Щупов Андрей

Цветок

АНДРЕЙ ЩУПОВ

Ц В Е Т О К

Это случилось осенью, когда по пугающей кривой поползло вниз настроение Марка, когда, словно спохватившись, небо сменило голубые наряды на пасмурный траур, с неискренним надрывом спеша оплакать отошедшее в мир иной лето. Окна города вторили погоде, сочась слезами, покашливая в ответ на трескучие разряды высотной шрапнели. Марк все более скучнел лицом, замыкаясь в себе, на слова и улыбки уже не находя сил. У себя в институте он потихоньку начинал ненавидеть людей. Увы, это получалось само собой. Потому что вместо глаз мерещились прозрачные дождевые капли - остекленевшие, неживые, а вместо ртов - черные дыры - из тех, должно быть, что заглатывают космический мусор, обжигая угаром вселенской радиации. Все было полно суетных забот, интрижек, вирусовидных сплетен. В это \"все\" не хотелось вникать, и губы поневоле брезгливо кривились, когда искомое \"все\" шаловливым дворовым псом подкатывалось к самым ногам, пыталось неделикатно обнюхать низ живота. Дергаясь телом и ежась душой, Марк молчаливо ужасался. Миры, окружившие его собственный, виделись ему картофельными клубнями, осклизлыми и разбухшими, превратившимися в прибежище розоватых вечно голодных червей. Змеями Горгоны они тянулись во все стороны, ощупывая пространство, оставляя за собой мокрые, дурно пахнущие дорожки. Утоляемый голод ускорял их рост, клубни становились тесными, и именно в это время Марк стал избегать сослуживцев, прячась иной раз в туалетах, дымя паяльной канифолью, заставляя черные дыры перхать и отступать. Однако и, отступая, противник умело отплевывался, а угрюмому настроению Марка общественность сыскала достойное объяснение: от него ушла Лиля. Тем самым попутали причину и следствие, но Марку было уже все равно. Куда больше его беспокоила возросшая агрессивность дам из соседних лабораторий.

Лиля действительно от него ушла. И правильно сделала. Он выжал ее холодом. Холодом и отсутствием слов. Они не скандалили и не били посуды, просто разошлись, осознав всю непреодолимость взаимных преград. Жить по разным сторонам реки - скучное дело. Вот и разбежались. Цивилизованно и разумно. Однако женское население института истолковало случившееся абсолютно превратно. Боевитые прелестницы встрепенулись, словно услышали зов трубы, потоком потянувшись к вакантному месту. Кузница мифического счастья заполнилась звонким перестуком.

Сперва за столик к Марку подсела сияющая Вероника, дама, окольцованная на все десять пальцев, с золотыми зубами и бриллиантовыми блестками в ушах. На шее и среди невообразимо пышного убранства волос у нее тоже что-то сияло и переливалось. Подобно сорокам Вероника явно тяготела к сверкающим предметам. Они создавали ауру и способствовали сближению, - последнее входило в перечень важнейших пунктов ее жизни. Изогнув спину и поведя плечиком, Вероника поправила нарочито непокорный локон, закинула ногу на ногу. Диет она не понимала, и ноги у нее были длинные, полные, необъяснимо манящие. Алый золотозубый рот чуть приблизился, луком опытного охотника изготовился для стрельбы. Подобным дуплетом Вероника надеялась разрушить стену отчуждения, отгородившую Марка от всего на свете. Но, увы, она лишь вспугнула его. Время нелюдимости требовало одиночества. Перепившим маляром оно мазало окружающее дегтем, капало тут и там безобразными кляксами. Не спасли положение полные, убийственной длины ноги, не подействовали и зазывные речи. Золотозубая акула осталась ни с чем, а в коридоре Марку уже приходилось объясняться с Катенькой, худенькой шатенкой из бухгалтерии, у которой внезапно обнаружилась пара театральных билетов на гастролирующих москвичей. Если многомудрая Вероника внешне перенесла поражение достаточно стойко, то Катенька с непривычки всплакнула. Тушь потекла у нее по щекам, и, вытирая черные разводы платком, Марк укоризненно выговаривал:

- Ну что вы все прямо? Точно сговорились!.. Надо же французской тушью пользоваться! Или той же \"Викой\"... Хотите попрошу у ребят? Им скоро платы травить, этой \"Вики\" у них, по-моему, две трехлитровых банки.

- А она точно не растворяется в слезах?

- Еще бы! Даже в кислоте...

Странное дело, притягательность Марка росла по мере сгущения внутренних туч. Собственное настроение, некогда представлявшееся ему садом, кустилось теперь морщинисто-злой волосатой крапивой. Зелень таила гадючьи гнезда и расцветала под ежедневное хоровое шипение. Дыша в лицо прелой листвой, осень обволакивала скорлупой сердце, а он отбивался от женского внимания, как отбивается ребенок от назойливой ложки с кашей. Он еще не знал своего стремительно набегающего будущего, хотя, может быть, уже предчувствовал. Оттого и освобождался от липких уз, подготавливая плацдарм для надвигающегося.

ЗОВ, по всей видимости, слышался уже тогда, но еще смутно, теряясь среди житейской турбулентности, не имея практически шансов быть распознанным задерганным сознанием Марка. И все-таки ОН уже был.

В те дни Марк ощущал себя осенним медведем. Хотелось уйти в лес, зарыться в суховато-колючий аромат слежавшейся хвои и уснуть. На всю зиму. Он и дома начинал впадать в спячку, вместо обычных восьми отдавая миру забвения десять, а то и двенадцать часов. В одном из таких полумертвых провалов он и уловил не слышимое ранее послание, выделив среди переплетения тонких вибраций, столь кучно сотрясающих ум, принимаемых за \"белый шум\", фактически - за тишину.

ЗОВ прилетел, как запоздалое эхо не первого и не второго отражения. Некто, вращаясь, исчезал в пропасти, и пробужденные скалы вздрагивали, спеша вынести наверх чужое отчаяние в надежде отыскать вовне хоть какой-нибудь отклик, какое-нибудь сочувствие.

Сочувствующий был найден. Открыв среди ночи глаза, Марк ясно понял: сон был и ушел, а ЗОВ, обращенный к нему, по-прежнему звучал в голове.

***

В эти же дни Марка вызвали в суд. В качестве ответчика. Компанию составили сослуживцы - парочка взъерошенных мужчин из родного отдела и все та же неунывающая Вероника.

Всю дорогу сослуживцы мужского пола спорили, возмущаясь нелепостями существующих законов. Вероника загадочно помалкивала. Она цокала высокими каблучками по асфальту и держала Марка под руку. А может, это он ее держал. С некоторых пор мрачноватой инженер перестал замечать подобные детали. Шли так, как было удобно, - вот и все. И если в почтовом ящике появляются иногда письма, то почему бы в карманах среди табачного крошева и абонементных лоскутьев не обнаружить порой теплую женскую ладонь. Марк перестал удивляться таким находкам. Ладонь - так ладонь. Ее легко можно было пожать, обнять пальцами, просто приткнуться рядышком. Соседство казалось вполне терпимым, а в особо промозглые дни - даже уютным...

На суде гневливые сослуживцы отчего-то притихли. Зато Вероника, взойдя на скособоченное подобие трибуны, произнесла пламенную речь, в которой обрисовала Марка чуть ли не национальным героем, вставшим грудью на защиту общественных устоев. Любуясь рыжеватым отблеском ее золотых зубов, судьи солидно кивали. В этом зале редко кто разряжался грамотным и проникновенным \"спичем\". Слушать Веронику было одно удовольствие, и карандаши в гуттаперчивых пальцах присяжных крутились и кувыркались, может быть, впервые порываясь обрести свободу и запечатлеть все сказанное от начала до конца. На бумаге, на столах, прямо на тусклых стенах зала суда. Встревоженные пылкостью Вероникиных слов, судьи волновались. И было с чего.

Суть дела заключалась в том, что в чернильной глуби одной из городских улочек Марк свирепо подрался. С него пытались сорвать кепку и у него хотели отнять японский кнопочный зонт. За эту самую кепку с зонтом он и встал грудью. А вовсе не за общественные устои. Про устои он вообще мало что знал и, даже не зная, относился с предубеждением. Жаль было зонт, притерлась к голове и кепка. Да если бы просто взяли - еще ведь смазали по уху! Это было обидно, и Марк рассердился. Нападающие были много моложе, но отсутствие опыта компенсировалось численным превосходством. Втроем они наскакивали справа и слева, тыча в него кулаками, по-киношному заковыристо швыряя каблуками. Марку попалась под руку бутылка, и он немедленно пустил ее в ход, разбив одну из непутевых головушек и помяв ребра другому налетчику. Бутылка, кстати, осталась цела, чего нельзя было сказать о двоих потерпевших. И того и другого в ближайшей больнице довольно быстро поставили на ноги, однако для Марка началась полоса скитаний по следственным комнатушкам с расспросами и отповедями, с подписками о невыезде, с намеками и помпезными разоблачениями местных \"шерлоков\".

В конце концов ему стало казаться, что он разгадал их нехитрую тактику. Медленно, но верно, его доводили до белого каления, провоцируя на повтор случившегося эпизода, но уже не в подворотне, а в самом следственном отделе. Ударь он кого-нибудь из следователей, - и дело разом бы завершилось, окончательно проявившись в уголовно наказуемое. Сейчас же судьям явно чего-то недоставало. Они морщили желтые лбы, шумно сморкались и пытливо вглядывались в Марка, гадая \"да\" или \"нет\" и в какую сторону в конце концов развернуть большой палец. Его безучастный вид они принимали за раскаяние. А если так, следовательно имелось и в чем раскаиваться. Те, кого грабят, не размахивают кулаками. Они покорно получают травмы, в дальнейшем называемые \"тяжкими телесными\", и, отлежав положенное, приползают в суд на костылях, с гневным требованием пощадить обидчиков отпустив на все четыре стороны.

Этот же потерпевший был из какого-то иного теста. Мрачноватая физиономия его не внушала доверия. Кроме того, трое оппонентов были единодушны. По их уверениям, нападение совершила противная сторона - то бишь этот самый мрачноватый типчик. В это тоже не слишком верилось, и оттого раздражение блюстителей правопорядка нарастало.

Марк так и не понял, чем же все завершилось. Но компромисс, по всей видимости, все-таки был найден. На улице сослуживцы мяли его в объятиях, хлопали по спине. Воспользовавшись подходящей минутой, Вероника поцеловала его в щеку, а чуть позже в губы, поптутно подразнила язычком впрочем весьма осторожно. Все вместе двинулись обратно. Параллельно их маршруту шагала еще одна ликующая компания. Там тискали и обнимали тех троих. Все были счастливы и довольны, и, держа оживленно щебечущую Веронику под локоток, Марк чувствовал недоумение и досаду. Вероятно, судьи были правы. Он был каким-то не таким. Трудно предполагать, что все не правы. Значит, не прав он. Даже сейчас никто не слышал того, что слышал он. Мутное его \"отсутствие\" коллеги принимали за переутомление. Он мог бы, наверное, попытаться рассказать им о ГОЛОСЕ, но навряд ли нашлись бы подходящие слова, а для слов подходящие уши. Да он и сам не в состоянии был четко определить, голос это или что-то иное. Слыша ЗОВ, он не знал о нем по сути ничего. Таким образом реакцию коллег нетрудно было представить. Галлюцинации, бред и прочие сопутствующие термины...

Пару дней назад он позвонил Лиле и попробовал что-то объяснить ей. Он забыл, что она от него ушла. Лиля ему напомнила.

***

Что же это все-таки было?..

Человеческий голос, иглой проколовший бумажную тишину? Нечто томное, из заповедных, прилетающих из ниоткуда настроений? Колокольчик в буранной степи? Или вздох умирающего ветра?..

Марк не знал нужных определений. Их не существовало в человеческом языке. Замечательно описывают боль, еще лучше ярость. Но едва доходят до музыки, до любви, как получается скука. По-видимому, иное требует иных кистей, иной палитры, может быть, алфавита из ста восьмидесяти букв, звучания, способного подняться выше и ниже слышимого. Запах скисшего пива напоминает сыр, а запах сыра напоминает скисшее пиво. Попробуйте описать и то и другое, не прибегая к спасательным аналогиям. Нечто подобное происходило и с Марком. Внезапно подскакивало давление, кровь начинала бурлить. Жар звезд проникал под кожу, и, испытывая жгучее томление, сам не зная почему, Марк подходил к окну. Стоило приоткрыть форточку, как из волглого жара его перебрасывало в холод. Он ощущал это, как падение на бетонный, тронутый изморозью пол карцера. Черное надвигалось справа и слева, ножницами отстригая пространство. Трансформаторный гул смолкал, и начиналось СОПРИКОСНОВЕНИЕ. Эфир, в котором он обнаруживал себя, не имел ничего общего с физическими реалиями. Осязание, зрение, слух - все оставалось в том мире, у распахнутой форточки. Астральный собрат, вызвавший его на свидание, был перед ним, а, вернее, вокруг. Марк ощущал его нежную шелковистость и откликался чем-то похожим. Щемящие материнские нотки возникали в переменчивом его состоянии. Начиналась странная игра. Игра в четыре руки на фортепиано, каждая клавиша которого рождала свой собственный эмоциональный тон. Его возносило на головокружительную высоту, Марк озирался, пьянея. Выше казалось некуда. Но голубой ореол плющился, и он проваливался внутрь самого себя, словно выворачивался наизнанку, вдруг распахиваясь вширь и попадая в иное, более высокое измерение. Превращаясь в гида, спутник его тянул и тянул за собой. Порой они вальсировали, переплетаясь в змеиный клубок. Боль чередовалась со сладостью, и, непрошенные, открывались загоризонтные знания. Словно на ковре-самолете, полулежа, Марк парил над чужой страной, над чужой планетой. И в эти минуты он знал о тех, что внизу, все. Потому и понимал, что он чужак, горе-путешественник с далекой Земли...

Как птица, сложив крылья, устремляется вниз, так и он в жутковатом пике, прорывал слой за слоем, меняя обличье и возвращаясь в привычное.

Сначала обрушивалась на тело земная гравитация. Покачиваясь, Марк цеплялся руками за подоконник, тупо глядел на крашенную в белый цвет раму, чувствуя дыхание улицы на щеках, постепенно вспоминая и все остальное. Он был человеком по имени Марк, ему было тридцать два года, в каждом из которых насчитывалось триста шестьдесят пять дней. Работая в институте, он получал зарплату. За ним ухаживали женщины, особи противоположного пола. Время от времени некоторые из них поселялись в его квартире, затем отчего-то уходили. Отчего он не понимал, как не понимал и отчего они приходили. Должно быть, они что-то искали. В его пенатах искомого не обнаруживалось.

Продолжая покачиваться и с удивлением наблюдая за неуверенной перестановкой шагающих ног, Марк брел на кухню. Глотал валидол, с запозданием припоминал, что таблетки следует класть под язык. На всякий случай вдогонку проглоченному посылал два или три коньячных глотка, после чего возвращался в спаленку и, сраженный выстрелом коварного снайпера, рушился на скрипучую кровать.

***

В конце концов неминуемое случилось. Опасаясь, что сходит с ума, Марк решился на сдачу позиций. В квартире появился новый жилец, его новый спутник по жизни, - Вероника. Всячески подчеркивая свою абсолютную непричастность к каким бы то ни было оккупационным замашкам, она объявила о себе на занятой территории довольно скромно. Один-единственный чемоданчик разбежавшихся по комнатам вещей - на большее Вероника не претендовала.

Отныне зеркало в туалете созерцало не только кривую ухмылку Марка, но и ее золотозубое торжество. Вероника умела вести хозяйство, а главное - любила. Пригнули головы местные тараканы, пыль, захламляющая углы, исчезла, ложки, тарелки и кружки на кухне - армия, пришедшая в анархический упадок после ухода последнего женского генерала, заново стали обучаться парадному лоску, правилам построения в колонны и шеренги.

Но самое важное - на неделю или две ЗОВ ослабел. Теперь Марк имел возможность пережидать его в теплых объятиях, как солдат пережидает артналет в глубоком блиндаже. Носом ища убежище меж белоснежный взгрудий, он ласкал шелковистый живот Вероники и вспоминал иную шелковистость. Пытаясь сравнивать, путался, и, замечая его состояние, Вероника осторожно и исподволь начинала выпытывать, что с ним такое происходит. Тонкий дипломат, она всего лишь любопытствовала, но не настаивала. Она многое делала для закрепления достигнутого. Двойное замужество - это больше, чем университет. Она знала, чем дорожить и чего бояться, и даже в постельных утехах вела себя, скорее, по-мужски - наблюдая и изучая, временно запретив себе пылкую слепоту. И этот его ЗОВ она, конечно же, учуяла. Правда, несколько по-своему. Всякий раз, когда ЭТО приближалось, он спешил к ней, цепляясь, как утопающий цепляется за буек. Он словно от чего-то убегал. Разгадать - от чего - она поставила себе задачей. А пока с покорностью сбрасывала с себя халатик, позволяя перепуганному ребенку из подвальной темноты вынырнуть в свет. Впрочем, он не слишком боялся. Страх его был особого рода. Он не впадал в панику, вполне сознательно лишая себя той пограничной минуты, когда человеческое в нем пасовало, поднимая руки, переходя в состояние, названия которого он не знал. Так тучные люди лишают себя десерта. Сладкое манит их, но пугают последствия.

- Если когда-нибудь решишь, что можно, расскажи мне обо всем, хорошо? - ладонь Вероники гладила его пылающий лоб.

Мысленно взвесив фразы, с которыми он мог обратиться к ней, Марк решил, что откровение станет ошибкой. Его попросту не поймут, а, не поняв, украдкой будут листать медицинские справочники, советоваться за спиной с психиатрами. Собственно говоря, от него могли и убежать, а этого Марк тоже не хотел. Вероника была ему нужна. Возможно, она ему даже нравилась. Марк действительно не хотел, чтобы Вероника последовала примеру предшественницы.

***

Еще недавно тротуары безостановочно пузырили, и дождь сменялся новым дождем, в свою очередь отступая в сторону и собираясь с силами. Руками, облаченными в темные, мохнатые рукавицы, гроза комкала и перемешивала небеса, словно готовя к выпечке тесто. Разбухая на мутных дрожжах, высота бурлила, опускаясь ниже и ниже.

Все прекратилось неожиданно и враз. Влага иссякла, некто, должно быть, смахивающий на добродушного садовника, опрыскал свод голубой кислотой, смыв ржавь и копоть от ударов молнией. Платой ему послужило тепло. Улицы подморозило, и внезапно обнаружилось, что по лужам можно шагать без риска замочить ноги.

Это произошло в первый из выходных - в субботу. День был светел и чист, как лист бумаги. Внешняя чистота заражала, и вдвоем с Вероникой они затеяли генеральную уборку. Само собой вышло так, что после уборки пошел ремонт разных мелочей, как то - шпатлевка щелей в дверном косяке, подклейка обносившихся обоев, укрепление ревматически поскрипывающих конечностей стола. Время за суетой бежало стремительной многоножкой, и лишь, случайно оглянувшись, Марк обнаружил вдруг, что за окном уже вечер, и что голубизна неба давно сменилась предсумеречным трауром. И тотчас пришло ощущение запоздалой усталости. Руки сами собой опустились, он решил, что на сегодня хватит.

Поправив сложенные стопкой книги, Марк молча полюбовался. Мебель молодцевато поблескивала, пыль, паутина, носки, которые он гирляндами развешивал на веревках, - все пропало бесследно. Каждому предмету было указано свое определенное место. Настольная лампа, с любопытством склонив абажур, лицезрела произошедшие перемены. Они ей тоже, похоже, нравились.

- Ах, какие мы молодцы! - Вероника приблизилась сзади и потрепала Марка по голове. - По медали каждому!

- По три!.. Может, пойдем прогуляемся? А что? Мы заслужили.

Его и в самом деле отчего-то потянуло на вечерний моцион. Вдруг потянуло - и все тут. Может быть, захотелось выбраться из четырех стен на свежий воздух, под открытое небо, задрав голову, посчитать какие-нибудь звезды, найти обязательную полярную пуповину, повспоминать что-нибудь из школьной астрономии. Вероника, поколебавшись, решила остаться. Она еще надеялась закончить с невыглаженным бельем. На мгновение Марк тоже заколебался. Вычитать единицу из двойки казалось неразумным, и все же в конце концов дело решилось в пользу прогулки. Уже после подумалось, что неспроста - неспроста родилось это непреодолимое желание.

Торопливо одевшись, он сверился с показанием термометра и вышел в прихожую. Обулся по-хулигански - в подростковые кеды. Этого ни одна из ухаживающих за ним дам не понимала, что позволяло размышлять о них с некоторым оттенком превосходства. О них - стало быть - о дамах.

Перед уходом что-то буркнул Веронике. Ему почудилось, что он попрощался. На самом деле Марк буркнул невнятное и туманное: \"Вот бы залезть на крышу. Оттуда их больше...\" В этом \"оттуда их больше\" подразумевались, конечно, звезды. Вероника не выдала справедливого недоумения. Мудро кивнув, она заперла за ним дверь.

***

ЗОВ накатил снежной лавиной. Марк не ждал его. Он был беспечным альпинистом, застигнутым врасплох. И, как магнитная стрелка компаса, чутко развернулся, улавливая направление. По счастью, вечернее время поубавило количество автомобилей. Марк в увлечении шагал, пересекая улицы без оглядки на светофоры. Он обратился в гончую, взявшую след. Подстегивало разогретое любопытство, зуд в ногах заставлял спешить. Где-то впереди вновь замаячила возможность удивительного свидания, но на этот раз он двигался туда на своих двоих. Разум безмолвствовал. Марка звали, манили прелестным пальчиком, и он торопился, боясь опоздать, боясь дождаться момента, когда волна, настигшая его, взметнувшая на гребень, схлынет, исшипев пеной, оставив на мели надежд и ожиданий. Кроме того сегодня он ожидал большего. Уже хотя бы потому, что находился в твердой памяти и потусторонняя сила не стремилась взметнуть его над явью, уводя в миры полуосязаемого бреда. Этот вечер обещал стать особенным, так как обещал разгадку вселившегося в жизнь Марка ребуса. Да, черт возьми! - разгадку!..

Не выдерживая временами, Марк переходил на бег. Шпоры невидимого всадника наколачивали по ребрам. Нетерпение выжигало нутро, - за последнее время этой опаснейшей кислоты он выпил, по-видимому, преизрядное количество...

Неудержимое его движение оборвалось только перед высотным зданием, баррикадой перегородившим путь. Прислушиваясь к себе, он удивленно поднял голову. До сих пор ЗОВ стлался над самой землей, уподобляясь тонкой дрожащей струне. В этом месте он явственно менял траекторию, круто уходя вверх. Не тратя времени даром, Марк снова зашагал - и нужное направление, нужный подъезд отыскались сами собой. Перескакивая через три-четыре ступеньки, он взлетел на четвертый этаж.

ЗОВ зарождался здесь - в одной из четырех квартир. Марк набрал полную грудь воздуха и зажмурил глаза. Парфюмерия, мед, терпкая мята - именно такой запах исходил от ЗОВА. Помешкав, Марк развернулся. ЕГО дверь оказалась крайней слева.

Уступая настойчивости пальца, в глубине комнаты едва слышно прощебетал звонок. И тотчас застучали шаги. Марк заволновался. ОНИ спешили ему отворить! Стало быть, ждали...

- Ага! Еще один гость!.. - на Марка, улыбаясь, глядела загорелая до черноты брюнетка. Греческий профиль, огромные кольца в ушах, цепь на груди, розовое, обтягивающее мини и длинные-длинные ноги. На каблуках девушка была почти одного роста с ним. Приблизившись к Марку, она заговорщицки шепнула:

- Вы Анатолий, верно?

- Нет... Я, собственно, Марк Евгеньевич...

- Марк? Замечательно! А я Рита, - хозяйка ухватила его за руку, решительно потянула за собой. - Между прочим, вы последний. Все давно здесь.

Марк едва успел сковырнуть с себя кеды и, пройдя в гостиную, ужаснулся. Комната была полна гостей. Едва он вошел, кто-то зааплодировал и тут-же включили музыку. Большинство гостей, того же юного возраста, что и смуглянка Рита, пребывало навеселе, а потому немедленно организовали танцы. Марк ошарашенно огляделся. К такому он не был готов.

- Ну же, Марк! Осваивайтесь! - убегающая на кухню Рита помахала ему тонкой рукой.

Он вздрогнул. Смутное ощущение ошибки перебила очередная волна ЗОВА. Марк не сбился с пути. Он пришел по верному адресу. Именно здесь было назначено загадочное свидание, именно здесь ему суждено было открыть первоисточник своих необычных ощущений.

***

- Вы такой странный. Молчите и молчите... - Остренький нос Риты словно ненароком ткнулся в его ухо.

Кажется, повторялась старая история: женщины вновь начинали наперебой ухаживать за Марком. Детская его рассеянность, по-видимому, располагала к подобному поведению. Дамы любят опекать, а он, было совершенно очевидно, в такой опеке нуждался. Тотчас по приходу в гости Марк попал под самое пристальное наблюдение и, стоило ему, скажем, уронить на колени салатное крошево, как кто-нибудь немедленно уводил его в туалет или на кухню, где совместными усилиями предполагаемое пятно оттирали и уничтожали. Марк скверно танцевал, и его норовили поучить, показывая замысловатые па, знакомя с основами ритмики.

Марго или Рита, как все ее тут называли, действительно оказалась хозяйкой квартиры. Она была лет на семь младше Марка, но уже со смешком называла себя старухой. Впрочем, они все здесь величали друг дружку подобным образом. Рита справляла именины, и на день Ангела заявились все ее бывшие университетские соплеменники. Вот, собственно, и все, что удалось выяснить Марку.

Странно, но он не чувствовал себя здесь чужим. В отношении к нему преобладало радушие. Возможно, он очутился в празднующей квартирке в один из тех благоприятных моментов, когда все сыты и веселы - и даже непрочь поделиться своим счастьем с пришлым человеком. Быть среди своих - хорошо, но и в знакомствах с незнакомыми тоже имеется своя прелесть. Чужаки на свадьбах - вроде изюма в приевшейся булке. Может оказаться сладко, а может и нет. Разумеется, отношение к пришлым во многом зависит от компании. Где-то их встречают с обостренным любопытством, а где-то и с кулаками. Однокурсники Риты комплексом застенчивости не страдали и агрессивных намерений не испытывали. Марка с удовольствием хлопали по плечам, расспрашивали о работе, о хобби, о том, что читает и что любит читать. Он не походил на них, и это вызывало целую бурю восторгов. Его выслушивали со вниманием, подмигивая друг дружке, по-птичьи причмокивая губами. Мужское население более всего завидовало имени. \"Кто бы моих предков надоумил, озолотил бы!..\" Имя \"Марк\" примеряли к себе, точно небывалую шляпу. \"А что, Геныч! По-моему, звучит. Марк Леонтьевич, а?..\" Женское население всматривалось в гостя более пытливо, щедро одаривая улыбками, обстреливая каверзными вопросами. Впрочем, полного единодушия, конечно, не было. Пара стародавних хозяйкиных ухажеров поглядывала на гостя с откровенным холодком. Чем-то он им успел насолить, хотя и тут доминировала аристократическая вежливость. Внешне или внутренне ему были рады все. Тем более, что никто толком не знал, почему он здесь, и видимо, предполагалось, что пригласила его \"старушка Марго\". Что предполагала сама Рита, оставалось тайной за семью печатями, но одна из ее фраз немедленно насторожила Марка. Испробовав вишневой настойки, он признался смуглокожей гречанке, что занесла его сюда необъяснимая превратность, что никого из празднующих он не знает и что не следовало бы, наверное, злоупотреблять хозяйским радушием.

- Значит, ты просто прогуливался? - руки Риты, лежащие у него на плечах, подозрительно шевельнулись. Они стояли покачиваясь, как покачивались все вокруг, что именовалось танцем, а на деле более всего походило, на колыхание морских водорослей.

- Да, проходил мимо - и вот... - для вящей убедительности Марк мотнул головой.

- Может, ты что-то почувствовал? Или понял, что тебе надо быть здесь? - в глазах Риты промелькнуло странное выражение. Нечто среднее между усталостью и просьбой.

- Наверное... - Марк смешался. - То есть, я, кажется, услышал... Меня будто позвали, понимаешь? Я не сумею толком объяснить, но...

- И не надо, - она мгновенно повеселела. Пальцы ее скользнули выше, и ноготками скребнули по затылку. - Значит, это судьба, понимаешь? Ты пришел - значит, так было нужно. И не надо ничего объяснять. Возможно, именно тебя здесь и не хватало.

Глаза ее вновь переменились, приобретя красиво-задумчивое выражение, и, если бы они не были так красивы, он бы им поверил. Насколько успел заметить Марк, университетские вскормыши чуточку страдали позерством. Дамы говорили по-цветаевски - замысловато, трагично, немного нараспев, мужчины напоминали Марку эстрадных конферансье и одновременно - геологов-романтиков шестидесятых. Закрыв глаза, последних он отчего-то видел размахивающими дирижерскими палочками, с кокетливо отставленными в сторону ножками.

- Скажи... - он замялся. - Меня, правда, звали?

- Может быть, - она тонко улыбнулась.

- Значит... - Марк задохнулся. - Значит, это была ты?!

Она не ответила, но ноготки на его затылке снова чуть шевельнулись, и горячий поток мурашек промчался по спине Марка. Он вгляделся в близкие глаза именинницы, втянул в себя запах ее лица и волос. Да, он был уже пьян, но не настолько, чтобы не слышать знакомого ЗОВА. Стало быть, он танцевал с той, что ворожила вечерами, телепатически выискивая Марка среди миллионов посторонних. Она нашла его, а он отыскал ее. Мост, протянувшийся с противоположных берегов, сомкнулся!

Марк неуверенно потянулся губами к щеке девушки, но неожиданно встретил ее губы. Даже в этом микроскопическом слиянии Рита предугадала его порыв.

Марк больше не сомневался.

***

Кажется, он ничего более не пил. И все-таки захмелел окончательно. В ушах наигрывала музыка, на плечах и на шее наигрывали ее руки. Он стал покорным добродушным роялем. Аккорды, излучаемые его сердцем, могли заворожить кого угодно. Расплевавшись с приличиями, Рита завладела им полностью. Никому более уже не позволялось с ним танцевать, да и свое время она уделяла теперь только ему. О друзьях и подружках смуглая гречанка позабыла с удивительной легкостью.

Впрочем, вечер благополучно продолжался. Обиженных насчитывалось немного. Ритины ухажеры воседали на тахте и с деревянным высокомерием на умных лицах потчевали друг дружку именами вроде Киркегора и Феофраста. Они старались казаться беспечными, фальшивые улыбки ничуть не замораживали их мимику. Дамочки, положившие поначалу на Марка глаз, успокоились значительно быстрее. Во всяком случае внешне женское недовольство совершенно не проявлялось. Несомненно артистизм давался им с большей легкостью. Словом, скандала не произошло, не произошло даже самого пустячного скандальчика. Кто-то курил на балконе, кто-то деловито управлялся с тортами и чаем, но в основном болтали и танцевали, тихонько целовались по углам а, произнося загадочные тосты, чокались бемольными рюмочками.

Теорию относительности открыли еще до Эйнштейна. Некто стал ее безымянным автором, предположив, что не время течет мимо нас, а мы - то бишь, человечество, - продираемся сквозь дни, часы и минуты, как медведь сквозь бамбуковую чащобу. И тогда же стали рождаться идеи остановок, различных скоростей, и, обрастая надеждой, как шерстью, люди принялись экспериментировать... Говорят, что-то и кому-то удавалось, но разве проверишь? Да и пусть все остается на уровне слухов, на уровне тех же согревающих мифическим светом надежд.

Так или иначе, но время праздника истекло, последняя песчинка просочилась в крошечную лунку. Праздники всегда проходят быстрее положенного. Удержать их подле себя невозможно. Засуетившись, гости потянулись на выход. Встав у порога, Марк провожал их, понимая, что близится час его очередного отчаяния. То есть, это если придется уйти и ему. Но об этом он старался не думать и, подражая университетским аристократам, скрывал свое растущее смятение, как мог.

Веснушчатой синеглазке он пожал маленькую ладонь, а тоненькой гимнасточке позволил себя поцеловать. В конце концов один из хозяйкиных ухажеров (а уходили они, разумеется, последними) все-таки не выдержал. Приблизившись вплотную, он криво ухмыльнулся:

- Откуда такие берутся, а? И с именами им везет, и с бабами... Ладно, Маркуша, держи пять и не поминай лихом...

Когда захлопнулась дверь, Марк запоздало вспомнил о Веронике. Вспомнил и забыл. Рита надвинулась вплотную. За спиной у нее дрожало пламя свечей. В воздухе пахло все тем же непостижимым ощущением тайны. Думая, что раскрывает ее, Марк стиснул Риту в объятиях, поднял на руки. Ворс ковра непроходимой порослью опутал ноги. Они упали. Он тянул ее к себе, но Рита помнила очередность. Сначала - одежда, потом все остальное. Пальцы ее умело скользили по пуговицам. Легонький вязаный пуловер взметнулся вверх, родив трескучую молнию. Следуя ее примеру, он с той же стремительностью избавился от своей рубахи. Черт его знает почему, но они спешили. Вернее, спешила она, а он старался не отставать. Шуршала ткань, одежда немилосердно разлеталась по всем углам. Марк все еще чего-то ждал. Он не верил, что придет только плотское. Так юноша отсчитывает годы, подмечая, что главное еще впереди. Черту зрелости чаще всего переступают неожиданно, и также неожиданно является страшное осмысление того факта, что главное успело перекочевать с востока на запад, оказавшись далеко за кормой. До самого последнего момента Марк все еще верил в чудо. Но чуда не произошло. Грудки ее мерно подрагивали, она раскачивалась на нем, с хрипом дыша, порой кусая его в губы. Все было до банального просто. Рыболовный крючок пронзил червя, червь извивался в судорогах. И финиш тоже ничем не удивил. Простреленная сладким огнем, она рухнула на него. Какое-то время было душно и жарко. Чуть шевелясь в такт словам, она шутливо продекламировала.

- Когда мы едины, мы - непобедимы!.. - язык девушки лизнул его в ухо. - Правда, милый?

Марк осторожно высвободился из-под гладкого, лоснящегося молодым потом тела и поднялся.

Чапек Карел

- Все было чудесно. Ты сказочная девушка...

О пяти хлебах

Карел Чапек

Слова произносил не он, - кто-то другой. Этот другой всегда приходил на выручку в трудный момент. Пытался помочь он и сейчас. Но более всего на свете Марку хотелось одеться и, не теряя времени, выскочить за порог. Однако вместо этого, подчиняясь многомудрому совету своего двойника, он прошелся по ворсу ковра, с наигранным любопытством коснулся китайских, а может быть, японских штор.

О пяти хлебах

- Я открою форточку, хорошо? - иероглифы съежились под рукой, Марк откинул материю в сторону. И тотчас черная улица вытянула навстречу заскорузлую кисть, вооруженную гигантским \"Маузером\", полыхнула в лицо громом. Оглушенный, он слегка откачнулся.

...Что я против Него имею? Я вам скажу прямо, сосед: против Его учения я не имею ничего. Нет. Как-то слушал я Его проповедь и, знаете, чуть не стал Его учеником. Вернулся я тогда домой и говорю двоюродному брату, седельщику: надо бы тебе Его послушать; Он, знаешь ли, по-своему пророк. Красиво говорит, что верно, то верно; так за душу и берет. У меня тогда в глазах слезы стояли, и больше всего мне хотелось закрыть свою лавочку и идти за Ним, чтобы никогда уже не терять из виду. \"Раздай все, что имеешь, - говорил Он, - и следуй за мной. Люби ближнего своего, помогай бедным и прощай тем, кто тебя обидел\", и все такое прочее. Я простой хлебопек, но когда я слушал Его, то, скажу вам, родилась во мне удивительная радость и боль, - не знаю, как это объяснить: тяжесть такая, что хоть опускайся на колени и плачь, - и при этом так чудно и легко, словно все с меня спадает, понимаете, все заботы, вся злоба. Я тогда так и сказал двоюродному брату - эх, ты, лопух, хоть бы постыдился, все сквернословишь, все считаешь, кто и сколько тебе должен, и сколько тебе надо платить: десятину, налоги, проценты; роздал бы ты лучше бедным все свое добро, бросил бы жену, детей, да и пошел бы за Ним...

- Надо было потянуть за шнур, - подала за спиной голос Рита. - Знаешь, как работают жалюзи? Так примерно и здесь...

А за то, что Он исцеляет недужных и безумных, за это я тоже Его не упрекну. Правда, какая-то странная и неестественная сила у Него; но ведь всем известно, что наши лекари - шарлатаны, да и римские ничуть не лучше наших; денежки брать, это они умеют, а позовите их к умирающему только плечами пожмут да скажут, что надо было звать раньше. Раньше! Моя покойница жена два года страдала кровотечением; уж я водил-водил ее по докторам; вы и представить себе не можете, сколько денег выбросил, а так никто и не помог. Вот если б Он тогда ходил по городам, пал бы я перед Ним на колени и сказал бы: Господи, исцели эту женщину! И она дотронулась бы до Его одежды - и поправилась бы. Бедняжка такого натерпелась, что и не расскажешь... Нет, это хорошо, что Он исцеляет больных. Ну, конечно, лекаришки шумят, обман, мол, это и мошенничество, надо бы запретить Ему и все такое прочее; да что вы хотите, тут столкнулись разные интересы. Кто хочет помогать людям и спасать мир, тот всегда натыкается на чей-нибудь интерес; на всех не угодишь, без этого не обходится. Вот я и говорю - пусть себе исцеляет, пусть даже воскрешает мертвых, но то, что Он сделал с пятью хлебами - это уж нехорошо. Как хлебопек, скажу вам - большая это была несправедливость по отношению к хлебопекам.

Марк не слышал слов. Он глядел прямо перед собой, на узенькую полоску подоконника, приютившую глиняный горшочек. Желтый, невзрачного ростика цветок смотрел на него вполуприщур, осуждающе. Надвигающаяся ночь практически смежила слабые лепестки, и все-таки на короткие секунды растение нашло в себе силы переиграть природу. Выстрел отгремел и стих. Контуженный, Марк туповато наблюдал, как трепетные солнечные лоскутки медленно смыкаются. ЗОВ дошел до адресата. Адресат наконец-то прозрел.

***

Вы не слыхали об этих пяти хлебах? Странно; все хлебопеки из себя выходят от этой истории. А было, говорят, так: пришла к Нему большая толпа в пустынное место, и Он исцелял больных. А как подошло к вечеру, приблизились к нему ученики Его, говоря: \"Пусто место сие, и время позднее. Отпусти людей, пусть вернутся в города свои, купят себе пищи\". Он тогда им и говорит: \"Им нет нужды уходить, дайте вы им есть\". А они Ему: \"Нет у нас здесь ничего, кроме пяти хлебов и двух рыб\". Тогда Он сказал: \"Принесите же мне сюда\". И, велев людям сесть на траву и взяв те пять хлебов и две рыбы, взглянул на небо, благословил их и, отламывая, стал давать хлеб ученикам, а они - людям. И ели все и насытились. И собрали после этого крошек - двенадцать корзин полных. А тех, которые ели, было около пяти тысяч мужей, не считая детей и женщин.

Всю последующую жизнь Марка можно было бы окрестить одним словом: обман. До сих пор к подобным фокусам он прибегал достаточно редко - не оттого, что слыл честным и стремился всячески поддержать славу такового, а потому, что не располагал тем, чем чаще всего дорожат, ради чего, собственно, и прибегают к лжи. Абсолютная честность и абсолютная черствость - по сути одно и то же. Опекают и врут - любящие и жалеющие. Правду-матку - всегда режут. Ножами и скальпелями.

Согласитесь, сосед, ни одному хлебопеку не придется этакое по вкусу, да и с какой стати? Если это войдет в привычку, чтобы каждый мог насытить пять тысяч людей пятью хлебами и двумя рыбками - тогда хлебопекам по миру идти, что ли? Ну, рыбы - ладно; сами по себе в воде водятся, и их может ловить всякий сколько захочет. А хлебопек должен по дорогой цене муку покупать и дрова, нанимать помощника и платить ему; надо содержать лавку, надо платить налоги и мало ли что еще, так что в конце концов он рад бывает, если останется хоть какой-нибудь грош на жизнь, лишь бы не побираться. А Этот - Этот только взглянет на небо, и уже у Него достаточно хлеба, чтобы накормить пять или сколько там тысяч человек! Мука Ему ничего не стоит, и дрова не надо невесть откуда возить, и никаких расходов, никаких трудов конечно, эдак можно и задаром хлеб раздавать, правда? И Он не смотрит, что из-за этого окрестные хлебопеки теряют честно заработанные деньги! Нет, скажу я вам, это неравная конкуренция, и надо бы это запретить Пусть тогда платит налоги, как мы, если вздумал заниматься хлебопечением! На нас уже наседают люди, говорят: как же так, экие безбожные деньги вы просите за паршивый хлебец! Даром надо хлеб раздавать, как Он, да какой еще хлебушек-то у Него - белый, пышный, ароматный, пальчики оближешь! Нам уже пришлось снизить цены на булочные изделия; честное слово, продаем ниже себестоимости, лишь бы не закрывать торговли; но до чего мы этак докатимся - вот над чем ломают себе голову хлебопеки! А в другом месте, говорят, Он насытил четыре тысячи мужей, не считая детей и женщин, семью хлебами и несколькими рыбами, но там собрали только четыре корзины крошек; верно, и у Него хуже дело пошло, но нас, хлебопеков, Он разорит начисто. И я говорю вам: это Он делает только из вражды к нам, хлебопекам. Рыбные торговцы тоже кричат, - ну, эти уж и не знают, что запрашивать за свою рыбу; рыбная ловля далеко не столь почетное ремесло, как хлебопечение.

Послушайте, сосед: я старый человек и одинок на этом свете; нет у меня ни жены, ни детей, много ли мне нужно. Вот на днях только предлагал я своему помощнику - пусть берет мою пекарню себе на шею. Так что тут дело не в корысти; честное слово, я предпочел бы раздать свое скромное имущество и пойти за Ним, чтобы проповедовать любовь к ближнему и делать все то, что Он велит. Но раз я вижу, как Он враждебно относится к нам, хлебопекам, то и скажу: \"Нет, нет! Я, как хлебопек, вижу - никакое это не спасение мира, а просто разорение для нашего брата. Мне очень жаль, но я этого не позволю. Никак нельзя\".

Первую порцию лжи получила смуглоликая Рита. Вторую Вероника. Что-то ей надо было объяснить насчет подзатянувшейся прогулки, но объяснение напрашивалось столь чудовищно недостоверное, что Марк обошелся импровизацией на тему давних однокашников, таким образом добившись правдоподобия там, где им и не пахло. Впрочем, за особенной правдоподобностью он и не гнался. Он изложил версию, она ее приняла. И оба легли, обнявшись, делая вид, что засыпают. Но не спал однако ни тот, ни другой. Марк стыдился собственной лжи и упивался мгновениями прозрения. Вероника переживала \"первую\" измену и пыталась постичь, какой же вывод обязана сделать опытная и неглупая женщина. В путанное объяснение Марка она однозначно не поверила. Женская интуиция исподволь била тревогу, Вероника лихорадочно отыскивала выход. Марк же продолжал думать о цветке, еще об одном одиночестве, внезапно слившимся с его собственной тоской.. Он заново воспроизводил в памяти дрожащие от напряжения полуразведенные лепестки, вспоминал силу, плеснувшую в сознание и показавшуюся ему грохочущим выстрелом.

Конечно, мы подали на Него жалобу Ананию и наместнику зачем нарушает цеховой устав и бунтует людей. Но вам самому известно, какая волокита в этих канцеляриях. Вы меня знаете, сосед; я человек мирный и ни с кем не ищу ссоры. Но если Он явится в Иерусалим, я стану посреди улицы и буду кричать: \"Распните его! Распните его!\"

1937

Очень часто мысли людей текут не в параллель. От этого все беды, но от этого и вся красота людских умопостроений. Каждый несет и волочет свой особый кирпичик, - формы дворцов и воздушных замков рознятся. И нет, не было и не будет единой упрощенной истины. В золоченых туфельках, обнаженной и недоступной, богиня Истина вынуждена шагать по канату, натертому мылом, соскальзывая иногда вправо, иногда влево, но всегда вниз.

Любить женщину - это понятно. Любить детей - тем более. Многие любят собак, хомячков, кошек. Но что можно сказать о чувстве к безгласному камню, кусочку дерева или земли? То есть, в определенной мере фетишизм всегда был присущ людям, но лишь в тех случаях, когда подразумевалась какая-либо отдача. Деньги, золото, меха, амулеты... Собственно, в неравнодушии к цветам заложена та же знакомая всем формула: \"люблю за то, что они...\" Да, разумеется, цветы красивы, они приятно пахнут, за это их можно любить. А не за это?..

Исключите корысть из пламенных чувств - и что останется? Склонитесь ниже, вглядитесь повнимательнее, - ведь что-то должно остаться!

Кстати, медики причисляют к фетишизму даже половое извращение. Интересно, что они подразумевают под любовью к живому?

***

Странная это была жизнь.

Живя с Вероникой, Марк надеялся, что рано или поздно произойдет излечение. В дружбе с Вероникой чувствовалось нечто незыблемое и прочное, стоящее двумя ногами на реальной почве. К Рите же он ходил исключительно ради цветка.