— Вызовем наряд?
— Лучше попа с набором крестов. Ты человек верующий?
— Я образование получил в советское время. А верю в разум и целесообразность.
— Тогда зови роту ОМОНа.
— А ты что предлагаешь?
— Мы вторглись в жилище колдуна. Так и запиши в протоколе осмотра. Вызывай Садчикова, а я полежу немного. И свет выключи.
Простучали каблуки Вакулина по лестнице, пришла краткая тишина, стал уходить свет. Именно сейчас, когда стал гаснуть свет дневной, Зверев остался один.
Рядом, на табурете лежала рация, в ней шелестели голоса, переговаривались группы. Наконец его вызвал Вакулин.
— Я снаружи останусь. Смотрю за подъездом.
— Хорошо. Вызови Анисимова, пусть аккуратно поднимутся на чердак. Впрочем, не надо. Там наверняка полно квартирантов. Нужно отслеживать чердак и окна с обеих сторон.
— Что он тебе, акробат? Или боец спецназа?
— Ты делай, что тебе велят. Кстати, где твой НП?
— В квартире на первом этаже напротив. Вошел с другой стороны дома. Квартира сквозная, окна выбиты.
— Хорошо.
— Анисимов уже едет.
— Слышу, естественно.
А потом как бы мгновенный сон настиг Зверева, помутнение сознания. Прострация. Странные видения пришли из мира полуночных сфер. Огромный голубь, жирный, с кривым толстым клювом, сел около и стал чистить перья. Он лукаво оглядывал Зверева, словно бы готовился съесть его. Именно так потом казалось ему, когда пытался вспомнить происшедшее. А затем голубь спрыгнул, подобно жирному гусю, на паркет, как-то раскорячившись, некрасиво, и засеменил в соседнюю комнату. Зверев услышал монотонный звук, как будто гудение, и смолкли голоса товарищей в эфире. Затем он встал и отправился вслед за птицей. Но никакой птицы в комнате не было. А за окном висел на белом, должно быть капроновом, шнуре человек и вращался вокруг собственной оси. Когда он повернулся лицом своим трупным к Звереву, тот автоматически стал его определять. Лицо узкое, надбровные дуги прямые, нос прямой, тонкий, ноздри широкие, глаза, кажется, голубые, лобнотеменные залысины, щеки впалые, рот… и больше он не помнил ничего…
— Иванович, Иванович! Ну, слава Богу! Очнулся. Ты чего, Иванович?
Он лежал на полу в той комнате, где книги и сейф, над ним хлопотали Вакулин с доктором Горюновым, а комната вновь была полна народа. Он встал, без посторонней помощи подошел к стеллажу, поискал глазами фолиант. Не было больше никакого фолианта, как не было пробирок и колбочек в сейфе, как не было реторт и спиртовки.
— Кто входил?
— Никого.
— А труп?
— Какой труп?
— За окном висел труп на шнуре…
— Не было никакого трупа. Накумарили вас, товарищ капитан. И забрали вещдоки.
Зверев грустно ухмыльнулся. В квартиру никто не входил. И не выходил, как утверждает наружка. Было несколько минут, пока все вставали по своим местам. Тогда и произошло вторжение. Как и предполагал Зверев, с чердака. Потом по чердаку и ушли. Сам Телепин или его подельники. Про голубя, естественно, пришлось промолчать.
— Ну что, Вакулин. Начинай все сначала. Только теперь с отпечатками, следами, да и собаку вызывай. А я, естественно, отправляюсь домой. Завтра в десять встретимся в отделе…
Обескураженный Вакулин снова начал обход квартиры. Перед тем как отправиться домой, Зверев позволил Горюнову проколоть иглой палец, взять на анализ кровь. Возможно, удастся определить, чем его обработали.
* * *
Он долго стоял дома под душем, растерся полотенцем до изнеможения, потом сменил простыни и наволочку, посмотрел на часы. В половине второго выпил полстакана водки, лег лицом вниз в постель и через пятнадцать минут уснул. Спал спокойно, без сновидений и в десять утра, как и обещал, сидел в кабинете.
* * *
— Хорошо выглядишь. Аккуратный. И работаешь здорово, — похвалил Пуляева Кузя.
Подошла очередь, и в гостинице появилось место. Он заслужил свой матрас с подушкой и одеялом на нарах. Но к этому времени это были уже не нары, а кровати с панцирной сеткой, и помещение появилось на втором этаже. Пуляева проверили на вшивость, лишаи и туберкулез. Дело здесь было поставлено серьезно.
— Распитие спиртных напитков запрещено, «косяки» оставьте за дверью. Курить в простом человеческом понимании в тамбуре. Дежурство по кухне, дежурство по уборке помещения. Есть телевизор. Жить можно месяц. Потом по разрешению и ввиду обстоятельств. Можешь располагаться, только паспорт сдай.
— Паспорт у меня в норе. Завтра принесу.
— Ну ладно. Завтра так завтра. В порядке исключения. Можешь располагаться. Хороший ты, судя по всему, человек, невредный.
— Ты меня полюбил, что ли, Кузя?
— В каком смысле?
— Ну что за дифирамбы. Будто в Крым по путевке профсоюза отправляешь.
— У нас лучше, чем в Крыму. Бомжи потом уходить не хотят. На коленях просят, чтобы оставили.
— Конечно. В подвал или на верхний розлив. Нора-то не у каждого.
— У тебя, видать, нора справная.
— Ну я пошел.
— Ага.
Пуляеву вообще везло. Комната на четыре койки, куда его определил бригадир-хозяин, была только что обустроена, и он оказался в ней первым постояльцем, а потому выбрал себе койку у окна, осмотрел тумбочку. Даже бельевой шкаф здесь был. Он умылся в общей ванной, вернулся на свою койку, разделся до трусов, повесил одежду на спинку стула, залез под покрывало и моментально уснул. Сегодня они с Хоттабычем, его маленьким другом и мрачным дядькой, у которого цыгане украли в поезде все документы и деньги, таскали страшно тяжелые ящики с каким-то добром на шестой этаж, в офис новой фирмы. Все буквально валились с ног, один Хоттабыч был бодр и весел. Его давным-давно приказано было не пускать больше в гостиницу ни на каких условиях. Они на скорую руку выпили по половине баночки смородиновой водки и разошлись.
За все те дни, что провел Пуляев на подхвате, чистке канализации, покраске и наклеивании обоев, и даже плитку кафельную пришлось клеить, он не сделал ни одного неосторожного шага, не проявил излишнего любопытства, не лез с расспросами ни к бомжам, ни к обслуге. Похоже, его уважали. И не только уважали. Он физически чувствовал к себе интерес. Ощущал присутствие кого-то. Он не мог сказать, что его просвечивали, но он и был небезразличен здесь. Общежитие это, или гостиница, как ее называли, была следующим кругом доверия. И если те, кто хотел выйти на контакт с ним, искали подходящее место встречи, то лучшего придумать было нельзя.
Накануне, на спецквартире, Зверев рассказал ему, что кто-то интересовался его делом. Взяли данные из компьютера, делали запрос о возможном месте жительства, и даже на планерке человек совсем из другой службы как бы невзначай спросил Зверева о нем. Тот просто покачал головой. Проходил, дескать, по делу клоунов свидетелем, по другому делу проходил подозреваемым. Подозрения и обвинения сняты, где сейчас — не знаю. На всякий случай переменили место встреч. На новую квартиру приходить пока было не велено. Телефон и адрес крепко были вбиты в память. А тут и гостиница как бы невзначай подоспела. Зверев подозревал, что дело параллельно ведет другая бригада. В принципе так оно и было. Министерства и управления стояли на ушах. Произошла как бы полная мобилизация. Формально за все три дела, объединенных в одно, отвечал Зверев. Естественно, за ним наблюдали. Но был еще кто-то. Главный наблюдатель.
* * *
Когда Пуляев проснулся, две койки из трех были заняты, два неопределенно среднего возраста мужика сидели в одних трусах на вожделенных местах временного возлежания и упоенно чесали ступни ног. Проделывали они это настолько синхронно, что он рассмеялся. Оба худые и угловатые. Рядом с койками стояли одинаковые коричневые чемоданчики, из которых они вынимали поочередно то мочалки, то майки-безрукавки, а то и предметы кухонной утвари. Все свое ношу с собой.
— Колюн!
— Иван!
— Пуляев!
— И на том спасибо.
Через сорок минут Колюн с Иваном, перемигнувшись и выглянув в коридор, предложили Пуляеву выпить.
— А закон?
— Дуракам закон не писан, — объявил Колюн.
— Глупый лысому не товарищ, — подтвердил Иван.
— А если выгонят?
— Смелого пуля боится.
— Тебе что велели? Не распивать. А если аккуратно: понемногу и перед ужином, а после спрятать в чемоданчик, то можно. Давай, давай, давай…
— Что это? — осторожно попробовал узнать Пуляев.
— Водка «Абсолют», — протянул ему майонезную баночку, налитую до половины, Колюн. И не соврал.
— Закуси, брат, — протянул ему изрядную долю сервелатной нарезки Иван.
* * *
История двух товарищей и их пути в ночлежку была трогательной и поэтичной, насколько может быть поэтичной бытовая трагикомедия бывшего советского человека, брошенного под каток времени.
Началась она сравнительно недавно, года четыре назад, когда…
…В ту зиму произошло невозможное — в город потоком пошла полярная сельдь. Великолепный бочковой посол и по смешной цене. Торговля недоглядела, не успела перетолкнуть кооператорам и вольным торговцам, переправить в другие города. Тогда механизм делания денег, машина по стрижке черного нала, мертворожденная, но основательная и надежная, еще не заработал на полную мощность. Мешал генетический страх перед властью. А у власти проблемы тогда были другие.
Сельдь была настолько прекрасной и упоительной, что ее жрали прямо в подсобках и кабинетах. Жрали дома. А она шла и шла. Прорвало какой-то сельдепровод. Срочно сплавляли кромешную партию. Пробовали гноить и выбрасывать, чтобы не отдавать за бесценок. Но рыба шла и шла. И наконец на нее махнули рукой.
Никакой полярной сельди и быть не должно было вовсе. Ее всю давным-давно выловили, подорвали популяцию.
Иван Великославский переживал не лучшие дни, хотя лучших у «лимиты» не бывает. Мытарить дворницкое дело оставалось около года. И комната его — навсегда. Но этот год еще нужно было прожить, и прожить мудро.
За годы эти Иван взрастил в себе неустранимую волю к выживанию. Он использовал любое послабление в работе и погоде. Рацион свой мог держать на полном минимуме. Словом, грех было жаловаться. Студни, зельцы, косточки. Не брезговал и притырить мелочь. Пачку супа растворимого, чаю, бублик — и никогда не попадался. Даже в столовках, где мордатые видели посетителей насквозь и поступиться доходом не могли рефлекторно. И если бы Иван знал, что время этих столовок и студней проходит, тает на глазах, но время мордатых становится явственней и ближе, он бы наел такие бока и такую харю, что хватило бы на все время перемен.
Красть в столовой лучше вдвоем. Товарищ стоит с подносом, на виду у всех и на слуху, и говорит: «Ты салаты возьми, передай мне, заплатишь». — «Ага». И так многое можно передать. Народу рядом прорва. Это сейчас едоков поубавилось. Подходит Иван к кассе. И если кассир спросит, заплатит. А почти всегда не замечали. И все честно. Но тем не менее Иван ситуацию держал под контролем, просчитывал запасные варианты. Он обладал объемным и качественным видением мимолетной и быстротекущей ситуации. Он не должен был голодать. Его ждало великое будущее.
Три года он учился на инженера-рефрижераторщика, сначала по вечерам, потом заочно. Потом оставил учебу, хотя оставалось всего три семестра. Загадал — как отломает лимит, так и восстановится. Пока же жил тихо, попивал винцо что подешевле. После достопамятного указа Питер не очень пострадал.
Комната была огромной, высокой, с лепниной. Двадцать два метра площади, что не давало покоя соседям. Но Иван вытерпел и это, проведя мудрую политику разделения и стравливания соседей. Ивану бы в Кремль и международные дела вершить. Но вот не судьба.
Поначалу Иван сельдь не принимал как пищу, дарованную Создателем. Хлеб в магазинах покамест был, чаю имелось в избытке, а ларьков с ланченмитами нельзя было предположить даже в уродливом сне. Постепенно он вошел во вкус и даже ночью, проснувшись, шел к окну, где между рамами стояла пол-литровая баночка с филеем, который он употреблял регулярно. Съест кусочек с хлебом, глотнет чаю холодного — и опять спать.
Однажды, решив, что это изобилие когда-нибудь закончится, стал заготавливать селедку впрок. Брал килограмма два, приводил в филейное состояние, укладывал в пол-литровые банки, заливал подсолнечным маслом. Банки ставил между рамами. Холодильника у него не имелось, а соседей провоцировать на малый криминал не хотел. При некотором стечении обстоятельств все запасы могли быть съедены за ночь. Прецеденты случались.
Иван не являл собой патологический тип жителя Петербурга. Он был поэтом. Большую часть года ходил в пальто до самых пят, пристегивая зимой под него подклад, головного убора не носил почти никогда и в профиль напоминал Николая Васильевича Гоголя.
Пальто это было совершенно необходимо. В нем имелся клапан, куда можно было опускать украденные пачки супа и плоские банки консервов, и клапан этот, являя собой совершеннейшую конструкцию с приемной камерой и отстойником, был совершенно необнаружим при самом серьезном осмотре.
Колюн же был земляком Ивана. Когда-то оба они жили в Первоуральске, ходили в школу и мечтали стать начальниками рефрижераторных вагонов, чтобы путешествовать по всей стране, перевозя мясо и ветчину, а также другие полезные народнохозяйственные грузы. Вполне мирное и уважаемое желание. Иван был на пути к его осуществлению, а вот Колюн не смог встать на этот путь. Обстоятельства. Но посетить город на Неве ему хотелось нестерпимо.
…Поезд пришел вовремя. Истомленный купейным трехсуточным собеседованием и противоестественным ребенком на верхней полке, Колюн сошел на перрон. Дела никакого в Питере у него не было, но была командировка и просьба привезти на всех апельсинов.
Выйдя на площадь перед вокзалом, он покрутил головой, прошел по Невскому проспекту до станции метро «Маяковская», сел в вагон, поехал к Ивану и застал его дома. Тот очень удачно отработал. Снега не было, лед скололи, можно было расслабиться.
Накануне ночью он писал стихи. Делал то, ради чего, в сущности, уехал из дома, оставил учебу и из-за чего дважды бросал наследников в чужих питерских квартирах у трясущихся от злобы, а главное, от непонимания, женщин.
…Сели за стол. Оба изменились за прошедшее время разительно, но были в принципе узнаваемы. Колюн никогда не бывал в питерских коммуналках, естественно, восхитился высотой и основательностью комнаты. Он оглядел интерьер и опять порадовался тому, что здесь не как везде. Мебель с бору по сосенке, а старая даже свидетельствует о вкусе хозяина. Мебель в те времена можно было великолепно подобрать на свалках.
Иван был несколько смущен, но, несомненно, обрадован.
— Вот, чайку сейчас треснем. Сельдь отличная. Я тут ничего не успел прикупить, — слукавил он.
— Что ты, что ты! — И Колюн распахнул чемодан. Пошли припасы: брусника, тушенка, мед, орехи, рыба. В ту зиму венгерской тушенкой Первоуральск завалили. Давали без талонов и паспортов. Ирония судьбы. Еще кульки, еще мешочек.
— Ну, пошла потеха. А это что? — возмущенно указал Иван на коньяк.
— А что?
— Четырнадцать рублей. Семь сухого! На Гороховой сухого нынче море… Ты деньгами, Колюн, не швыряйся. Береги.
— Так за встречу…
Иван вначале ел осмотрительно, а после третьей стопки навалился.
Денег у Колюна было: на обратный билет — это далеко, в паспорте, командировочные на неделю, отчасти уже потраченные, полсотни своих и тридцать — выданных ему на апельсины. Крупные в принципе деньги.
Закусывал Колюн исключительно сельдью. Подействовала полярная магия.
— Ты сейчас где? — спрашивал Иван.
— В школе, учителем физики, — отвечал Колюн. — А ты-то где?
— А в одном месте. Вот восстановлюсь в институте — и по дорогам. Как и задумывалось. Ты вот завтра поспи, а я утром схожу кое-куда. Дело у меня там есть. А потом в Лавру и к Казанскому. И к крейсеру «Аврора». Хочешь видеть ледокол революции?
Колюн размяк. Ему было хорошо.
— Захмелились слегка, — заерзал Иван, — а как у вас там с вином?
— Какое вино? Водка талонная.
— А хорошего вина не хочешь?
— А у тебя есть? Давай.
* * *
Таких ностальгических рассказов Пуляеву довелось услышать здесь уже с десяток, и он как бы отвлекся, стал думать про свое, раскладывать приметы и индивидуальные особенности новых товарищей по полочкам, запирать ящички в картотеке, которую создавал мысленно, чтобы потом вместе со Зверевым снова выдвигать, отпирать ящички, вынимать карточки, искать. И снова ничего не находить. Текла причудливая вязь рассказа, текли потоки портвейна, опрокидывались стопки, старые и зеленые. В зеленых стеклышках отражался уродливый мир «лимиты» и коммуналок. Одним суждено было пройти свой путь, уцепиться зубами за свою соломинку, выплыть, вернуться в жизнь, получить прописку, однажды ночью выйти во двор, где снег и Млечный Путь над головой, несбыточный и прекрасный, а жизнь-то и прошла… Другие до берега не доплывали и, цепляясь за других, близких и дорогих, тащили их за собой на дно, где то ли бетон, то ли кафельная плитка, а не то плита кладбищенская и хорошо, если не место. На кладбище для бомжей…
* * *
— Ха. Давай. Идти надо, — продолжал Иван.
— Так, поди, поздно уже, — отозвался с надеждой Колюн.
— Для меня не поздно.
Они оделись. Вышли в каменный колодец.
— Здорово! Кто тут жил раньше?
— Господа присяжные заседатели. Федора Михайловича читал?
— Не всего. И давно уже. И не до конца. Слушай! А зачем вино? Поедем на Невский! Сейчас там огни, наверное. Иллюминация.
Иван с сожалением посмотрел на друга детства:
— Неформалы там на гармошках играют. Завтра, Колюн, завтра.
Пришли на «пьяный угол».
— Ванек! Сколько лет, сколько весен! Давно не был.
— Вот, друг приехал. Что у тебя?
— Портвейн, Вань.
— Какой? — лицемерно поинтересовался Иван.
— Вань, армянский. Они там воюют, а портвейн шлют. Вот это и есть интернационализм.
— Но это же отлично, что армянский, — расцвел Иван, — дай-ка нам троечку. — И Колюну: — Пятнарик отстегни.
И Колюн отстегнул.
Возвращались весело. Ночь тепла, будущее безоблачно, встреча радостна, портвейн с собой.
Дома Колюн отрубился после первой бутылки, видно намаялся с дороги.
А Иван сидел долго. Допивал. Оставил, как всегда, на три пальца, укрыл Колюна сползшим было одеялом и себе постелил на полу. А через какой-то миг затрепетал будильник.
Колюн проснулся рано: сказалась разница во времени, которую в поезде не изжил. Долго лежал, смотрел в потолок. Встал, раздвинул шторы. За окном улица, точнее — переулок. Интересно! Люди идут. Ленинградцы. Вот бы переехать сюда совсем. Послонялся по комнате. Осмотрел книжную полку. Иван периодически собирал неплохую библиотеку. Бестселлеры оставались женам, кое-что пропадало после «панельных» визитов. Больше у Ивана красть было нечего. Колюн нашел тоненького Юлиана Тувима. Такого он не знал. Не знал и того, что это есть любимейшая книга Ивана. Лег опять на диван и зачитался. А тут и Иван. Вошел в своем пальтище — шумный и справедливый. Пиво принес. Стрельнул на работе пятерочку.
— Во! Вижу, еще Польска не сгинела. — Дед Ивана был ссыльным польским дворянином. — А пивко-то там у вас есть?
— Откуда, Ваня? Искоренили.
— Тогда навались. — Иван изъял из хранилища еще одну баночку сельди, выпустил ее на тарелку. Колюн сразу потянулся вилкой.
— Во! И я не могу отвыкнуть. Как семечки.
Пиво пили до обеда. Беседовали.
— Ну, сейчас пойдем на Невский?
— Конечно. Там тоже пиво есть.
— В гастрономе?
— В барах. На Староневском, «Маячок», на Владимирском, «Хмель», на Лиговке, «Очки». Там дорого. На Гороховую можно, на Сенную, хотя нет, «Старую заставу» искоренили. А раньше там еще автопоилка была и в столовой бутылочное.
Колюн ничего этого не понимал, только удивился, как это вокруг так много пива. Он еще не знал, что настанут времена, когда на каждом углу будет ему и «Мартовское», и «Балтийское», только радости никакой от этого он уже больше испытывать не будет, а будут только ностальгия и тлен.
— Там и пообедаем? — предположил Колюн.
— Еще чего. Деньгами-то швыряться!
— Я деньги берегу. Мне апельсинов купить надо.
— Я все помню. Если забудешь, заставлю взять. А пообедаем здесь. Ты тут посиди, а я сбегаю.
— Горячего бы. — Колюн хотел супу.
— Будет тебе горячее.
Иван был тот еще артист. Так играл, так отчетливо рыскал в столе и по карманам, так натурально доставал бумажник, что Колюн, растаяв от пива, вскочил:
— Возьми вот! Вдруг не хватит?
— Ну давай! Это что? Четвертной?
Он вернулся не так чтобы очень скоро. В левой руке держал связку сосисок, в правой — полиэтиленовый мешок. Там звякало.
— Счас пообедаем. А потом к ледоколу революции. А потом на Невский. В Лавру опять же.
— А Зимний? А Русский?
— Там реставрация сейчас.
— Ты, видно, часто бываешь в музеях?
— Ты только посмотри, что я взял! — И явились на белый свет шесть бутылок рислинга, по три рубля бутылка. — Редкая удача. Только подошел — дают. У вас там есть рислинг?
— Нет. У нас там колбаса. Килограмм вареной или полкило копченой в руки.
— Вот видишь! Тебе сколько сосисок?
— Ну три.
— Ты что! Трижды три! И мне столько же. Будем жить, чтобы жить. А потом на Невский…
— …Чего ж так голова-то болит, Вань? Прямо ухает в ней…
— А. Проснулся, Коль? А чего ей не ухать? По три сухого с утречка. Хочешь сосиску? Я сварю!
— Ой, дяденька музыкант! Заберите меня с собой!.. Времени сколько?
— Полночь. Спешить надо. А то не успеем.
— А что, на Невский ночью не пускают?
— На Невский я тебя не пускаю. С такой головой туда не ходят. Похмеляться пора. А то мне тут в одно место скоро. К пяти утра.
— А ты чего там пишешь?
— Я, Коль, о жизни размышляю. Может, селедочки?
— Нет. Лучше пошли за рислингом. Я сдохну сейчас.
— Ты, Коль, не можешь сдохнуть. Меня комнаты за твой труп лишат.
Вышли через окно. Иван часто так ходил. На эту сторону дома выходило только одно окно, и оттого соседи не могли наблюдать круговращение странствующих гостей Ивана.
— Все. Опоздали! — Иван дернулся туда, сюда, сплюнул. — Конец нам, Колюн. Ушла уже.
Колюн только застонал в ответ.
— А! Чу! Вон мелькнуло. Счас!
Иван сбегал и вернулся.
— Здесь. Шмон был. Прячется. Ты это… Сам сходи. Чего тебе больше хочется? Выбери. Там разное есть.
* * *
Колюн вернулся с шампанским.
— Ты что? Офонарел? Гусаришь? Я тебе что сказал? Деньги беречь. Это ты так бережешь?
— Я сейчас не могу беречь. Давай…
— Осторожно, осторожно открывай. Дай, я. — И Иван открыл бутылку с тихим шлепком. Выпили всю в два приема. Колюн охмелел сразу и безвозвратно.
— Ну, пошли. На Невский, — сказал Колюн и пошел.
— Стой, на Невский с вином не пускают. И вообще мне на работу скоро. А ты тут с пьянством своим. Там «Прибрежное» было. Представляешь, сколько могли взять?
— Чего ты, Вань? Я шампанское только на Новый год пью. Рюмочку. Больше не достается. Так что, завтра с утра на Невский?
— Ну, естественно.
Ночью выпал снег, и, как оказалось, такого обильного не было уже двести лет. Он совершенно укрыл город многих революций и перевоплощений. Он укрыл дома, площади, набережные, дворцы и трущобы. Легкий туман принудил водителей зажечь желтые фары, а дворников разразиться уму непостижимыми словами.
Иван, еще с ночи чувствовавший неладное, выглянул в окно и ужаснулся. Потом стал собираться. Он собирался и приговаривал: «Жена аптекаря, вся в папильотках, свежа как роза, полуодета, с утра распевает звонким фальцетом любимый романс „Мне грустно что-то“».
Он трудился до двух часов дня.
Колюн очнулся около одиннадцати утра. Сладко спится в Петрограде-городе на Петроградской стороне. Проснувшись, он решил наконец первый раз за время своего приезда умыться. Взял из чемодана все чистое, полотенце, бритву, шампунь, мыло. Вернувшись в комнату, он нашел утюг, навел на брюки стрелки и сделал еще много полезного. Например, собрал со стола всяческие объедки и опитки, не зная, куда все это деть, отнес в угол, за ширму. Там обнаружил он встроенный шкаф, а в шкафу находился костюм Ивана, обе его рубашки и с десяток пустых бутылок после самого разнообразного вина. Тогда Колюн включил громкоговоритель и стал слушать ленинградские новости. Взял с полки книжонку, и тут появился Иван. Совершив невозможную работу, он получил в ЖЭКе пол-литра технического спирта, чуть-чуть попахивающего резиной.
— Устал. А, читаем? «Вислы замедленный бег, башни и стены…» Люблю такое. Ты хоть помнишь, как мы во Фрунзе, в военном городке, рубль нашли?
— Конечно. И как тратили, помню.
— Я вот опять кое-что нашел, — объявил Иван. — Счас пообедаем — и на Невский.
— Слушай, Вань. А ну его, обед. Пошли сейчас.
— Офонарел? Я пихлом шесть часов двигал. Я жрать хочу. Что у нас жрать есть? Нет ничего. Дай-ка мне рублика два. У меня аванс завтра, — совершенно раскрыл он свои карты.
— Я завтра уезжаю уже. В полдень.
— Это куда тебя несет?
— Домой.
— Тебе что, тут плохо?
— Мне тут, Вань, хорошо, но я не могу не уехать.
— Так. Ладно. Деньги береги. Я сейчас.
Иван пошел к соседу. При любой полувоенной ситуации тот обязан был дать червонец, иначе он нарушил бы кодекс. И Иван бы нарушил, если бы не дал. Морды накануне бей до крови, а червонец давай. Иван строго поблагодарил соседа и отправился в гастроном. Но надо же! На Бармалеева давали «Колхети». Тогда Иван украл в универсаме пачку сливочного масла, банку «Славянской трапезы» и еще какую-то мелочь. Вермишель и хлеб просто купил. Большое. Не спрятать.
— Ну чего, Колюн, загрустил? Ты мне скажи, есть у вас там «Колхети»?
На «пьяный угол» пошли, едва очнулись. Было где-то около полуночи. Взяли опять шампани — на прощание и долгую разлуку.
Утром Иван на работу не вышел. Был у него отгул заначен. Проснулись рано. Колюн собрал чемодан, огляделся.
— Хорошо тут у тебя, — сказал он совершенно искренне, — уезжать жалко.
— Сейчас на Невский посмотришь. На Зимний. На Казанский. На Адмиралтейство. А чего Невский? Поехали в Петродворец. К фонтанам.
— Какие зимой фонтаны? — сообразил Колюн. — Да и времени-то час-другой.
— А я и забыл. Ладно. Потом приезжай. Летом.
Вышли в белый хладный мир. Двинулись к метро.
— Матка боска! Ну ты же совсем память потерял! А апельсины?
— Апельсины, — потупился Колюн, — у меня денег больше нет.
— Как нет? Я же беречь велел.
— Шампанское, Вань, дорогое.
— А зачем брал? Эх, голова садовая. Ладно. Пошли.
Они миновали один переулок, другой.
— Здесь. Стой. Я сейчас.
Иван чувствовал себя виноватым. И потому он ошибся. Взяв в зале две килограммовые сетки апельсинов, помытарился с ними и как бы положил на место. В секцию. А тем временем дернул полусеточку, сунул в клапан, надорвал на ощупь. Апельсины ушли вниз, как по лифту. Огляделся. Народ кругом вроде бы есть, но не очень обильный. Все как бы спокойно. И он положил в карман еще сеточку, и еще одну. Но промедлил. Долго стоял. И перебрал чуток. Внизу пальто потяжелело. Та девочка, что стояла для пригляда, что-то заподозрила, мигнула старшей по залу. Тут как на грех мужики из подсобки. Не вырваться. И ах ты! Милиционер яблоки румынские покупает… Взяли Ивана.
Составили на него протокол, потом отпустили под подписку о невыезде, а Иван все думал, что это шуточки. Экая мелочь — апельсины. Но магазинские показали на него как на постоянного вора. Сговорились. Составили список. Иван все не верил. Колюн же не уехал из города. Он не мог бросить товарища в беде. А когда на суде Ивану дали год, принес ему передачу. Батон сухой колбасы, буханку хлеба, папиросы «Беломорканал» и теплый шарф. Комнату у Ивана, естественно, отобрали, но Колюн бросил семью, переехал жить в Ленинград, пошел в дворники и получил свою комнату, которую честно отработал. Когда же пришло время перемен, пытался обменять ее на квартиру в отдаленном районе, но был «кинут» при сделке. Бесконечная история продолжалась.
Чистилище
Вернувшись в гостиницу вечером, Пуляев в комнате никого не застал. Даже вещичек любителей полярной сельди не оказалось. Последующие поиски подтвердили простейшее предположение — Ивана с Колюном вычистили за нарушение режима. А жаль. Он искренне хотел послушать продолжение фантастической эпопеи двоих товарищей.
Сегодня он не пошел в демократический душ. Деньги некоторые имелись, и он отправился в сауну на Маяковке. Взял кабинет, долго отдыхал, вышел чистым и звонким. Попив пивка возле бани, отправился на свою лежанку. Наломавшись на чистке чердака и оттянувшись в бане, уснул мгновенно, держа в уме такую мысль: вот поспит полчасика, оклемается и увидит снова Ивана с Колюном. Больно крутые получались здесь законы внутреннего распорядка. Или, точнее, не совсем обычные для таких заведений.
Проснулся он часов около десяти вечера. Свет в комнате не горел, но все же различался новый постоялец на койке Колюна. Пуляев встал, сходил в туалет, вернулся. Новая персона оказалась мужчиной неприметной внешности, без признаков бытового пьянства и какой-либо степени ожирения. Одет он был в спортивный костюм, хороший, но не новый. Видимо, давно носил его.
— А где два товарища? — поинтересовался Пуляев у мужика, назвавшегося странно, Охотоведом. — Не вернутся уже?
— Увы. Шанс не использован. Чаю выпьем?
— Конечно.
Охотовед оказался парнем смышленым. Как бы и не расспрашивал ничего, но Пуляев неожиданно заметил, что рассказал про себя все, в рамках дозволенного Зверевым и собственным разумением. Про себя же новенький не сказал почти ничего. Охотовед да Охотовед. В тюрьме не сидел, как сюда попал — сам не понимает.
Вначале они обсудили проблемы футбола. Охотовед выведал эту слабую струнку Пуляева, и часа полтора они перемывали кости первому составу сборной, потом «Зениту», потом углубились в страны и дебри.
Затем прошлись по реформаторам. Тема эта была скользкой, и Пуляев раскрывать душу остерегся. Охотовед же проявил завидную эрудицию, так и сыпал персоналиями и событиями. При этом невозможно было понять, на чьей он стороне, и если случатся баррикады, то на какой половине игрового поля он окажется.
Разговор этот Пуляева разбередил. Он мысленно проделал весь путь от достопамятной даты в Пулкове до договора со Зверевым и сегодняшнего вечера. Ему стало себя жаль. И Охотовед заметил и эту перемену в нем.
— Я вообще-то здесь с инспекцией.
— То есть?
— Моя фамилия Бухтояров. Я директор этого заведения.
Пуляев рефлекторно поправил одеяло под собой, сел ровнее.
— Не переживай. Мне утром уходить отсюда. Дел полно. Начальник должен все знать досконально. Так ведь?
— Естественно. Меня-то тоже вычистите? — спросил Пуляев с надеждой.
— Тебя-то за что? Ты водку здесь не пьешь, с кухни селедку не воруешь.
— Какую селедку?
— Представляешь, они ночью пошли закуску искать. Не хватило им. Вспомнили, что на ужин давали сельдь. Умудрились на кухню пробраться. Взяли только две полуторакилограммовые банки. Больше ничего. Гуманисты.
— С селедкой связано для них такое слово, как счастье… Вчера излагали.
— То было вчера.
* * *
— Так было у тебя счастье в жизни? Хоть несколько дней?
Пуляев призадумался. Он догадывался, что вопрос этот не праздный и от того, как он сейчас ответит на него, зависит, может быть, дальнейшее продвижение его по Дну. Наслушавшись всякого за время своего внедрения в тонкий и чуткий мир бомжей, он мог бы легко сымпровизировать, сочинить такую историю, что задавший столь простой и вместе с тем печальный вопрос долго бы переваривал байку, просчитывал, что в ней правда, а что присказка. Но он решил говорить правду, и ничего, кроме нее. После того как Колюна с Иваном «интернировали», а уж какова была история, сколько поэзии, слез и ликования, а всего-то распитие, да и Бог с ним, и мелкая кража, а иначе как же назвать несколько банок с селедкой, и только исключительно по прихоти ностальгии, Пуляев чувствовал внимание к себе уже не кожей и шестым чувством, а хребтом.
— Ну, слушай. Тебе вставать-то завтра раненько?
— Ну, все относительно. Ты начинай, а я чайку сделаю. Излагай про свое счастье.
— …Это же и впрямь счастье. В командировку, на юг, летом. Правда, всего на пять дней. Но ведь никто еще не стреляет и не бомбит города. Будущие полевые командиры ходят на службу в потребкооперацию, а то и просто торгуют шашлыками на пляже.
Полтора дня туда, полтора обратно, два на месте и в пятницу вечером как штык обратно. Красивое слово — штык. Отчетливое. А раз так, значит — придется. Я не страдал от собственной неисполнительности, будучи тогда инженером. Велено — будем. Скажут — сделаем. А билет есть и туда, и обратно, так как сам шеф звонил в Аэрофлот. Чего ж не успеть? От Майкопа до Туапсе три часа автобусом. Но автобус утром. Есть еще один, в час дня, но на нем уже не имеет смысла. Так вот. План был такой: в Майкопе за день управиться, и утром…
Я купил новые плавки, майку и другое полезное барахло. Дело же в Майкопе было несложным. Поговорить по пустякам, взять чертежи, оставить письма и прийти в штыкообразное состояние.
В субботу я купил бутылку водки.
— Ну, начинается. Если и дальше про закуски и вино, ты мне неинтересен.
* * *
— Дальше и про то, и про это. Но мне кажется, что я как раз интересен тебе, мастер. Закон был полусухим, и кто знает, что там за ситуация? А после дня на пляже, намаявшись, накупавшись, обалдев после длинного дня, около полуночи, в номере… Беседа за жизнь с соседом. Примерно таким, как ты. Все обсудить в галактике. Все оспорить. А вот одному оставаться в номере не хотелось. Не любил я этого никогда. Но вот только чтоб сосед не храпел. Возможны были также всякие варианты. Знакомства… Тогда отдельный номер все же предпочтительней. А номер будет. До меня в Майкоп Трунов ездил много раз, и ситуация находилась под контролем.
И я полетел. В Краснодар самолет прибыл в четыре часа утра и совершенно благополучно сел, что тогда происходило сплошь и рядом. Ожидая автобуса, я купил кулек черешни за сорок копеек, а потом еще один. И потом при малейшей возможности покупал то клубнику, то яблоки, то груши. Что видел, то и покупал. Дорвался.
Накануне я бегал по Москве. Сумку сдал в камеру хранения. Но так как камера была не автоматическая, водку свою положил в пакет и забрал с собой, так как случалось, что изымали из сумок лишнее, а хлебное вино чаще всего. Ходить по городу с водкой в пакете нужно было осторожно, чтобы не пристукнуть о парапет или другое препятствие. Это было несколько утомительно. Я два раза сходил в кино, послонялся по ВДНХ, потом оказался в Сокольниках. Уже по инерции, выполняя программу, встал в очередь в «Жигули», но, не успевая, бросил.
Теперь я был в Краснодаре, водка осталась цела, лежала в сумке, и черешни временно не хотелось. Потом подошел автобус на Майкоп. Через три с половиной часа я был там.
В столице Советской Адыгеи все пело. Государственные катаклизмы пока ее не коснулись. Люди были, по-видимому, счастливы. Из громкоговорителей, бывших совершенно всюду и работавших на все сто, лились военные марши. Как будто Адыгейское государство готовилось к войне. Так мне тогда подумалось — и я рассмеялся. До гостиницы по прямой главной улице с полкилометра или три четверти. Марши не утихали. Я улыбался всем прохожим. Они не отворачивались.
В гостинице над моими рекомендательными письмами посмеялись. Случалось и такое. Или Трунов тут в последний раз напакостил. После долгих мытарств и унижений я поселился в небольшой окраинной гостинице, нигде не указанной и не значащейся. Было далеко за полдень. Все постояльцы комнаты находились на месте и недавно закончили пить одеколон, что я безошибочно определил. В комнате находились еще трое, и все смотрели на меня красными глазами. Оставлять в номере свою бутылку было бы самоубийственным поступком. Никакой камеры хранения в гостинице не было в понимании этого смысла. Комнатка за спиной администраторши. Из нее бутылка исчезнет так же блистательно, как и из механической камеры на вокзале. Плановая проверка, поиски левых джинсов для местной фарцы и прочее. За командированными нужен глаз да глаз. И я, прикрывая сумку телом, переложил бутылку в пакет. Красноглазые конечно же отследили манипуляцию, но не решили, как быть дальше.
На заводе в этот час был обеденный перерыв, и я решил пока послоняться по городу, потом быстренько сделать дело, а уже после пообедать. Меня совершенно поразил магазин с вывеской «Хлеб». Здесь можно было ткнуть пальцем в булку или другой какой лаваш — и получить точно такой же, но горячий, через несколько минут. И не из печи СВЧ, тепло которой мертвое и противоестественное, а из нормальной электропечи, где этот хлеб и выпекался. Я порадовался, купил лепешку и, покусывая ее на ходу, отправился далее. По пути увидел персики, купил полкило за рубль с чем-то и съел, даже не помыв. Единственное, что можно было в те времена получить от такого приключения, — легкое расстройство желудка. Но он у меня еще не был испорчен импортными консервами. И тут я увидел книжный магазин. От мысли, что здесь стоит какой-нибудь нечитаный Саймак, я весь затрясся. Трястись-то следовало не от этого. Сейчас я при виде шизофантазмов на развалах лишь недоуменно улыбаюсь. Тот Саймак был лучше.
Я вошел в магазин, порадовался обилию полок, приметил что-то наверху и потянулся к переплету. Тогда-то я и услышал характерно скорбный звук, которым завершилось печальное и краткое падение на мраморный пол пакета с заветным и долготерпеливым сосудом.
Я обмер. Все замолчали вокруг. Тогда я нагнулся и медленно поднял пакет. Сбоку, почти снизу, ударила тонкая упругая струйка, и я попробовал зажать ее пальцами.
Стакан мне был нужен, тара, банка… До ближайшего гастронома пятьдесят метров. Я зашагал туда широченными шагами. Тем временем осколок прорезал пакет в другом месте, сантиметрах в десяти от первого.
«У, правительство проклятое», — проговорил я отчетливо, но правительство-то по большому счету было ни при чем, а в гастрономе оказался перерыв. На заводе перерыв, в гастрономе, везде и всюду. Только вот водка истекала на асфальт, сворачиваясь в компактные лужицы. Я озирался, как зверь. И вот оно! Автомат газводы.
«А вот бросить его. На хрена мне все это? Не ко времени. Но как же бросить, когда вез столько и берег так».
Я выждал очередь, короткую, но все же невыносимо долгую, получил в руки единственный стакан, поставил его на асфальт и начал медленно сцеживать водку.
«Ох!» — выдохнули окружающие. Я нацедил полный стакан. Сверху плавали охвостья черешни и хлебные крошки.
«Да зачем я тебя покупал-то?!» — заорал я на лепешку, еще теплую, но уже напитавшуюся с краю водкой. Я поднял стакан.
— …Так ты все-таки алкаш!
— Я сейчас рассказывать перестану. А между тем счастье так близко…
* * *
Я посмотрел стакан на свет. «А фабрика? Как же я пьяный пойду? А вез сколько! А берег!» И я с отвращением победителя выпил стакан — медленно и тошнотворно. Было жарко. Пот на мгновение перестал выступать на лице, но тут же брызнул изо всех пор. Пожалел, что выбросил лепешку. Сейчас бы откусил с сухого края. Еще, наверное, теплого.
«Ну, не оплошал», — заговорили окружающие.
«Такой оплошает. Как же».
«Стакан давай назад! Тут воды выпить не из чего». — Очередь сглотнула одновременно со мной. И одновременно поморщилась. Я наклонил пакет еще раз и нацедил еще с полстакана, мутных и горьких. Я глубоко вдохнул, выдохнул, зажмурился и теперь уже совершенно через силу, ненавистный сам себе, «дожал». Водка стояла в горле и норовила выплеснуться обратно. Я перетерпел, но тут зааплодировал мужчина, стоящий крайним и, очевидно, завидовавший. Его поддержали. Не часто же случается такое.
«Героям слава!»
«Слава героям!»
«Пойди, мужик, закуси скорей, оплошаешь».