юго-востоке, уничтожались один за другим; угрозы применить силу и обещания простить всех, за исключением главарей, ныне подкреплялись денежными посулами. Повстанцам из Саффолка было обещано шестьдесят семь фунтов, мятежникам из Кентербери – более ста. Все это были крупные суммы, однако они не шли ни в какое сравнение с той, что Саутвелл передал Кетту, – 500 фунтов. Впрочем, по численности обитателей Маусхолд значительно превосходил все прочие лагеря. Из западных графств доходили известия о повсеместных поражениях повстанцев. Семнадцатого августа провалилась попытка захватить Грейт-Ярмут: отряд, посланный из Маусхолдского лагеря, был разгромлен, тридцать бунтовщиков и шесть пушек захвачены в плен. После сокрушительного поражения повстанцев в Ярмуте многие бедные жители этого города, некоторые вместе с семьями, устремились на Маусхолдский холм и вкупе с беженцами из Саффолка и Эссекса обосновались в нашем лагере.

Впрочем, были и другие вести – например, о восстаниях в Линкольншире и Уорикшире. Восьмого августа мы узнали, что Франция объявила Англии войну. К этому шло уже давно, в последнее время Франция усиленно помогала Шотландии, и теперь можно было надеяться, что Сомерсет сосредоточит в Шотландии все имеющиеся в его распоряжении войска, лишившись тем самым возможности нанести новый удар по повстанцам. Однако же два дня спустя из Лондона дошла новость о том, что против нас послана новая армия. Поначалу ходили слухи, что ее возглавляет сам протектор, однако впоследствии выяснилось, что командующим назначен граф Уорик, искусный военачальник, имевший опыт сражений и на суше, и на море. Несмотря на впечатляющие размеры нашего лагеря и на то, что Норидж находился во власти повстанцев, Маусхолд все более походил на одинокий остров, окруженный разбушевавшимся враждебным морем.

Кетт, как всегда честный и откровенный, собрав народ у Дуба реформации, огласил все неутешительные новости. После этого в лагере начались бесконечные споры и пререкания. Некоторые утверждали, что настала пора обратиться к правительству за обещанной милостью, тем более что в очередном воззвании протектора участникам «изменнических сборищ» вновь сулилось полное прощение – разумеется, лишь в том случае, если они «проявят полное раскаяние и продемонстрируют покорность». Другие утверждали, что сдаваться рано и что размеры нашего лагеря, перспектива новых восстаний и война с Шотландией, требующая привлечения все больших военных сил, подтверждают наши шансы одержать победу и заставить протектора выполнить наши требования. «В конце концов, – говорили они, – разве мы, солдаты, лишь недавно научившиеся владеть оружием, не разгромили армию Нортгемптона? Если мы вновь одержим победу, то восстание неминуемо приобретет еще больший размах и наше воинство, изрядно увеличившись за счет повстанцев из уничтоженных юго-восточных лагерей, сможет двинуться на Лондон». Бесчисленные проповедники, вещавшие в лагере на всех углах, лишь подливали масла в огонь споров. При этом некоторые цитировали древних пророков, другие черпали вдохновение исключительно из Библии, но все как один утверждали, что являются глашатаями воли Божией. Были среди повстанцев и такие, кто по-прежнему верил, что армия, которая движется в Норидж, послана отнюдь не протектором, но нашими врагами из Королевского совета и норфолкским дворянством. В действительности в том, что войско направлено Сомерсетом, не было никаких сомнений; наши шансы на победу зависели лишь от размеров и настроя этой армии.

Те, кто хотел сражаться до конца, приводили еще один довод, более практического характера: после тех унижений, которым мы подвергли норфолкских дворян, они вряд ли проявят к нам милосердие. О Комиссии по огораживаниям и о реформах, обещанных в прежних воззваниях протектора, в случае нашего поражения не будет и речи. Подобная точка зрения казалась мне наиболее разумной; когда я сказал об этом Бараку, он заявил, что я становлюсь отъявленным радикалом.

Желая положить конец спорам и распрям, Роберт и Уильям Кетты вновь собрали людей у Дуба реформации и призвали всех сражаться до тех пор, пока наши цели не будут достигнуты. Военные учения возобновились, словесные перепалки вокруг костров несколько поутихли. Однако над лагерем витала атмосфера тревожного ожидания, весьма далекая от прежних ликующих настроений.



В тот день, когда по лагерю прошел слух о поражении в Ярмуте, Барак вернулся в нашу хижину озабоченный и подавленный.

– Ко мне сегодня подошел один из сотников, – сообщил он. – Если нам предстоит новая схватка, сражаться придется всем, кто может держать в руках оружие. – Помолчав, Джек добавил: – Сотник сказал, что правительственная армия будет здесь дней через десять, не позже. Он предложил мне участвовать в военных учениях.

– Но ты же… – начал Николас.

Барак поднял свою искусственную руку и тут же сморщился: по вечерам культя у него начинала ныть.

– Да, я калека, – невозмутимо заявил он. – Но всем известно, что прежде я был храбрым бойцом.

– Ты действительно хочешь сражаться? – спросил я вполголоса, так чтобы вопрос мой не достиг ушей кого-нибудь из наших соседей.

Все жители Свордстоуна были настроены стоять до последнего и осуждали тех, кто не верил в победу восстания.

– Нет, – покачал головой Барак. – Теперь я понял, что моя главная обязанность – заботиться о Тамми и детях. Я хочу увидеть их вновь.

– И поэтому ты каждый вечер напиваешься?

Джек кивнул и произнес едва слышно:

– Есть еще одна причина, по которой я не хочу сражаться. Я тут постоянно болтаю с разными людьми, смотрю, как проходят учения, и все такое. Ребята стараются, но теперь все будет куда серьезнее, чем прежде. В тот раз мы столкнулись с толпой трусливого сброда, которой командовал напыщенный болван. Сейчас против нас направили лучшие военные силы. По слухам, в правительственной армии множество иностранных наемников, и это отнюдь не расфуфыренные итальяшки, а швейцарские ландскнехты, с которыми шутки плохи. Насколько я понял, Кетт намерен применить прежнюю тактику – заманить неприятеля в Норидж и разгромить его на городских улицах. А если этот план провалится, мы сосредоточим все наши силы на склоне Маусхолдского холма и дадим там решающее сражение.

– Я не военный, но подобная тактика представляется мне вполне разумной.

– Я тоже не большой знаток по части стратегии, – пожал плечами Барак. – Но чутье мне подсказывает: одна и та же хитрость не сработает два раза кряду.

Несколько минут все мы молчали.

– В ближайший вторник Кетт хочет устроить в лагере ярмарку с фокусниками, жонглерами и прочими увеселениями, – наконец нарушил тишину Джек. – Надеется, что народ воспрянет духом. А потом будет игра в мяч между двумя командами – из Северного и Южного Норфолка. Хорошая подготовка к битве, ничего не скажешь, – проворчал он.

– Мне и прежде доводилось слышать о новой игре в мяч, – заметил я. – Насколько я понимаю, она также включает элементы борьбы.

– Думаю, вместо слова «борьба» можно сказать попросту – драка, – мрачно усмехнулся Барак. – Но по крайней мере, молодым парням будет где выпустить пар.



Несколько дней подряд шел дождь, однако во вторник, двадцатого августа, небо прояснилось и выглянуло долгожданное солнце. Я отправился на ярмарку в большой компании: к нам с Бараком и Николасом присоединились Саймон, Нетти, Эдвард Браун, явившийся в лагерь вместе с другими жителями Нориджа, и Джозефина с Мышкой на руках. Малютка, которой недавно сравнялось пять месяцев, сосала пальчик и с любопытством поглядывала вокруг. Я бросил взгляд на Николаса, который в последние дни удивлял меня своей молчаливостью. Он по-прежнему ухаживал за лошадьми, принять участие в военных учениях ему пока не предлагали. Я опасался, что в случае, если подобное предложение последует, Николас ответит отказом. Саймон, по обыкновению, размахивал руками как мельница и возбужденно тараторил, предвкушая невиданные зрелища.

– Ох, до чего же он шумный, – вздохнул Нетти, слегка утомленный бурным темпераментом приятеля.

Тетушка Эверник, подойдя к Саймону, приказала ему вести себя поспокойнее – разумеется, если он не хочет, чтобы люди считали его чокнутым.

Ярмарка раскинулась на пустоши, расположенной примерно в миле от гребня холма. Здесь проводили военные учения, поэтому пожелтевшая на солнце трава была скошена. Повсюду пестрели разноцветные палатки, доставленные из дворца графа Суррея, а раскладные прилавки были завалены товарами. Накануне плотники работали допоздна, возводя деревянную сцену для представлений. Я вновь поразился тому, как много обитатели лагеря успели сделать за столь короткое время. Распорядители из числа повстанцев направляли многотысячные потоки зрителей, указывая, кому где разместиться. Майкл Воувелл, как всегда стоявший в окружении молодых парней, помахал мне рукой.

Представление началось с демонстрации военного искусства. Сотня лучников одновременно выпустила стрелы, большинство из которых, со свистом разрезав воздух, вонзилось в самый центр круглой мишени. Зрители зааплодировали. Вслед за лучниками настал черед воинов, облаченных в легкие латы и шлемы и вооруженных мечами, алебардами, копьями и пиками. Они устроили показательную битву, не причинив при этом друг другу никаких повреждений – немалое достижение для людей, лишь недавно взявших в руки оружие.

В заключение нам продемонстрировали стрельбу из небольшой аркебузы, захваченной у армии Нортгемптона. Мало кто из повстанцев прежде видел подобное оружие; тысячи глаз с изумлением уставились на длинный, в половину человеческого роста, ствол. Один из солдат забил в ствол свинцовое ядро, а другой нацелил дуло на тяжелый стальной нагрудник – тоже трофей, захваченный у королевского войска, – установленный в пятнадцати футах от орудия. Зрители, стоявшие рядом, видели, как солдат поднес зажженную спичку к небольшому лотку с порохом, прикрепленному к одной из сторон аркебузы. Второй солдат потянул за спусковой крючок; раздался грохот, сопровождаемый вспышкой, и снаряд, вылетев из дула, пробил в доспехах круглую зияющую дыру.

– Да уж, не каждый сумеет выстрелить из этой штуковины, – протянул изумленный Нетти, поворачиваясь ко мне, и задумчиво почесал в голове; волосы у него успели отрасти и висели сальными прядями, но я надеялся, что у мальчишки пока не завелись вши.

– Представьте, что будет, когда на нас нацелят сотню таких штуковин, – угрюмо пробормотал Барак.

Те, кому ничего не удалось рассмотреть, – а таких было большинство – недовольно ворчали. Впрочем, ропот мгновенно стих, когда на деревянный помост поднялся Роберт Кетт в сопровождении своего брата Уильяма и капитана Майлса. Их приветствовали аплодисментами и радостными криками. Кетт вскинул руку, призывая к молчанию. Когда воцарилась тишина, он заговорил, звучный его голос разносился над полем; слова, как обычно, передавались из первых рядов назад. То была короткая, но исполненная значения речь:

– Друзья! Вот уже шесть недель мы с вами служим нашему общему делу. Все мы за это время немало потрудились и успели многому научиться. Мы построили этот лагерь и живем здесь как товарищи и братья. Мы положили конец власти дворян и богатеев в Норфолке, мы захватили Норидж – второй по величине город Англии – и обратили в бегство армию, которую направили против нас лорды! – В ответ раздался хор восторженных возгласов, однако Кетт прервал ликование, вновь вскинув руку. – Я всегда был с вами откровенен и ничего от вас не утаивал. Вы знаете, что в Ярмуте нас постигла неудача. Вам известно, что, хотя в Англии вспыхивают новые мятежи, многие повстанческие лагеря на юге страны уничтожены. Я не стану скрывать, что, по донесениям наших осведомителей, сегодня из Лондона выступила огромная армия, возглавляемая графом Уориком. Численность этой армии составляет несколько тысяч человек, и все они движутся в Норфолк. Друзья, нам предстоит новое, более жестокое сражение! Но я знаю, у вас мужественные сердца и сильные руки. Не сомневаюсь, мы победим! – Роберт перевел дух и продолжил: – Одержав победу, мы добьемся того, о чем мечтали. Уничтожим все незаконные пастбища, положим конец произволу землевладельцев! Прогоним прочь продажных чиновников и вельмож! Узнай его королевское величество о беззакониях, которые эти люди творят, он наверняка пришел бы в ужас! После победы, в которой я не сомневаюсь, мы отправим в Лондон своих посланников, и они передадут наши требования прямо в руки королю! Мы сумеем обойти все препоны, которые лорды ставят на нашем пути!

Толпа вновь разразилась радостным гулом, на этот раз еще более громким. Кетт, глаза которого сверкали от волнения, крикнул во всю мощь своих легких:

– Да хранит Господь короля Эдуарда!

Сопровождаемый овациями и одобрительными возгласами, капитан спустился с помоста. Лицо его, решительное и сосредоточенное, блестело от пота.

– Он прав! – воскликнул Нетти. – Мы победим и построим новую жизнь во всей Англии!

– Надеюсь, так оно и будет, – кивнул я.

Речь Кетта тронула меня не меньше, чем всех остальных, однако перед внутренним моим взором упорно возникала мрачная картина: булыжные мостовые, залитые кровью.



В течение последующих нескольких часов нам были представлены развлечения на любой вкус: выступления акробатов, фокусников, жонглеров и даже травля медведей. Эта потеха всегда была мне не по нутру, поэтому, расставшись с Бараком, Николасом и Нетти, я решил немного прогуляться. Джозефина составила мне компанию.

– Что скажешь о выступлении капитана Кетта? – спросил я, когда мы отошли от толпы на некоторое расстояние.

– Он великий человек, и об этом свидетельствует каждое его слово, – ответила Джозефина. – Эдвард тоже не сомневается в нашей победе. В последнее время я немного успокоилась. Поняла, что у нас один путь и мы должны по нему идти.

Она взглянула мне в лицо своими ясными голубыми глазами, и я подумал, что робкая молодая женщина, которую я знал прежде, исчезла безвозвратно.

– Да, я тоже считаю, что мы можем победить.

– Вы сказали «мы», – улыбнулась моя собеседница. – Это означает, что теперь вы считаете себя одним из нас?

– Полагаю, так оно и есть, – задумчиво произнес я. – Хотя я по-прежнему не представляю, к чему может привести то, что происходит ныне.

– Этого никто не знает, – пожала плечами Джозефина. – Насколько я понимаю, вы всегда предполагаете худшее.

– Возможно.

– Вы не подержите немного Мышку, сэр? Хочу подойти к прилавкам, посмотреть, чем там торгуют.

Как всегда, я с удовольствием взял ребенка на руки. Малышка улыбнулась мне и, прогулив что-то в знак приветствия, прижалась к моей груди и заснула. Вслед за Джозефиной я подошел к прилавкам, за которыми торговали пивом, пирогами и другой снедью, а также всякой всячиной, захваченной в богатых домах, но не имеющей особой ценности, а потому не сданной в общую казну. Среди этих вещей – фарфоровых чашек с отбитыми краями, разноцветных склянок, гипсовых статуэток – я заметил игрушечную деревянную собачку и купил ее для Мышки.

Разгуливая по ярмарке, мы вновь повстречали Майкла Воувелла и его друзей.

– Сегодняшняя речь – лучшая из всех, что когда-либо произносил капитан Кетт! – с воодушевлением заявил он. – Это положит конец трусливым разговорам о том, что нам надо сдаться на милость правительства.

Молодые приятели Воувелла решительно закивали в знак согласия.

Мы с Джозефиной повернули назад, решив, что медвежья травля уже закончилась и нам пора присоединиться к остальным. Неожиданно путь нам преградил Тоби Локвуд, лохматый и взъерошенный.

– Мастер Шардлейк! – воскликнул он, обдав нас запахом крепкого пива. – Прогуливаетесь с чужой женой? Достойное занятие для адвоката, ничего не скажешь!

Я попытался оттолкнуть его, но он вцепился мне в руку.

– Осторожнее, не заденьте ребенка! – крикнул я.

Мышка проснулась и заплакала. Джозефина смотрела на Локвуда, оцепенев от ужаса.

– Я слышал, недавно вы получили письмо от управляющего леди Елизаветы, – процедил Тоби, склонившись к моему уху. – В этом письме он всячески оскорбляет и поносит нас.

– Откуда вам это известно?

Локвуд зловеще улыбнулся, сверкнув ровными зубами, которые казались особенно белыми в темной гуще бороды:

– Хотя по милости этого рыжего дворянчика, вашего прихвостня, я и лишился должности, однако по-прежнему первым узнаю новости. И не только узнаю, но и распространяю. Например, я рассказал, что вы всегда были приспешником самых богатых людей в Англии. И что вы пригрели на груди гадюку, этого мерзавца Овертона, нашего заклятого врага. Да, мастер Шардлейк, вы носите у себя на груди не только младенцев. Так что берегитесь, теперь в лагере знают, кто вы на самом деле!

С этими словами Локвуд повернулся и, пошатываясь, удалился прочь.

– Кажется, этот человек прежде работал с вами? – растерянно спросила Джозефина.

– Да. Судя по всему, он немного повредился в уме, – ответил я слегка дрогнувшим голосом.

Мысль о том, что Тоби Локвуд, обладающий влиянием и связями, распространяет обо мне клеветнические слухи, заставила мое сердце болезненно сжаться.



В разгар дня, незадолго до начала состязаний, состоялось нечто вроде потешного рыцарского турнира. Посреди поля возвели две линии барьеров, в конце каждой из них – небольшой шатер. Из шатров одновременно выехали два всадника, вооруженные копьями. Один был облачен в тряпичные доспехи с гербом маркиза Нортгемптона на груди. Надменно вскинув голову, он окинул толпу презрительным взглядом. Копье, которое наездник держал в руках, тоже было скручено из тряпок. Более того, тряпичным был и его скакун, яростно вращавший деревянной головой. Деревянные зубы коня были оскалены в издевательской усмешке. Под холщовой шкурой скрывались два человека: один служил скакуну передними ногами, другой – задними. Несомненно, все эти штуки были позаимствованы у бродячих актеров, нередко устраивавших представления в деревнях. Противник горе-рыцаря, молодой повстанец, одетый в обычную рубашку и кожаную куртку без рукавов, держал в руках раскрашенное деревянное копье. Лошадь у него была настоящая, но по виду кроткая и смирная, ничуть не походившая на тех могучих жеребцов, что участвуют в реальных рыцарских турнирах.

– Не смейте ржать надо мной, деревенские олухи! – гаркнул рыцарь, подражая произношению аристократов. – Я – непобедимый воин и сейчас снесу с плеч голову этого презренного бунтовщика!

Зрители разразились свистом и улюлюканьем, а рыцарский скакун осуждающе помотал деревянной башкой.

Мы стояли неподалеку от «рыцаря», в окружении свордстоунских крестьян, которые буквально катались со смеху. Николас тоже смеялся; что касается Саймона, тот аж заходился от хохота.

– Смотри, парень, не намочи штаны! – предостерег его Барак.

И тут Скамблер выкинул очередную глупость. Перескочив через барьер, он что было мочи лягнул рыцарскую лошадь ногой в зад. Изнутри раздался вопль «Черт!»; конь покачнулся, и седок едва не упал. Повернувшись к Саймону, он рявкнул, более не утруждая себя аристократическим произношением:

– Да ты, никак, совсем спятил, придурок?

– Он что, не знает, что Грязнуля Скамблер от рождения чокнутый?! – прыснул кто-то из зрителей. – Сразу видно, он не из Нориджа!

Николас схватил Саймона за руку и перетащил за барьер.

– Ох, приятель, ты так здорово ладишь с лошадьми! Но вот почему с людьми ты вечно попадаешь впросак? – проворчал он.

Мальчик потупил голову, утратив интерес к представлению, которое шло своим чередом. Рыцарь атаковал крестьянского парня с воинственным кличем: «За лордов, поместья и деньги!»

– За простых людей! – крикнул в ответ повстанец и пустил свою лошадь вскачь.

Когда он приблизился к рыцарю, потешный скакун с деревянной башкой резко повернулся и потрусил в сторону шатра. Парень напутствовал его ударом деревянного копья в зад. Обратив противника в позорное бегство, он соскочил с лошади и раскланялся перед ревевшей от восторга публикой. Я смеялся ничуть не меньше остальных.

– Люди по-прежнему надо мной потешаются? – спросил Саймон, неуверенно вскинув голову.

– Что ты, дружище, про тебя все давно забыли. Не переживай из-за ерунды. Когда все это закончится, я помогу тебе устроиться куда-нибудь конюхом, и ты всегда будешь при лошадях, – пообещал я.

Саймон благодарно улыбнулся сквозь слезы.



Наконец наступило главное событие нынешнего дня – игра в мяч. В отличие от потешного турнира, тут все было серьезно. Нетти покинул нас, так как тоже участвовал в соревнованиях.

– Как бы они не поранили друг друга, – озабоченно покачала головой тетушка Эверник.

– Я видел нечто вроде этого в Лондоне, – сообщил Барак. – Вроде как обошлось без жертв.

– Ох, от такой забавы добра не жди, – вздохнула добрая вдова. – В прошлом году у нас тоже была какая-то игра. Помнится, перед началом ребята из Саффолка спросили у норфолкских, запаслись ли те гробами.

На просторную площадку, огороженную веревками, вышли первые тридцать участников – крепкие парни и молодые мужчины, все как один обнаженные до пояса. На каждом был цветной кушак, позволяющий понять, к какой команде он принадлежит. Они начали битву – другим словом назвать происходившее было невозможно – за мяч, сделанный из мочевого пузыря свиньи. Пытаясь завладеть мячом, они отчаянно пинались и выкручивали друг другу руки. За происходящим наблюдал судья, однако никаким – или почти никаким – правилам игроки не подчинялись. Я с удивлением убедился, что Нетти, которого я считал тихим и задумчивым юношей, сражался за мяч так же яростно, как и все остальные. Тоби Локвуд играл в команде его противников. Судя по злобным взглядам, которые он бросал на Нетти, этого паренька он тоже считал моим прихвостнем.

Когда мяч отлетел в сторону и Нетти устремился за ним, Тоби бросился ему наперерез и что есть силы двинул плечом в лицо; в результате мальчишка не удержался на ногах и упал. Локвуд, не ограничившись этим, лягнул его в пах так, что Нетти вскрикнул и согнулся пополам. Тоби довольно усмехнулся и бросил на меня торжествующий взгляд. Дикая выходка Локвуда осталась незамеченной, ибо судья в это время смотрел в другую сторону, туда, где вокруг мяча завязалась бурная схватка. Нетти, постанывая, заковылял к нам. Барак и Николас помогли ему сесть. Паренек свесил голову меж колен, и его вырвало. Джек заставил Нетти поднять голову и внимательно осмотрел его лицо.

– У тебя будет здоровенный синяк, приятель! – заявил он. – Хорошо еще, что этот каналья не сломал тебе нос.

– Бешеный пес, – процедил Николас.

– Почему он это сделал? – простонал Нетти.

– Потому что он знает: ты наш друг, – уверенно ответил я. – Как ты себя чувствуешь? Все кости целы?

Нетти, одна щека у которого покраснела и распухла, а другая, напротив, побледнела от боли, коснулся рукой своей широкой груди и невесело усмехнулся:

– Ничего, до свадьбы заживет. Как-то раз меня лягнула лошадь, так было еще хуже. Жаль только, что сегодня вечером мне придется сидеть дома. Говорят, в лагерь придут девушки из Нориджа, но с такой рожей мне лучше держаться от них подальше.



Как вскоре выяснилось, один из зрителей все же заметил, что выкинул Тоби Локвуд. Игра закончилась победой северян, толпа начала расходиться. Кто-то коснулся моего плеча; обернувшись, я увидел Майкла Воувелла.

– С вашим молодым другом поступили весьма жестоко, – сказал он.

– Вы видели?

– Да, я постоянно наблюдаю за Локвудом, – кивнул Майкл. – Прежде думал, что, несмотря на все свои странности, он верен нашему делу. Но теперь у меня появились сомнения на этот счет. Вы же помните, он был среди нас, когда капитан Майлс проговорился о том, где скрывается его семья. Значит, он мог стать предателем.

– Так же, как я, вы или Эдвард Браун.

– Я точно знаю, что никого не предавал. И не верю, что вы или Браун мог сделать это.

– Локвуд всегда был мстительным и жестоким и, проиграв дело против Николаса, озлобился еще сильнее, – покачал я головой. – Но у нас нет никаких оснований сомневаться в его преданности повстанцам.

– Вы уверены? – вскинул бровь Воувелл. – Он несколько лет подряд работал с лондонским адвокатом Копулдейком и пользовался доверием многих норфолкских дворян, точно так же как вы пользуетесь доверием леди Елизаветы.

– Откуда вам это известно? – слегка нахмурился я.

– Это известно всем, – пожал плечами Воувелл. – К тому же Тоби часто бывал у моего прежнего хозяина, Гэвина Рейнольдса. Сэр Ричард Саутвелл, несмотря на ссору, которая вышла у него с Рейнольдсом, хотел заключить с ним какую-то сделку и обратился к услугам Локвуда. Но старикан, разумеется, и слышать ни о чем не пожелал. Так или иначе, у мастера Копулдейка, патрона Локвуда, имеются весьма могущественные клиенты, да и сам он обладает обширными связями.

– Вижу, вы на редкость хорошо осведомлены, – криво усмехнулся я.

– Как и всякий, кому довелось служить в богатом доме, – ведь слуги слышат то, что не предназначено для чужих ушей, – заявил Воувелл. – У меня уже давно возникли сомнения относительно Тоби Локвуда. Возможно, он вовсе не таков, каким хочет казаться. Повторяю: он оказывал местным дворянам множество услуг и получал за это неплохие деньги. Насколько мне известно, он помогал своему патрону Копулдейку вести тяжбы, которые затевал Джон Фловердью, заклятый враг капитана Кетта.

– Но когда Локвуд работал с нами, он без конца спорил с Николасом: отстаивал права простых людей, с пеной у рта обличал дворян и продажных чиновников.

– «Под одной шляпой могут скрываться два лица», – задумчиво проронил Воувелл. – Слышали такую поговорку? Когда человек слишком яростен в своих обличениях, это наводит на определенные подозрения. Не удивлюсь, если выяснится, что семью капитана Майлса выдал он. Возможно, именно мысль о совершенном предательстве, а отнюдь не утрата родителей сводит его с ума. Но это всего лишь мои предположения, мастер Шардлейк. – Воувелл окинул глазами опустевшую поляну и заметил, понизив голос: – Удивительно, до чего странное создание человек. Молодые парни, которые несколько недель подряд жили в мире и дружбе, готовы избить друг друга до полусмерти, и всё ради чего? Ради того, чтобы завладеть мочевым пузырем свиньи.

Обуреваемый раздумьями, которые пробудил во мне разговор с Воувеллом, я вернулся в свою хижину. Прежде мне не приходило в голову, что Тоби Локвуд имеет связи в высших кругах Норфолка; однако же выяснилось, что он знаком и с Ричардом Саутвеллом, и с Джоном Фловердью. Работая со мной, молодой человек никогда не упоминал о делах, которые вел прежде. Но если он связан с Саутвеллом и Фловердью, то, возможно, имеет отношение к смерти Эдит? Мысль эта упорно вертелась у меня в голове, не давая покоя.