Ярослав Гашек



Дело государственной важности

Его высочество владетельный князь Оксенгаузен впал в слабоумие настолько явное, что это заметили даже его министры, которые и сами отнюдь не были титанами ума. Не станем рассказывать о том, как долго кабинет министров обсуждал этот вопрос, ходил, как говорится, вокруг да около, пока решился признать, что его высочество князя Аладара XXI постигло умственное расстройство, которое нельзя характеризовать иначе, как полным маразмом, и что он больше неспособен управлять княжеством. Только министр двора был в душе не согласен с этим заключением, но не стал возражать, опасаясь, как бы, коллеги, чего доброго, не объявили идиотом и его — в доказательствах не было бы недостатка, — и потому проголосовал вместе со всеми; решение было вынесено единогласно.

Для того чтобы установить регентство, нужно было эту догадку не сведущих в медицине лиц подкрепить свидетельством врача-специалиста. Премьер-министр взял на себя нелегкую миссию поговорить с придворным лейб-медиком его высочества. Вызвав медика к себе, он сказал:

— Дорогой господин медицинский советник, я пригласил вас, чтобы обсудить состояние здоровья его высочества. Мои коллеги того мнения, что несомненные и богатые душевные дарования нашего высокородного князя в последнее время…

— …развиваются сверх всяких ожиданий?.. Вы совершенно правы, ваше превосходительство!,.

— Вы угадали мою мысль, господин медицинский советник. Эти редкостные дарования его высочества развиваются не только сверх всяких ожиданий… но и в совершенно неожиданном направлении… гм… гм… Одним словом, все это просто поразительно. Вчера я имел честь сопровождать его высочество на прогулке. По дороге нам попались силки, расставленные птицеловом. Его высочество стал расспрашивать меня об их устройстве. Я объяснил ему, что птицы прилипают к веткам, намазанным клеем, и так попадают в руки птицелову. Его высочество со свойственной ему благосклонностью выслушал мои объяснения, а o потом соизволил осведомиться: «А что, если прилипнет сам птицелов? Тогда он попадет в лапки к птичкам?»

— Гени-аль-ная острота! Гениальная! — смеясь, воскликнул лейб-медик. — Вот видите, ваше превосходительство, его высочество становится все остроумней?

«Этот тип тоже впал в слабоумие», — подумал премьер-министр и не стал больше задерживать лейб-медика.

Неторопливо шагая восвояси, лейб-медик размышлял о том, что означает этот разговор. Премьер-министр как будто недоволен его ответом… Что же нужно премьеру? Лейб-медика вдруг осенило: да, да, несомненно! Эти люди замышляют что-то против его высочества. Они хотят, чтобы он, лейб-медик, дал неблагоприятное заключение о повелителе. Кто знает, что здесь готовится! А что, если после Турции и Португалии пришел черед и Оксенгаузену? И это министры его высочества! Но он, лейб-медик, раскроет их гнусный заговор. Он изобличит их!

На другой день лейб-медик узнал, что в Оксенгаузен прибыл из Берлина знаменитый невропатолог, профессор Гшейдтле, и был принят в личной аудиенции князем, а после этого имел долгую беседу с премьер-министром. Лейб-медик решил идти ва-банк. Он надел парадную форму и отправился с визитом к приезжей знаменитости.

— Как жаль, — сказал он после нескольких приветственных фраз, — что мы такому прискорбному обстоятельству обязаны знакомством с вами, уважаемый профессор. Профессор посмотрел на лейб-медика с удивлением, но потом сказал:

— Ах да, вы ведь личный врач его высочества и, конечно, в курсе событий. Поистине это весьма огорчительно. Но что поделаешь! Его высочество безнадежен. Я полагаю, что ваш и мой диагноз совпадают: о выздоровлении не может быть и речи. Его высочество по воле божьей навсегда останется слабоумным. Править княжеством он, конечно, неспособен. Или вы иного мнения?

— О нет, отнюдь нет, уважаемый профессор, — ответил лейб-медик, у которого даже дыхание перехватило. — А как долго наша столица будет иметь честь видеть вас в своих стенах?

— Я уезжаю сегодня вечером, господин медицинский советник.

Но вечером профессор не уехал. Когда он уже садился в экипаж, кто-то положил ему руку на плечо и арестовал именем закона.

— За что? — недоумевал профессор,

Мураками Харуки

— За оскорбление достоинства его княжеского высочества, которое вы допустили в разговоре с лейб-медиком. И бедняга профессор был посажен в тюрьму. Прокуратура, восхищенная своей распорядительностью, не скрывала случившегося от жителей города. Прокурор явился к министру юстиции с докладом. Когда он повторил злополучную фразу профессора о слабоумии князя, министр прервал его гневным возгласом:

Рвота

— Скажи он это о вас и о лейб-медике, это была бы самая бесспорная истина в мире!

Харуки Мураками

Прокурор вернулся от премьера в полном недоумении. Кабинет министров собрался на экстренное заседание и констатировал, что внутриполитическая обстановка сильно осложнилась.

РВОТА

— Не можем же мы на основании отзыва одного профессора отправить его высочество на покой, —сказал премьер. — Нужны заключения других ученых. Но если они признают, что князь здоров, то оскандалимся мы. Если же они решат, что его высочество — идиот, придется упечь в тюрьму другого осла — лейб-медика, а иначе весть о его диагнозе распространится по всей стране. Что же, спрашивается, делать?

— Надо избавиться от лейб-медика.

Он был из тех немногих, кто обладает уникальной способностью долгие годы, не пропуская ни дня, подробно записывать все, что бы с ними ни происходило; именно поэтому он смог очень точно сказать, когда началась и когда прекратилась его странная рвота. Впервые его вырвало 4 июня 1979 года (солнечно), и перестало рвать 15 июля того же года (пасмурно). Несмотря на молодость, он считался неплохим художником-иллюстратором, и как-то раз мне довелось сделать с ним на пару рекламный макет по заказу одного журнала.

— Легко сказать. А как?

Как и я, он коллекционировал старые пластинки, а кроме того - обожал спать с женами и любовницами своих друзей. Был он на два или три года моложе меня. И к моменту нашей встречи действительно успел переспать с любовницами или женами очень многих друзей и знакомых. Частенько он просто приходил к кому-нибудь в гости и, пока хозяин бегал за пивом или принимал душ, успевал позаниматься сексом с хозяйкой. О подобных случаях он рассказывал с особенным вдохновением.

- Секс второпях, доложу я вам, - страшно занятная штука! - говорил он. - Выполнить все, что нужно, почти не раздеваясь, и как можно скорее... Б_льшая часть человечества сегодня старается этот процесс только продлить, вы заметили?

— Давайте посадим его в тюрьму, — предложил министр юстиции.

— За что?

Я же вижу особый смысл в том, чтобы время от времени стремиться и в обратную сторону. Слегка меняется взгляд на привычные вещи - и целое море удовольствия!..

— Вот еще! Уж если нам надо кого-нибудь посадить, повод всегда найдется.

Разумеется, подобный сексуальный tour de force не занимал его воображения целиком; в размеренно-неторопливом, солидном половом акте он также находил высокий смысл. Как угодно - лишь бы все это происходило с любовницами или женами его друзей.

— Вызовем его сюда.

- Только вы не подумайте - планов отбить жену или еще каких дурных помыслов здесь нет и в помине! Наоборот: в постели с чужой женой я становлюсь очень ласковым, домашним - как бы членом их же семьи, понимаете? Ведь, в конце концов, это просто секс и ничего больше. И если не попадаться, то никому, совершенно никому от этого не плохо...

— Это идея!

- И ты ни разу не попадался? - спросил его я.

Но посланный вернулся ни с чем. Лейб-медик велел передать, что считает кабинет министров сборищем заговорщиков и государственных изменников и не желает с ними разговаривать. Министра юстиции это привело в восторг.

- Нет, конечно! О чем говорить... - ответил он с каким-то сожалением в голосе. - Связи такого рода в принципе не разоблачаются - если, конечно, сам себя не выдашь. Всего-то нужно - не терять головы, не делать идиотских намеков и не строить таинственных физиономий у всех на виду... А главное с самого начала четко определить характер ваших отношений. Дать ей понять, что все это - только игра, благодаря которой можно полнее выразить вашу взаимную симпатию. Что никакого продолжения не последует, и что ни одна живая душа от этого не пострадает. Как вы понимаете, объяснять все это приходится в более иносказательных выражениях...

— Вот он и попался! — воскликнул он. — Этого мне и нужно! Разве не оскорбление его высочества — утверждать, будто князь может почтить своим доверием изменников и заговорщиков? В тот же день лейб-медик был посажен в тюрьму и даже оказался в камере по соседству с берлинским профессором.

Мне было трудно поверить, что подобое \"ноу-хау\" безотказно срабатывало у него всегда и везде. Тем не менее, он не походил на любителя прихвастнуть ради дешевой славы - и поэтому я допускал, что, возможно, так все и было.

Само собой разумеется, что эти два ареста стали величайшей сенсацией в столице. Кабинет министров развил бешеную деятельность: он разослал телеграфные приглашения различным медицинским светилам, которые могли бы дать заключение об умственных способностях Аладара XXI. Но светила, прочтя в газетах о том, что произошло в княжестве Оксенгаузен, воздержались от поездки, решив, что это попросту ловушка, чтобы заманить новых людей и арестовать их под предлогом оскорбления высочества.

- Да в большинстве случаев женщины сами стремятся к этому! Почти все эти мужья и любовники, они же мои же друзья, - гораздо круче меня. Кто манерами, кто мозгами, кто размерами члена... Но я вам скажу: женщине все это до лампочки!

Кабинет министров был в отчаянии, а князь день ото дня дурел. Прошла неделя. Его высочество уже нельзя было выпускать из тесного круга самых близких людей, ибо и постороннему стало бы ясно, в каком он состоянии.

Спустя две недели кабинет министров снова собрался обсудить положение. Министр иностранных дел доложил о безуспешных переговорах с заграничными медицинскими светилами, присовокупив, что таким путем ничего сделать не удастся. Премьер-министр подумал и сказал:

Чтобы стать ее партнером, достаточно быть в меру здравомыслящим, нежным, чувствовать ее в мелочах - и все о\'кей. Женщине действительно нужно одно - чтобы кто-то вышел, наконец, из статичной роли мужа или любовника и принял ее такой, какая она есть. Хотя, конечно, внешние мотивации - зачем ей все это - могут быть очень разными...

— А нужно ли, собственно, что-нибудь делать?

- Например?

— То есть как так?

- Ну, например, отомстить мужу за его \"подвиги\" на стороне. Или развеять скуку однообразной жизни. Или же просто доказать самой себе, что, кроме мужа, ею еще могут интересоваться другие мужчины... Такие нюансы я различаю сразу - достаточно посмотреть ей в глаза. И никакого \"ноу-хау\" здесь нет. Скорее, тут какая-то врожденная способность. Одни умеют, другие нет...

— Наш венценосный князь впал в слабоумие, это факт. Но этот факт уже не нов, а в княжестве все идет своим порядком Разница лишь в том, что его высочество не занимается государственными делами. А разве так уж нужно, чтобы он занимался?

У него самого постоянной женщины не было.

Никаких светил в Оксенгаузен больше не приглашали. Его высочество Аладар XXI остался князем Оксенгаузенским.

Как я уже говорил, мы оба были заядлыми меломанами, и время от времени обменивались старыми пластинками. И он, и я собирали джаз шестидесятых-семидесятых годов, но вот в географии этой музыки наши вкусы едва уловимо, но принципиально расходились. Я интересовался белыми джаз-бэндами Западного Побережья, он собирал, в основном, корифеев мэйнстрима вроде Коулмэна Хоукинс или Лайонела Хэмптона. И если у него появлялось, скажем, \"Трио Питера Джолли\" в закатке фирмы \"Викт_р\", а у меня - какой-нибудь стандарт Вика Диккенсона, то очень скоро одно обменивалось на другое к великой радости обеих сторон. После этого весь вечер пилось пиво, ставились очередные пластинки, и за дебатами о качестве дисков и достоинствах исполнителей совершалось еще несколько удачных \"сделок\".

О своих странных приступах рвоты он рассказал мне в конце одной из наших \"пластиночных\" встреч. Мы сидели у него дома, пили виски и болтали о чем попало.

Вначале - о музыке, потом - о виски, ну а болтовня о виски уже перетекла в просто пьяную болтовню.

- Однажды меня рвало сорок суток подряд! - сообщил он мне. - Ежедневно - ни дня передышки. Да не с перепою, и не от болезни какой-нибудь; здоровье - в полном порядке. Просто так, безо всякой причины желудок раз в день выворачивало наизнанку. И так - сорок дней, представляете? Сорок! Чуть с ума не сошел...

Впервые его вырвало четвертого июня в восемь утра. Однако в тот, самый первый раз особых претензий к рвоте у него не возникло. Поскольку до этого он весь вечер накачивал желудок виски и пивом - вперемешку и в больших количествах. И потом занимался сексом с женой одного из своих друзей. Потом - то есть, в ночь на четвертое июня 1979 года.

Поэтому когда наутро он выблевал в унитаз все, что съел и выпил накануне, это показалось ему совершенно естественным - дескать, всякое в жизни бывает.