У Карины был день рождения. Гости собрались у нее дома. Жила Карина в тех жутких кирпичных дворах, что расположены вокруг тюрьмы «Кресты». В ее комнате были огромные окна. При ярком свете все чувствовали себя глупо. На низком столике стояло несколько бутылок красного вина и лежали бутерброды. Терпеть не могу такие вечеринки. Сперва даже думал выпить немного и уйти. Но потом стемнело, лишние люди исчезли, на стол выставили водку. Я остался.

К полуночи возникла идея сходить потанцевать. Карина настаивала на клубе «Wild Side». Она была именинницей, никто не спорил. В машине она сидела у меня на коленях. Ровно мне в лицо упиралась отличная круглая грудь. Я что-то пил из горлышка и иногда с ней целовался. Вообще-то у нас были не те отношения, но так уж выходило. Машину подбрасывало, и я хватался за Карину руками. Сразу под тонкой тканью начиналось жаркое, желанное тело.

Кроме нас, в машине сидели еще две пары. Гитарист малоизвестной группы с журналисткой из «Московского Комсомольца». Плюс двое испанцев. Парни взасос целовались между собой. Еще дома я спросил, гомосексуалисты ли они. Ответили они разом, как в армии. Один сказал: «Да!», а второй: «Нет!» По-русски они почти не говорили. Их грозное испанское «тр-р-р-р-хр» перетекало в стеклянное «эль-ль-ль». Парни были красивые, смуглые, с черными ресницами. Тропические и порченые, как лежалые бананы.

С яркого и шумного проспекта Газа мы свернули на набережную Бумажного канала. Пахло мокрой грязью и древесной корой. Возле парадных на веревочках сушилось белье. Неподалеку от входа в клуб блевал военный в форме. Зайдя, я приобнял Карину за талию. Она смеялась и прижималась ко мне.

В баре мы купили водки с апельсиновым соком. Мне хотелось, чтобы она была пьяна.

— С днем рождения!

— Спасибо!

Чтобы расслышать друг друга, приходилось наклоняться и почти орать. Помимо бара, в «Wild Side» имелся танцпол. Там было так тесно, что музыканты упирались грифами гитар в противоположную стену. В общем, так себе местечко. В туалете на двери не было задвижки.

— Ну, чего ты молчишь?

— Чего тебе сказать?

— Такая симпатичная — и молчишь. Скажи хоть чего-нибудь.

— О чем?

— Не знаю. Скажи о любви.

Идиоту понятно, что означают такие диалоги. Завтра нам предстоит проснуться в одной постели. Может быть, я стану хмуриться, мучиться и мечтать о моменте, когда за ней захлопнется дверь.

— О любви? Ну что ж... Послушай, если интересно.

Она была не из тех, кто на вопрос «как дела?» начинает рассказывать, как дела. Не знаю, с чего ее повело. Но она говорила... а я слушал.

Было время, и Карина училась в художественной школе. Каждое лето учеников вывозили на экскурсии. Педагоги старались, чтобы подопечные действительно понимали, что значит слово «искусство». Карина ездила в Москву, Прибалтику, по Золотому кольцу. Когда ей было тринадцать, класс отправился в Псковскую область изучать фрески тамошних монастырей. Наверное, уже тогда она была как сейчас... красивой... желанной. Одну из обителей реставрировали, большая часть помещений пустовала. Там-то, в монастыре, ее прямо в келье и изнасиловали двое пьяных монахов.

— Как монахов?

— Так. Монахов.

— Такого не бывает!

— Ты думаешь, я вру?

— Не рабочих? Не послушников? Именно монахов?

— Можно подумать, я в этом понимаю! Бородатые оба... Когда насиловали, балахоны свои черные задирали...

Мы помолчали. Блин!.. Все так удачно складывалось. Не с испанцами же ей было отсюда уходить! А теперь...

С утра я сидел в уличном кафе, возле Дома Журналистов. Был какой-то праздник. По Невскому маршировали военные оркестры. Мой столик был, как раб, цепью за ногу прикован к стене. От стаявшего снега на нем остались разводы серой грязи. У трубачей некрасиво раздувались щеки. Я пил «Коку» из бумажного стаканчика. Бедная девочка... Бедная девочка... Бедная девочка...

Карина была моделью. Она могла и работать на подиуме, и сниматься в рекламе. Хотя обычно девушкам достается что-то одно. Незадолго до дня рождения она ездила на показ в Лондон. Говорила, что ей заплатили ЦЕЛУЮ КУЧУ денег! Хвасталась, какие классные юбочки купила на Пикадили-Сёкес. Еще раньше ее лицо показывали в ролике знаменитого шампуня, который крутили по всем центральным каналам.

Когда модная москвичка Маша Цигаль привезла в «Continent» коллекцию «Фавориты Луны», Карину отобрали для показа из нескольких десятков претенденток. Перед показом я сидел в раздевалке на втором этаже клуба и таращился на гологрудых моделек. Они надевали на свои тела дорогие платья, выходили в зал и улыбались. Что за скользкие гады копошатся в их памяти? У них была тонкая кожа... смешные тонкие руки. Как могут они улыбаться? — мучался я.

Ухаживать за такой хрупкой... чистой девушкой... я не знал, с чего начать. Сперва пробовал приглашать Карину на концерты. Например, мы сходили на английских панк-рокеров «The Exploited». Как известно, концерт кончился большой кровью. Прямо в зале омоновцы в касках и бронежилетах атаковали толпу панков. Тех, кто падал, тут же затаптывали и, целясь в голову, били дубинками.

— Что они делают?! Это же люди!

В ее глазах стояли красивые слезы. Я удивился... как-то радостно удивился. Обычно такие чистенькие, ухоженные девушки не сочувствуют пьяным гребнястым подонкам. Ну и что, что она модель? Мы могли бы быть парой... неплохой парой. После концерта мы вместе с группой поехали в «Fish Fabrique». Англичане вертели бритыми башками и звенели вдетыми в ноздри цепочками. Выпив пару кружечек, я спросил, не выйдет ли Карина за меня замуж?

— За тебя? Да ты что!

— Не выйдешь?

— Чего в тебе хорошего? Без конца пьешь. Денег нет.

— Почему «без конца»? Неужели во мне нет вообще ничего хорошего?

— Сам-то как думаешь?

Я задумался. Действительно задумался.

— Иногда дома... один... я слушаю радио... и танцую... ну, знаешь?.. перед зеркалом... как будто певец — это я... получается ничего.

Она громко рассмеялась:

— Это все?!

Я постоянно думал о ней. Хотя бывало, что, напиваясь, спал с какими-то девушками. Они казались мне некрасивыми и дурнопахнущими. Допускаю, что был несправедлив. Я трогал их тела, зажмуривался, и перед глазами вставала одна и та же картина. Распахивается дверь... бородач в черном глядит в испуганное детское лицо... стадо носорогов выбегает из-под подола его одежды... интересно, они насиловали ее одновременно или по очереди?.. темный ужас заглядывал в мои зрачки. Одна из девиц сказала потом, что такого накала не помнит за всю предыдущую практику. Я чувствовал только вину. Я не имел права думать об ЭТОМ. Впрочем, все равно думал.

В другой раз Карина попросила сводить ее на шоу группы «Несчастный Случай». Концерт оказался похожим на цирковое представление. Шестеро дядек в пиджаках строили дурацкие рожи, рассказывали анекдоты и в паузах между песнями отвечали на записки. По залу бродили дети и трезвые толстые девушки. Когда все кончилось, мы решили погулять. Скоро я не выдержал и все-таки купил себе пива.

Фонари на Троицком мосту напоминали кулак с неприлично вытянутым средним пальцем. Зима уже кончилась, а весна еще не началась. Возле Михайловского замка бродили хихикающие парочки. Все ждали полуночи. Именно в полночь в окне опочивальни должен был проплыть Павел Первый в буклях и треуголке. В Фонтанке между льдинами чернела весенняя вода. Льдины грубо, по-мужски наваливались на ее податливое тело.

По дороге я покупал себе все новое пиво. Возле Аничкова дворца Карина замерзла окончательно. Когда-то в этом здании устраивались роскошные балы. Мужчины надевали обтягивающие брючки, сквозь которые, просвечивали их длинные толстые члены. Я зажмуривался и вспоминал, что в мусульманских странах за изнасилование положена кастрация.

Погода напоминала нарыв, который не может прорваться. Все отсырело, почернело, набрякло... весна не начиналась. Позвонив как-то, Карина сказала, что устала от этого гнилого города. Не хочу ли я съездить с ней на дачу к приятелям? С трех раз угадайте, хотел ли я!

Добираться предстояло на нескольких машинах. Встретиться договорились у Финляндского вокзала. Был вечер пятницы. Мы вдвоем приехали раньше, замерзли и бегали греться в метро. Я спрашивал, кто будет еще? Карина отвечала, что так... модели... пара ее подружек... они танцуют в клубах стриптиз... просто всем надоела эта погода... не парься, тебе понравится.

Подъехавшая машина показалась мне очень дорогой. Парень, вышедший из-за руля, вызывал смутные ассоциации с мобильной телефонной связью. Черт бы побрал этих моделей! Он пожал мне руку и открыл багажник. Я бросил внутрь рюкзак. В багажнике стояло два ящика пива и россыпью лежали большие водочные бутылки. Они были похожи на только что выловленных форелей. Всю дорогу Каринины приятели смеялись и громко обсуждали незнакомых мне людей со странными фамилиями. Я молчал. Сидеть было тесно и неудобно. По дороге я выпил несчетное количество алкоголя. Пили, впрочем, все, включая водителя.

Остальные машины были не дешевле нашей. Когда мы подъехали, они, как зебры на водопое, уже толкались перед крыльцом. В доме горел камин и орал телевизор. На кухне девушки крупными кусками строгали мясо. Кому принадлежал дом, я так и не понял. Он был трехэтажный, с кирпичными стенами. На первом этаже имелись баня и гараж. На втором, помимо комнат и камина, была застекленная веранда. На третий этаж я забрался только утром следующего дня. Там было холодно. Посреди комнаты накануне кого-то вырвало. Еще там стоял огромный диван со следами инея и недавней спермы.

У молодых людей были римские торсы и крепкие челюсти. Переспи с таким — родишь минимум тройню. Девушки, кроме Карины, были какие-то... с попами... не люблю таких. Чем в компании девушек и алкоголя можно заниматься на природе? Уже через час все орали, бродили по комнатам, натыкались на стены и, стаскивая одежду, танцевали.

Была ночь. Я пытался разговаривать с кем-то о музыке. Собеседник постоянно терял нить. Он предложил заняться армреслингом и чуть не отломил мне руку. Я попробовал обидеться. Никому не было до меня дела. Кто-то кричал, что пора топить баню. Девушки выходили из дальних комнат, щурились на яркий свет и тут же тянулись к алкоголю. Высоченный горбоносый парень повторял:

— Слушай, чего ты лезешь? Это же я нажрался, а не ты, так? Ну и чего ты лезешь? Не нажрался — так и не лезь, понял?

Я стоял на крыльце. Судя по сугробам, гостям было лень бежать двадцать метров до деревянной кабинки. Интересно, что я здесь делаю? Я вернулся в дом. Карины не было ни за столом, ни на веранде. Пару раз я чуть не упал.

Она обнаружилась в самой дальней комнате. Там были обитые деревом стены и минимум мебели. На экране телевизора извивались и причитали: «Дас ист фантастиш... Дас ист...» На кровати были набросаны обнаженные фигуры. Она тоже была голой. На скулах у Карины расплывались пунцовые алкогольные цветы.

Я успел услышать краешек ее фразы, которая начиналась со слова «Мальчики!..». Рядом с ней лежал мохнатоногий блондин. Пах он прикрывал большим зеркалом, по которому ползали белые червяки кокаина. А может, чего-нибудь подешевле, откуда мне знать? Все вместе — черное зеркало, белый порошок — напоминало Млечный путь. Астроном-Карина наклоняла к нему красивое лицо.

Дальнейшее вспоминается пунктирно. Прилавок сельского магазина. Тротуар на Литейном, о который я поцарапал коленку. Когда Карина наклонялась к мохнатоногому, ее большая загорелая грудь была похожа на раздавленную грузовиком кошку. Мальчики! Ебнйврот! Я пытался проглотить какую-то редкую алкогольную гадость... а через мгновение оказался дома. Забинтованная рука... ее длинные теплые ноги... дождь в подоконнике.

Мне хотелось ее поцеловать. Карина подставляла губы, но ничего не получалось. Из-под одеяла торчали бедро и кусочек плоского живота. Выглядело это как плейбоевский постер. Я перекатился на бок. Сморщился, задев левую руку.

— Доволен?

Для дебюта секс вышел грубоватым. Наверное, я слишком долго боялся ее чистого тела, чтобы потом взять и сразу перестроиться. Квартира была настолько пуста, что я слышал, как в кухонную раковину падают капли. Я встал и включил телевизор. А уже через мгновение мы переспали еще раз.

Потом за окном стало темнеть. Свет мы не зажигали, и от этого казалось, что все предметы в комнате, глядя на меня, кривят губы. Остановиться я так и не смог, а она не сопротивлялась. В паузах мы много курили. Иногда я переключал программы. По-моему, слов не было вообще. Только один раз она сказала, что зря мы спим без презерватива.

Я боялся, что она уедет. Совсем вечером я начал говорить, что наложенные на запястье швы болят просто страшно. На самом деле левой руки я почти не чувствовал. Каринина одежда была разбросана по полу. Ночью я несколько раз бережно поворачивал ее на бок. Она пыталась проснуться и лечь, чтобы мне было удобнее.

— Ничего... Лежи... Я сам...

Кровать скрипела и билась о стену, за которой спали родители. Мне было плевать. То ли от потери крови, то ли после двухнедельного запоя меня потряхивало. Желудок напоминал раненую бабочку.

Утром мы вместе принимали душ. Я целовал ее кожу, но она шептала: «Погоди... Да погоди ты!..» Одеваясь, она спросила, не сходить ли нам погулять?.. как я себя чувствую?.. и я пошел занимать у отца денег. Глаза у него под очками были похожи на экран стереокинотеатра. Если бы я попросил не денег, а скальп, наверное, он просто стащил бы его с головы и протянул мне. Отдавая купюры, отец спросил, не болит ли рука и еще — во сколько я приду?

Карина старательно обходила лужи. Друг на друга мы не смотрели.

— Надо тебе это было?

— Надо.

— Зачем? Ты хотел переспать?

— Нет. Совсем не из-за этого.

— Не нужно было нам сейчас спать.

— Почему?

— Сейчас — не стоило.

— А с ними ты спала?

— Откуда взялась эта дурацкая идея?

— Я все видел.

— Что ты видел?

— Ты сидела голая.

— Ну, сидела.

— Почему ты сидела голая?

— Что здесь такого? Мы модели, понимаешь? Они видели меня голой сто тысяч раз.

— Ты спала с ними?

— О боги! С кем я должна была спать? Что за паранойя? Я приехала туда с тобой!

— Приехала со мной. Да. А с кем ты спала?

— Упф! Разумеется, в своей жизни я с кем-то спала!

— С кем именно?

— Перестань!

Мы помолчали. Прошли мимо весеннего Спаса-на-Крови.

— Ты не имела права так поступать.

— О БОГИ! Как — «так»?!

Что я мог ответить? Как я мог объяснить, что девушки — это... что с ними нельзя ТАК... их тело... их смешное, беззащитное тело принадлежит не только им... что я могу умереть, если кто-то просто неуважительно прикоснется к ней... боюсь оставить на ее коже отпечатки пальцев... не верю, что достоин... а она сидела там... далеко отставив в сторону красивое бедро... и я видел... то, что нельзя видеть... что, проходя теперь мимо церквей, я чувствую удар током... что слова «монах»... «ряса»... наполняют меня черным ужасом... ЧТО Я МОГ ОТВЕТИТЬ, ЕСЛИ ОНА НЕ ПОНИМАЕТ?

Небо выглядело как моя давно нестиранная наволочка. В переходе возле Гостиного Двора женщины в турецких куртках продавали домашних животных. Круглоглазые котята тыкались носами в грязные пальцы хозяек. В коробках из-под бананов копошились щенки.

Карина остановилась и заулыбалась.

— Какие хорошенькие!

— Ага.

— Я бы купила таксу. А ты?

— Зачем тебе такса?

— Смотри, какие хорошенькие.

— Где ты будешь ее держать?

— Это будет наша такса. Жить она будет у тебя.

Вы когда-нибудь чувствовали себя зомби? Мне хотелось водить Карину в клубы и поить ее алкоголем, а неизвестно, дадут ли родители еще денег. Но она произнесла эти слова, и я начал выгребать купюры из кармана. Это будет НАША такса!

Щенок извивался у меня в ладони, как червяк. Пугаясь и вздрагивая, нюхал грязный бинт на запястье. Сто граммов моей теплой собственности. Потом мы гуляли. Таксенок свернул длинное тельце и уснул в моих руках. Карина пальцем гладила его круглую голову.

— Ты сегодня останешься?

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Как ты думаешь?

— Понимаешь... Нам на самом деле не стоило сейчас спать.

— Почему?

— Я могу остаться... но...

— Что?

— Да нет. Ты не думай. Если надо, я останусь.

— Что-то не так?

— Я даже не знаю, обсуждают ли такое?

— Попробуй.

— Ты... У тебя... У тебя слишком большой член!

— Что?

— Ты сделал мне больно.

— Не понимаю.

— Ф-ф-фух! Тупица! Ты... С тобой невозможно спать! Отрастил себе... блин... гениальную гениталию!.. Там... В общем, как будто что-то порвалось. Понимаешь?

Она вздыхала и запиналась. Она просила подождать. Не трогать ее какое-то время. Хотя бы недельку, ладно? Моя принцесса... Хрупкая... Я сказал: «Конечно!» Неделя, две, полгода — я стану ждать, сколько потребуется! Мы можем вообще не спать до свадьбы! Она чмокнула меня и сказала, что я супер.

Швы я ходил снимать в поликлинику. После этого руку уже не бинтовал, а заклеивал пластырем. Разбитая правая тоже приходила в себя. Правда, внутри теперь что-то скрипело и пальцы больше не были такими гибкими, как раньше. Я щупал костяшки и чувствовал, что под кожей перекатываются острые осколки.

Несколько раз я заходил в редакцию. Коллеги сказали, что меня дожидается факс. Фирма с длинным названием приглашала на дегустацию виски «Chivas Reagal». Дистрибьюторы готовились массово вторгнуться на отечественный рынок. Для господ-журналистов было приготовлено несколько ящиков халявы. Специально ради дегустации из Шотландии должен был приехать специалист по питию висок, который обучит гостей своему искусству.

Я позвонил Карине.

— Бли-и-ин! Обожаю виски! Но у меня съемка!

— Отменить никак?

— В том-то и дело!

Я разговаривал по телефону, сидя в своей комнате. По паласу ползала наша такса. Щенок успел освоиться. Когда я приходил домой, он выбегал навстречу и махал похожим на морковку хвостом.

Карина попросила, чтобы я взял на дегустацию ее подругу Марину. С Мариной я был знаком, хотя и не очень. Конечно, лучше было пойти с кем-нибудь из приятелей, но я согласился. Ради светского мероприятия я нарядился в белый плащ. Он был старый и с двумя дырками. Я надеялся, что никто не заметит. Марину с ее бой-френдом я забрал на Загородном. У нее были темные глаза и такая же прическа, как у Карины. Она вообще была очень похожа на мою девушку. Парень носил очки с толстыми линзами и дурацкие ботинки. Звали его Евгением, Женей.

Дегустация должна была проходить в кафе «Сити», во дворе Капеллы. Водитель-зануда не разрешал мне курить в машине и что-то бубнил о поворотах, которые запрещены. Когда мы подъехали, я спросил, есть ли у моих компаньонов мелкие деньги расплатиться? Формулировка «мелкие деньги» очень помогает в таких случаях. Женя отвернулся к окну, а девушка сказала, что оставила кошелек дома. С собой — ну ни копейки!

В «Сити» оказалось два зала — побольше и поменьше. В маленьком стояли барная стойка и несколько столиков. Официантка спросила, не хотим ли мы чего-нибудь? Говорили вокруг в основном по-английски. Несколько краснолицых мужчин пили пиво. Спортивные иностранные женщины громко смеялись. Знакомых журналистов я не заметил. Марина спросила, чего у меня нового?

Она глядела на окружающих чуть-чуть свысока. Ей нравилось, что кафе дорогое и вокруг много иностранцев. Мы поболтали и выкурили по сигарете. Я рассказал вычитанный в газете анекдот. Марина легонько хлопнула Женю по спине.

— Не сутулься.

— Я не сутулюсь.

— Сутулишься! Выпрямись! Сжался, как крючок! Во-от! Другое дело! Запомни наконец, я не люблю, когда ты сутулишься!

Недавно мы с Кариной ходили к ним в гости. Я с ужасом наблюдал, как Марина давит своему парню прыщи. Из кожи ползли белые жирные столбики. Бедолага не спорил. У него было много прыщей. Не спят они, что ли? И почему девушкам так нравится это гнусное занятие?

Минут через двадцать свободных столиков не осталось. Краснолицые клонились к женщинам и, перекрикивая друг друга, говорили. Дым ел глаза. Я сходил к девушке с бэджем «Администратор» и спросил, почему не начинают и какова вообще программа.

— Ждем дегустатора. У мистера Уоллиша проблемы в аэропорту. Но, говорят, что он уже едет. Специально для нашего вечера мистер Уоллиш прилетел из Эдинбурга и сегодня же уедет обратно. Как только он приедет и переоденется, начнется дегустация. Минут тридцать пять — сорок. Потом угощение для гостей и прессы. Потом выступит фольклорный ансамбль.

Специалист по питию виски оказался тощим и суетливым мужчинкой. Он мимо нас проскочил в дальний зал, а еще через десять минут туда пригласили всех остальных. В зале стояли накрытые столы. Специалист переоделся в килт. Из-под него торчали рыжеволосые ноги. Лицом он напоминал тонкогубого сурка. По скулам разбегались малиновые капилляры. Они были похожи на карту еще не открытой реки.

Выяснилось, что краснолицые были членами петербургского землячества шотландских бизнесменов. Всего за столом расселось человек тридцать. Перед каждым стоял пластиковый подносик, а на нем располагались четырнадцать приземистых бокалов. В каждом на донышко был налит особый сорт виски. Слева направо цвет напитка становился темнее.

Было видно, что проводить посиделки вроде нашей для шотландца дело привычное. Остроты он заучил до автоматизма. Кроме того, мужчина действительно разбирался в предмете. Сперва он рассказал об истории и технологии изготовления напитка. Успевшие выпить по нескольку литров пива шотландцы кивали лобастыми головами и что-то бубнили, когда заходила речь о битве их предков со сволочными англичанами.

Потом специалист показывал слайды с видами шотландских озер. «Лох-Керрбасси... Лох-Брюгге... Лох-Клайм...» После слайдов началась дегустация.

— Возьмите первый бокал. Это наиболее легкий сорт. Понюхайте. Вам не кажется, что в запахе есть привкус лосося, копченного на можжевеловом костерке?.. Четвертый бокал. Данный сорт проходит несколько стадий перегонки и не менее трех лет выдерживается в дубовых бочках. Я советую немного разбавить его водой. Так вы сможете полнее ощутить вкусовую гамму... Бокал номер девять...

В качестве закусок на столах стояли вареные яйца и гренки. Напротив меня сидел молодой человек в строгом черном костюме. В руках он вертел радиотелефон. Закуски он сгребал так, что несколько яиц я отложил на тарелку и придвинул поближе к себе.

В каждом бокале было от силы по тридцать граммов шотландского зелья. Но уже к десятому бокалу я почувствовал, как сзади по шее бегают противные муравьи. Оттенки вкуса перестали ощущаться еще раньше. Голос шотландца доносился как бы со дна пустого ведра.

— Ну и, наконец, четырнадцатый сорт. Это гордость «Chivas Reagal». До сих пор мы дистрибьюировали его только в Штатах и UK.

Переводчик, молодой парень в свитере грубой вязки, хлебал из бокалов вместе со всеми. Несколько долгих секунд он прикидывал, как по-русски будет «Ю-Кей»? Сидевший справа от меня тип плевался в лицо собеседнику и объяснял, что его фамилия МакЛауд. Понимаешь? Как в фильме «The Highlander». Клан МакЛаудов, неужели не слышал? Собеседник потел набрякшими щеками и повторял: «Ай донт андестенд. В смысле, ай спик только рашен».

К моменту выхода в зал фольклорного ансамбля коротконогий МакЛауд уже порывался станцевать на столе. Потом побрел в туалет, упал и разбил лицо. Выступления ансамбля я, врать не буду, не запомнил. Все орали и звонко чокались. Парень с радиотелефоном, морща нос, хохотал. Мы познакомились и выпили из наставленных вокруг бутылок.

— Ты не помнишь? Это тот сорт, который пахнет лососем?

— Жопой он пахнет! Какая разница?

Еще за столом сидел американец. Откуда он взялся, я не заметил. У него был нависающий на брючный ремень живот и редкие черные волосы. На белой коже головы они казались ненастоящими. Я сходил в туалет. Там была очередь. Некоторое время я прикидывал, а не пописать ли в раковину? Когда я вернулся, Женя, поджав губы, слушал, как Марина смеется над тем, что говорит американец.

— Ты чего?

— Да нет. Все супер.

— Он к ней пристает?

— Хрен его знает. Я почти не понимаю, если честно. Вроде бы нет.

— Эй, мистер! Эта девушка пришла сюда с бой-френдом!

— Прекрати!

Американец не обиделся. Он в курсе. Они с Юджином уже познакомились. Я кивнул и подумал, какой я отличный парень... джентльмен. Потом снова выпил с радиотелефоном. Американец непонятным образом оказался рядом. Иногда я подливал виски ему в бокал. Напиток отвратительно пах самогоном. Я каждый раз мешал его с водой.

Американец спросил, как меня зовут. Он признался, что ему уже тридцать восемь. В родном Огайо у него есть жена и дети. Вроде бы две девочки. Уже взрослые. «За детей!» — сказал я. После следующего бокала я сказал, что работаю в газете. Сигаретная пачка, лежавшая на столе, сложно расплывалась в глазах.

— Марина очень красивая девушка.

— Однозначно!

— Она твоя подружка?

— Она подружка Жени.

— Это я знаю.

Мы выпили.

— Как русские ухаживают за девушками?

— Русские не ухаживают за девушками приятелей. Русские за такие вещи бьют в лицо.

— Это я знаю.

— А вообще-то мы дарим девушкам цветы.

Он посидел, посмеялся над тем, что говорил радиотелефон, потом помолчал и исчез. Кто-то из соседей пил виски прямо из горлышка. На тонкой шее его голова напоминала весенний цветок. Марина смеялась. По скулам у нее расползались пунцовые пятна. Я снова удивился, насколько они с Кариной похожи.

— Ого!

В руке вынырнувший американец держал двухметровую пластиковую пальму. Она была разлапистая, нереально зеленая и, наверное, очень тяжелая. Американец сказал, что выдернул ее из кадки на лестнице. Цветов купить было негде. От удовольствия его красный носик даже блестел.

— Это мне?

Марина широко улыбалась. Ее отличные зубы были видны на восемь в каждую сторону. Хмыкая и качая головами, все решили, что американец достоин поцелуя. Марина выкарабкалась из низкого кресла. Рядом с ней американец был похож на мавританского карлика, стоящего с опахалом у ложа своей белой госпожи. Женя смотрел в другую сторону. Когда официантка вытирала со стола, он убрал в карман свои дешевые сигареты.

Около полуночи администраторша сказала, что мероприятие окончено. Кафе закрывается. Я попробовал уговорить ее немного выпить. За столом осталось всего несколько человек. Зал был усыпан недоеденными яйцами.

— Не хочется расходиться.

— Та же фигня.

— А куда пойдем?

— А куда можно?

Все посмотрели на меня. Я сказал, что неподалеку есть клуб «Грешники».

— Только у меня денег очень немного.

— Не проблема.

— А что там, в «Грешниках»?

— Танцы. Рейв, пиво. Байсекшуал-шоу.

— О-о!

Такси решили ловить не на Мойке, а пройдя через проходной двор до Конюшенной. В длинных, как туннели, подворотнях мы казались стадом мустангов. Где-то на полпути Марина рассмеялась и сказала, что сперла со стола красивый графин из-под воды. Все тоже посмеялись. Американец сказал, что украл не пустой графин, а целую бутылку «Chivas Reagal».

«Молодчага!» — хлопнул его радиотелефон. Как самый богатый, он взял на себя роль организатора.

— Нужно разделяться. В одну тачку все равно не влезем. Я стану ловить тут, а вы отойдите подальше.

Машины брызгали из-под колес бляшками тяжелого, цвета кофе, снега. Я отпрыгивал от края тротуара и поддергивал полы плаща. Такси остановилось быстро. Почему Женя не сел с нами, я так и не понял. Я сидел на переднем сиденье и грел руки в карманах. В зеркало заднего обзора мне было видно, как целуются Марина и американец. Лежащая на ее груди короткопалая лапа казалась огромной, как ковш экскаватора. Запрокинутые головы выглядели, наоборот, карикатурно маленькими. Иногда колеса пробуксовывали в тающем снеге.

— Янки, гоу хоум!

Пьяный радиотелефон вывалился из машины. По пути они куда-то заехали, подкупили пивка. Бутылка с синей этикеткой виднелась и в Жениной руке. Мы прошли через кованые двери клуба. На первом этаже «Грешников» расположен ресторан. К основному веселью нужно подниматься по узенькой лестнице. Мы поднялись.

Бухающие басы били по ушам. По одежде ползали сполохи липкого зеленого света. Танцоры в обтягивающих футболочках толклись перед зеркалом. «Что пьем?» — орали все разом. Я не люблю громкую музыку. Вернее, люблю, но не рейв. Несколько раз, пригибаясь к столу, я отхлебывал из пронесенной с собой бутылки. Потом поднялся на балкон. Оттуда танцпол был хорошо виден, а музыка не так давила. Хорошо бы выпить пива, но денег совсем не осталось. Стрельнуть у американца? У Марины, как я помнил, денег тоже не было.

Я закурил.

— А я тебя ищу! Чего ты здесь сидишь? Ты же говоришь по-английски?

— В меру сил.

— Что значит это слово?

На салфетке было написано и зачеркнуто множество цифр. Перед каждой стоял значок $. Красивый Маринин ноготь упирался в слово «blow-job».

— Оральный секс.

— Что?

Музыка стучала отвратительно громко.

— О!-раль!-ный!-секс! С какой целью интересуешься?

Марина махнула рукой и убежала вниз. Чтобы не упасть, она двумя руками держалась за перила. В «Грешниках» чертовски неудобные лестницы. Часов в пять американец стал прощаться. Аккуратно пожал всем руку — Жене тоже — и ушел. Марина сбегала на улицу, в круглосуточный обменник, и угостила меня текилой. У нее же я одолжил немного денег на такси. Брести домой по грязи и слякоти не хотелось. За окном машины было уже утро. Вдоль поребриков текла серая, гранитная вода.

Проснулся я только к обеду. Снова почувствовал, что грязен, похмелен, разбит. Поворочался в постели, потаращился в окно. Вставать не хотелось. Я доковылял до туалета. Там-то все и понял.

«Мазефака!» — сказал я.



* * *



В том году мне исполнилось четырнадцать. Была весна. Все только и говорили о рванувшей Чернобыльской АЭС.

Сколько же лет назад это было?

Вместе с парнем по кличке Лис я жил в полурасселенной квартире на Таврической. Лис уверял, что только что сбежал из колпинской колонии для несовершеннолетних. Как его звали на самом деле, я не спрашивал. В квартире нам принадлежали две смежные комнаты с оборванными обоями и наваленными на пол матрасами. Плюс конфорка на коммунальной плите. Когда становилось совсем нечего есть, мы ходили грабить посетителей модного дискобара «Вена». Или отправлялись на Университетскую набережную танцевать брейк-данс.

По набережной гуляли ценители белых ночей и разведенных мостов. Публика пила алкоголь, веселилась и бросала нам деньги. Танцевали мы средненько, но на вареную курицу и кофе в «Сайгоне» хватало. Заодно решалась проблема секса.

Ту наголо бритую девицу с сигаретой в ярком рту я заметил сразу. Морщась от дыма, она разглядывала мои па, а потом мы оказались в парадной. Несколько раз она расстегивала свои тесные джинсы. Нас постоянно прерывали. Похоже, что парадная была проходной. Девица сказала, что это утомительно и нельзя ли пойти ко мне.

Дома она разделась, аккуратно сложила одежду и сказала, что в процессе любит курить. Это считается унизительным для мужчины, но, вы знаете, мне понравилось. На груди у нее были вытатуированы значок «пики» и голый женский силуэт. Сосок был свой, настоящий, лиловенький. Ближе к полудню пришел Лис, и все стало еще интереснее.

О приключении я вспоминал с улыбкой. До тех самых пор, пока моя интеллигентная мама не вызвала меня ПОГОВОРИТЬ. Не ее, конечно, дело... но не хочу ли я показаться венерологу? Я успел вернуться в квартиру родителей. Именно мама стирала мое нижнее белье. Разумеется, я и сам замечал зеленые потоки, коркой застывающие на трусах. Я даже беспокоился по этому поводу. Но и в самом страшном сне я не мог представить, что ЭТО случится со мной. С героями авантюрных романов... с алкашами из медицинских брошюр... со смутно знакомыми простофилями...

Впрочем, очень быстро вензаболевания перестали быть для меня экзотикой. Это повторялось столько раз, что иногда бывает трудно вспомнить очередность. Длиннолицая скрипачка из знаменитого ансамбля (двухнедельный курс пенициллина в больнице на Восстания). Вечеринка с тремя учительницами младших классов (тяжелый, с осложнениями трихомоноз, до сих пор отдающий горьким привкусом на языке). Какие-то балерины с косичками...

Так что симптомы я узнал сразу. Стоял над унитазом и разглядывал свой искалеченный член.

— Мазефака... Мазефака, блядь!.. Мазефака...

На кухне я выкурил сигарету. Пепел стряхивал в тарелку. Потом снял телефонную трубку. Кому, интересно, я собирался звонить? Мне вспомнился мужчина из суицидальной больницы. Тот, с порванными мышцами шеи. Большой член, говоришь?

Я вернулся в комнату. Щенок на своих кривых лапах по диагонали полз от книжного шкафа к дивану. Он уже понимал, что это его дом. Он был веселым и любопытным. День за днем он исследовал доставшуюся ему территорию.

Щенок задрал на меня умную морду. Может быть, даже успел понять, что что-то не так. Он завилял всей задней частью длинного тельца, а когда я протянул к нему руку, бросился, задирая лапы, бежать. Разумеется, я был быстрее.

Он посмотрел на меня черными глазами. Лизнул мне пальцы. Я отвернулся, вдохнул поглубже и сжал кулак. Вдох получился судорожным. Всей рукой, до самого плеча, я чувствовал его агонию. Поверьте, это было посложнее, чем распилить собственное запястье.

Пальцы я не разжимал долго. Мертвое тело казалось намного тяжелее живого. Я дошел до помойного ведра. Прежде чем положить туда трупик, не удержался и посмотрел. Умирая, он описал мне рукав. Поверх кулака свисали смешные щенячьи ушки. В ванной я долго тер руки мылом и губкой. Посидел, глядя в стол, на кухне. Через полчаса все-таки донес ведро до мусоропровода.

Потом я стоял у окна и курил. Окно было большое, но мутное. Последний раз его мыли год назад... тоже весной. Помнится, тогда я собирался уехать в Гоа.

Как глупо все получилось... хотя и счастливо тоже. Снаружи светило весеннее солнце. Сосульки-фаллосы и все такое. Весна все-таки началась.

Следующая, еще одна весна.

«Охо-хо», — выдохнул я.

Часть вторая

Четырнадцать рецептов кавказской кухни

«Жили-не-были Он и Она...» Традиционное начало кавказских сказок о любви
1. Аперитив

Рецепт первый —

Терпкое, молодое, красное вино

Потом он так и не вспомнил, с чего они тогда завелись. Выпили после редколлегии по паре «Балтики», плюнуть бы да разойтись — так нет! Спустились на второй этаж к Сердитову, он сказал, что занят. Зато были свободны неизвестно откуда взявшийся немец-журналист и новенькая стажерка. После еще одной «Балтики» немец ушел, а стажерка осталась. Так они и встретились.

На шее у девушки был повязан платок. Тем же вечером выяснилось, что он должен скрывать шрам, здоровенный рубец через все горло. Шрам на шее, множество шрамов на руке: несколько лет назад резала вены. Насчет рубца он решил, что она пробовала вешаться. Его знакомый патологоанатом рассказывал, что у тех, кого вытаскивают с того света, на шее всегда остаются такие шрамы. Через год с лишним они сходили в тату-салон, и девушка обзавелась каннибальским узором на левом плече. В общем, вы представляете, что у нее было за тело.

Из Лениздата по Фонтанке они дошли до мексиканской кантины «La Cucaracha». Если бы остались там, то эта книга была бы о мексиканской кухне. Но из «Кукарачи» они ушли, на красный свет перебежали Невский возле Аничкова моста и отправились в «Метехи», грузинское кафе напротив Цирка. Дотуда добрались всего втроем: он, она и девушка-бильдредактор, у которой были выпученные глаза и противная родинка на щеке.

В «Метехи» низкие потолки, всего пять столиков, на стенах картинки под Пиросмани. На одной носачи в громадных кепках читают надпись «Всегда в продаже свежый пиво». У мохнатой официантки были золотые передние зубы. Она совсем не говорила по-русски и стоимость заказа написала на салфетке. За их столик подсели несколько молоденьких европейцев. Парень с девушкой были вроде бы из Швейцарии, а их приятель — испанец. Когда «Метехи» закрылся, молодой человек предложил продолжить вечеринку в квартире его родителей, здесь напротив.

Представляя их друг другу, редактор ее отдела сказал про молодого человека, что он — «супержурналист» и «гордость их редакции». Так что теперь он сплетничал о «звездах», рассказывал, как прыгал с парашютом на Петропавловскую крепость и как его возили на экскурсию в настоящую тюрьму. Он видел, что девушке нравится.

Где-то в час ночи швейцарка заныла, что хочет хэша. Наверное, он был здорово пьян, потому что тут же поперся с ее приятелем покупать анашу. Побродив по неосвещенной Моховой, он мобилизовался и сказал, что, наверное, пушеры ушли спать. Пока их не было, оставшиеся гости нашли в холодильнике банку соленых грибов и зачем-то их пожарили. Дым от подгорелых соленых грибов (как вам такое блюдо?) ел глаза, и гости стали собираться. Пучеглазая бильдредакторша забрала на такси его последние деньги. Девушку он уговорил остаться. Зачем уезжать, раз все так славно началось? И, главное, как? Я включу тебе музыку, а с утра сварю кофе, я очень вкусно готовлю кофе, и спать ты можешь в другой комнате.

План его был коварен, но спьяну незамысловат. Вообще-то он был уже четыре года как женат и привык к этому. Ругался с водопроводчиком, с гонораров покупал жене шоколадки, приглашал в гости друзей семьи. Изменять жене он не собирался. Но в ту ночь на пороге возник, положенные слова говорил, влез в постель и долго целовал ее теплую кожу... Глядя, как снаружи светает, он продолжал нести бред. Не мог поверить, что ничего не изменишь, идиотом выглядеть он все-таки будет... он ведь даже трусы снял. Он не добился вообще ничего. Едва дождавшись, пока откроется метро, она оделась и уехала.

Он всегда любил девушек, способных много выпить. Эта девушка выпила вчера больше, а пьяна оказалась гораздо меньше его. Плюс то, что она работает в газете. Жена никогда не понимала его профессиональных удач, а с этой... Проснувшись вместе, они шли бы писать каждый свои материалы, а вечером обсуждали их за кружкой «Гиннеса»... Блядь!

Утром он лежал в постели и морщился от липких ощущений. Звонить жене он не стал. Наверняка она обиделась, что накануне он не доехал до дому, лучше дать ей остыть. Насчет новой знакомой молодой человек решил, что будет вести себя так, будто ничего не было. Однако, увидев ее в лениздатовском буфете, говорить стал совсем не то и после работы оказался с ней в безымянном кафе у Пяти углов. Одна стена в кафе была выложена аквариумами, и внутри шевелили хвостами большие рыбы.

Выйдя из кафе, на улице они встретили здоровенного бомжа. Бородатый, с прямым пробором, он был похож на православного батюшку. Посмотрев молодому человеку в глаза, он громко сообщил, что семья — это главное для мужчины.

На такси молодой человек ехал ее провожать и в машине из горлышка пил шампанское. Потом было снова пиво, а когда пиво кончилось, она сказала, что у нее еще есть коньяк, только он плохой, но он сказал, что ему все равно. Когда в три ночи она спросила, где он будет спать — в дальней комнате, где балкон, или на кресле у нее в комнате, — он сказал, что, разумеется, у нее... Уходя с утра, он спросил, можно ли взять послушать ее плейер, и Марк Нофлер долго перебирал свои тоскливые струны.

Жена поняла, что это не рядовая ссора, звонила и спрашивала, что происходит. Недавно он гулял с ней и коляской на пустыре за его купчинским домом. Было жарко, а их общий сын спал, и из уголка его маленького рта свешивалась смешная слюнка... Ему вспоминались ощущения летнего вечера, возвращения домой после рабочего дня... вкус последней перед ужином сигареты натощак... в конце улицы тихо садится солнце... а дома ужин и телевизор... жена готовит еду с множеством холестерина, как и нужно усталому мужчине... а завтра снова на интересную, дающую заработать на жизнь работу... но перед этим будет ночь и до мелочей знакомое, всегда с радостью его, тело жены... Он затосковал, заметался и утром проснулся уже в постели жены. Рядом с кроватью лежала записка. Жена просила больше не уезжать, уверяла, что не собирается ни о чем спрашивать.

На деревьях появлялись подозрительно пегие листья. Он снова гулял с коляской. Псы вертели эрегированными хвостами. Все окна в большом дворе были настежь. Орал телевизор — везде одна и та же программа. Он знал, что через полчаса придет домой и тоже включит эту программу. По ночам вокруг него толпились юнгианские уродцы.

Он пытался вести себя так, будто все нормально. Бегая по кухне, жена чересчур оживленно болтала. В постели он называл ее «Малыш». Потом он на нее наорал. Жена тихонечко плакала, запершись в ванной, а его тошнило от телевизора и знакомой до сантиметра квартиры. Потом он все-таки сбежал. Ему больше не было дела до женщины, с которой он прожил четыре года. Ей предстояло остаться в протухшем позавчера.

Теперь значение имели каждые десять минут. Он набрал номер новой знакомой. Она удивилась звонку. Она спросила, где он пропадал. Сегодня она устала и предпочитает побыть дома. У нее был грудной и волнующий голос. Напряжение не проходило, но бежать было некуда.

Он скрипел зубами, мотал головой и мучался. На следующий день ему предстояло сдавать важный материал. Рассвет он все равно встретил в уличном кафе у Гостиного Двора. На столах стояли красные винстоновские пепельницы. Кроме него, в кафе сидели мясистый бизнесмен из Прибалтики, который раз в десять минут доставал кошелек, чтобы за всех заплатить, несколько пареньков, отмечавших выход приятеля из тюрьмы, и пара молоденьких проституточек, бессовестно разводивших мужчин на алкоголь и чипсы.

Важный материал он все-таки сдал. Толком поспать не успел, но спать и не хотелось. Побродив по Лениздату, он сагитировал едва знакомого компьютерщика выпить красного грузинского вина. Когда они пошли за следующей порцией, тот уронил бутылку и брызгами испачкал ему куртку. Интересно, он сбежал от жены ради этого? Он вышел из Лениздата и перешел через дорогу. Поребрик напоминал разрушенный бастион. Окончательно план оформился уже после того, как он назвал таксисту ее адрес: «Только, слушай, давай заедем куда-нибудь купить цветов, а?»

Он купил много, может быть двадцать пять, роз. Букет был таким толстым, что нести его пришлось, обхватив обеими руками, как новорожденного. Шипы сквозь куртку кололи предплечья. Прохожие пальцами показывали ему вслед. Одетая в спортивный костюм, она открыла дверь и удивленно задрала брови. Спустя три минуты розы, разметав могучие ноги, лежали на полу, а они — в постели. Боясь, что это будет последний раз, он был тороплив и груб, но девушка ничего не сказала на это и даже оставила его ночевать.

Он разглядывал ее тело, касаясь губами, щекотал внутреннюю сторону красивых бедер, он расцеловал ее везде, куда смог дотянуться. Жуткое предыдущее существование вспоминалось с брезгливой дрожью. Не усидев дома, они выскочили за пивом, потом он купил бутылку шампанского, но пить вино они не стали, а взболтав, вылили, брызгаясь, друг на друга. Он смотрел на ее узкие плечи, большую, высокую, хорошей формы грудь... на талию, очень по-античному расширяющуюся в красивые ягодицы... ему казалось, что она ненастоящая. За ближайшие пятнадцать лет такая девушка могла бы родить ему восемь мальчиков и семь девочек. «Я говорил, что ты самая лучшая? Считай, что говорю».

К жене он больше не вернулся и отказался разговаривать, когда она позвонила. Он попал в финальные кадры костюмированного блокбастера. Туда, где герой взасос целует красавицу-героиню. Весь конец того лета и был таким красивым кино. Только в кино никогда не показывают что было, когда поцелуй кончился.



Тост первый,

произносимый обычно тамадой



Ф нашых гарах, расказывают старики, жыл джыгит. Не была равных джыгиту ва всем ауле, и все девушки хатели, штобы он сматрел на них сваими глазами, пранзительными, как сабля абрэка. Но род джыгита был древний и знатный, и хател джыгит, штобы жэнщина, каторая радит иму сына, была лучшы всех. И кагда спустилась на Кавкасский хрибет ночь, темная, как ум двоичника, он сидел за аулом, на высокам и крутом биригу рики Куры и абнимал дэвушку, стройную, как горная козочка, и цэловал иё губы, вкусныи, как глаток маладова вина. И дэвушка абнимала джыгита, и эта ночь была гарячей, как тот шашлык, каторый вы, дарагие гости, видите пирит сабой на стале. Да-а-а...

Но ночь сминилась днем, а патом на горы апять спустилась ночь, и джыгит апять сидел на высокам и крутом биригу рики Куры и снова абнимал дэвушку, но это была ужэ другая дэвушка. И на этат рас дэвушка была прикрасна лицом, как сонце, греющие склоны Кавкаскава хрибта, а губы иё были красны, как самыи красныи губы на свети. И эта ночь тожа была страстнай, жгучий и гарячий, но и ана кончилась утрам, патомушто на смену гарячей ночи всигда приходит теплае утра-шмутра, ну, вы панимаити.

А патом снова настала ночь, и нисущая сваи воды, как атару барашкав, рика Кура увидила, што на берегу апять сидит джыгит и снова он сжымаит в сваих абъятьях прикрасную дэвушку, и это была ужэ новая дэвушка. Третия дэвушка была ниприступна, как склоны Ильбруса, но джыгит был настойчиф, как сборная страны па альпинисму, и дэвушка пакарилась иму, как дэвушки пакаряюца джыгитам. Спал в ту ночь аул, и никто ни слышал слов, каторыи гаварил джыгит этай дэвушке, а если бы и слышал, то честь горца ни пазволила бы иму рассказать аб этих словах. Вах-вах-вах!

Адин был джыгит, но многа дэвушык было с ним на биригу рики Куры. Так наполним жэ, дарагие гости, наши бакалы этим замичатильным вином и выпьим жэ да дна за пастаянство нас, мужчин, и нипастаянство жэнщин!

2. Холодные закуски

Рецепт второй -

Папиросы «Казбек»

Ему нравилось в ней все, начиная от поведения в постели и кончая тем, что она много пьет. Она не задумываясь смешивала напитки. После любимой водки с грейпфрутовым соком могла выпить пива, коньяку, водки уже с колой, потом хлопнуть крепленого вина, потянуться и сказать: «Эх, выпить хочется — сдохнуть можно!» Той первой осенью ему казалось, что он спит с героиней романов Хэммета и фильмов с Микки Рурком.

Они поздно просыпались, в темпе делали секс, и он набирал целую ванну горячей воды. Ныряя под воду, он целовал пальцы у нее на ногах. Она смеялась, говорила, что щекотно. Как правило, в ванной они делали секс еще раз и потом долго брызгались из водяного пистолетика его сына.

После ванны девушка залезала обратно в кровать, а он шел по магазинам. В видеопрокате на «Чернышевской» брал чего-нибудь посмотреть, а неподалеку от дома выпивал стакан дешевого кислого «Пепси» и покупал равиоли. Магазинчик был маленьким: салями, чипсы «Лэйс», испанские консервы. Продавщица быстро выучила его репертуар, и, когда молодой человек подходил к прилавку, сама тянула руку за пепсикольным стаканчиком.

Равиоли они ели из мисочек, похожих на плошки для китайской лапши. Щедрой рукой она вливала туда майонез, клала столовую ложку хрена, «Татарский Соус», кетчуп и сметану, а поверх всего этого еще и солила. Ели они, снова залезая в ванну или лежа голые в постели. Потом девушка вытягивалась и просила, чтобы он прижимался к ней как можно плотнее. Поглаживания пальчиком по ладони и булькающие поцелуи в щечку были не для нее. Иногда все кончалось тем, что они снова долго и увлеченно делали секс.

Всем известно, что в хорошем похмелье можно выделить три фазы: «сушняк», «голодняк» и «опасюк». Их особенно доставала фаза «голодняк» — сосущий похмельный голод. Заранее готовясь к схватке, они ездили на рынок. Она ходила между рядами с кимчой и маринованными перцами, а продавцы-кавказцы окончательно забывали русский язык.

Она говорила, что если в макдональдовских гамбургерах-чизбургерах есть кусочек соленого огурца, значит, где-то должен быть и рассол из-под этих огурцов. «Мы могли бы за копейки выкупать рассол у „Мак-Дональдса», а потом разливать в фирменную упаковку и продавать в особых отделах, как „Коку\" или „Пепси\"\". Она обещала, что уже через полгода они станут миллионерами.

В газете, где они работали, как-то отмечали день рождения жены редактора. Прогнуться зашли даже те, кто терпеть не мог ни редактора, ни его жену. Алкоголя было много. Одного из обозревателей, бывшего офицера, служившего военным советником в Никарагуа, ему пришлось выносить в туалет. Чтобы тот не описался, он своими руками расстегнул ему ширинку. Дам присутствовало немного. Потрепанные жизнью, много курящие машинистки. Пара девушек с первого этажа, связанных то ли с рекламой, то ли с бухгалтерией. Одна из них прославилась тем, что как-то голая купалась в Фонтанке, напротив Лениздата. Другая любила рассказывать, что у редактора соседней газеты член маленький и он этого стесняется. Плюс наивные молодые стажерки.

Он не собирался напиваться. Бутылок семь пива или две вина — и можно уводить ее к себе. Он выскочил подкупить алкоголя, встретил знакомых, заболтался, а когда вернулся, веселье било ключом. Толстый верстальщик играл на неизвестно где взятом баяне. Кто-то пытался под баян танцевать, но постоянно падал. Ему сказали, что она в кабинете криминалистов, криминальных обозревателей. Как он не вышиб запертую стальную дверь, никто так и не понял. Он чуть не за волосы выволок ее в коридор, он орал и брызгался. Пригласившему ее пареньку в пиджаке он сказал, что если тот подойдет еще раз — получит ножом в жирный бок. И никакие знакомые менты с бандитами не защитят. Ты понял меня, ублюдок?! нет, блядь, я кого спрашиваю, ты понял?!

Она оправдывалась, говорила, что зашла просто выпить: ни в одном другом кабинете алкоголя нет. Он силой затолкал ее в такси и отправил домой. Из редакции он ушел, хлопнув дверью и обозвав всех идиотами. Вечер он закончил с коллегами из «Часа Пик» и плечистым американцем, их знакомым. Они немного походили по клубам, потом зашли в «Конан» поесть раков. Раки напоминали отожравшихся тараканов. Американец сказал, что с тех пор как его бросила девушка, он замечает в себе ростки бисексуальности, и пытался подвести под это заумную теорию. От упоминания о «бросила девушка» молодой человек расстроился и пошел домой отсыпаться.

Глядя ей в лицо, мужчины каждый раз решали, что их победа будет легка. Первый раз заходя в комнату, где она собиралась заснуть, он и сам так считал. Они бились в истерике, перли к ней через стол, как собаки Павлова пускали слюни и теряли сознание. Ему нравилось, что мужчины никогда не получат того, что в любом количестве получает он.

Несколько лет назад, проехав всего за пять часов от коленки апеннинского сапога до середины икры, он остановился в салезианском монастыре города Лоретто. Стены там были расписаны ренессансными фресками. Она была одним из тех веснушчатых итальянских ангелков. Грива вьющихся волос — словно черные крылья вокруг головы. Наверное, такой ангел мог бы отвечать на небесах за сектор чувственных удовольствий.

В ту осень в городских пабах только появилась текила. Ему нравились эти ритуальные «лизни-опрокинь-кусни». Они отправились потанцевать в дансинг на Невском, но, обнаружив в баре текилу, он сказал, что танцевать ему расхотелось. Девушку пригласил тип редкой прыщавости. Начинаясь у висков, к середине щеки прыщи сгущались до консистенции румянца русских народных красавцев. Они потанцевали, а когда музыка кончилась, развернулись и уплыли в проход, над которым висел указатель «Мужской туалет».

Это потом он узнал, что на самом деле там просто чил-аут. А тогда рванул к типу с таким лицом, что тот просто исчез — растаял в воздухе. Он зверел и покрывался пятнами. На диванчике сидел охранник, и он пнул его ногой. Невероятно, но вместо того чтобы рубануть обидчику дубинкой промеж рогов, тот вскочил и принялся оправдываться. Он ничего не видел! честное слово! где?! кто волочет девушку в мужской туалет?!