Марк Твен



Сборник рассказов

Реймонд Хаури

Убежище

Как лечить простуду

Писать для развлечения публики, быть может, и похвально, но есть дело, несравненно более достойное и благородное: писать для поучения и назидания, для подлинной и реально ощутимой пользы человека. Именно ради этого я и взялся за перо. Если эта статья поможет восстановить здоровье хотя бы одному из моих страждущих братьев, если она вновь зажжет в его потухшем взоре огонь радости и надежды, если она оживит его застывшее сердце и оно забьется с прежней силой и бодростью – я буду щедро вознагражден за свои усилия, душа моя преисполнится священного восторга, какой испытывает всякий христианин, совершивший благой, бескорыстный поступок.

Посвящаю моим замечательным дочерям — истинным вдохновительницам своего отца и предмету его особой гордости.
Ведя жизнь чистую и безупречную, я имею основание полагать, что ни один знающий меня человек не пренебрежет моими советами, испугавшись, что я намереваюсь ввести его в заблуждение. Итак, пусть читатель возьмет на себя труд ознакомиться с изложенным в этой статье опытом лечения простуды и затем последует моему примеру.

Когда в Вирджиния-Сити сгорела гостиница «Белый Дом», я лишился крова, радости, здоровья и чемодана. Утрата двух первых упомянутых благ была не столь страшна. Не так уж трудно найти дом, где нет матери, или сестры, или молоденькой дальней родственницы, которая убирает за вами грязное белье и снимает с каминной полки ваши сапоги, тем самым напоминая вам, что есть на свете люди, которые вас любят и о вас пекутся. А к утрате радости я отнесся вполне спокойно, ибо я не поэт и твердо знаю, что печаль надолго со мной не останется. Но потерять великолепное здоровье и великолепнейший чемодан оказалось действительно большим несчастьем. В день пожара я схватил жестокую простуду, причиной чему послужило чрезмерное напряжение сил, когда я собирался принять противопожарные меры. Пострадал я при этом напрасно, так как мой план тушения пожара отличался такой сложностью, что мне удалось завершить его лишь к середине следующей недели.

Как только я стал чихать, один из моих друзей сказал, чтобы я сделал себе горячую ножную ванну и лег и постель. Я так и поступил. Вскоре после этого второй мой друг посоветовал мне встать с постели и принять холодный душ. Я внял и этому совету. Не прошло и часа, как еще один мой друг заверил меня, что лучший способ лечения – «питать простуду и морить лихорадку». Я страдал и тем и другим. Я решил поэтому сперва как следует наесться, а затем уж взять лихорадку измором.

Если заслуженный… ученый заявляет, что нечто возможно — он, конечно, прав. Когда же он заявляет, что это невозможно — он, вероятнее всего, ошибается. Артур С. Кларк
В делах подобного рода я редко ограничиваюсь полумерами, и потому поел я довольно плотно. Я удостоил своим посещением как раз впервые открытый в то утро ресторан, хозяин которого недавно приехал в наш город. Пока я закармливал свою простуду, он стоял подле меня, храня почтительное молчание, а затем осведомился, очень ли жители Вирджиния-Сити подвержены простуде. Я ответил, что, пожалуй, да. Тогда он вышел на улицу и снял вывеску.

Время прожорливо, но человек еще прожорливее. Древняя римская поговорка
Я направился в редакцию, но по дороге встретил еще одного закадычного приятеля, который сказал, что уж если что-нибудь может вылечить простуду, так это кварта воды с солью, принятая в теплом виде. Я усомнился, найдется ли для нее еще место, но все-таки решил попробовать. Результат был ошеломляющим. Мне показалось, что я изверг из себя даже свою бессмертную душу.

Так вот, поскольку я делюсь опытом исключительно ради тех, кто страдает описываемым здесь видом расстройства здоровья, они, я убежден, поймут уместность моего стремления предостеречь их от средства, оказавшегося для меня неэффективным. Действуя согласно этому убеждению, я говорю: не принимайте теплой воды с солью. Быть может, мера эта и неплохая, но, на мой взгляд, она слишком крута. Если мне когда-нибудь случится опять схватить простуду и в моем распоряжении будут всего два лекарства – землетрясение и теплая вода с солью, – я, пожалуй, рискну и выберу землетрясение.

Когда буря в моем желудке утихла и поблизости не оказалось ни одного доброго самаритянина, я принялся за то, что ужо проделывал в начальной стадии простуды: стал снова занимать носовые платки, трубя в них носом так, что они разлетались в клочья. Но тут я случайно повстречал одну даму, только что вернувшуюся из горной местности, и эта дама рассказала, что в тех краях, где она жила, врачей было мало, и в силу необходимости ей пришлось научиться самой исцелять простейшие «домашние недуги». У нее и в самом деле, наверно, был немалый опыт, ибо на вид ей казалось лет полтораста.

Пролог

I

Она приготовила декокт из черной патоки, крепкой водки, скипидара и множества других снадобий и накапала мне принимать его по полной рюмке через каждые четверть часа. Я принял только первую дозу, но этого оказалось достаточно. Эта одна-единственная рюмка сорвала с меня, как шелуху, все мои высокие нравственные качества и пробудила самые низкие инстинкты моей натуры. Под пагубным действием зелья в мозгу моем зародились невообразимо гнусные планы, но я был не в состоянии их осуществить: руки мои плохо меня слушались. Последовательные атаки всех верных средств, принятых от простуды, подорвали мои силы, не то я непременно стал бы грабить могилы на соседнем кладбище. Как и большинство людей, я часто испытываю низменные побуждения и соответственно поступаю. Но прежде, до того как я принял это последнее лекарство, я никогда не обнаруживал в себе столь чудовищной порочности и гордился этим. К исходу второго дня я готов был снова взяться за лечение. Я принял еще несколько верных средств от простуды и в конце концов загнал ее из носоглотки в легкие.


Неаполь, ноябрь 1749 года


У меня разыгрался непрекращающийся кашель и голос упал ниже нуля. Я разговаривал громовым басом, на две октавы ниже своего обычного тона. Я засыпал ночью только после того, как доводил себя кашлем до полного изнеможения, но едва я начинал разговаривать во сне, мой хриплый бас вновь будил меня.

Он проснулся от едва слышного не то лязга, не то скрипа. Крепко спящего человека подобный звук не разбудил бы, но он давно забыл, что такое нормальный сон.

Казалось, будто что-то металлическое царапнуло по камню.

Может, ничего особенного, просто кто-то из слуг уже встал и принялся за утренние хлопоты.

Возможно…

Однако в этом звуке ему почудилось нечто тревожное, настораживающее, сразу вызвавшее в памяти шпагу, случайно царапнувшую по стене.

В доме кто-то есть!

Он сел и стал напряженно вслушиваться. Несколько мгновений все было тихо, затем он различил звуки шагов.

Кто-то крался вверх по каменной лестнице.

Осторожные, сначала едва угадываемые ухом шаги с каждым мгновением слышались все отчетливее и ближе.

Он спрыгнул с кровати и на цыпочках подбежал к французскому окну, выходящему на маленький балкон. Отодвинув штору, тихо открыл створку и выскользнул наружу. Босые ноги холодил каменный пол балкона. Зима была уже не за горами. Он нагнулся, всматриваясь вниз. Внутренний дворик его палаццо окутывала тьма. Он напряг зрение, пытаясь уловить движущуюся тень или случайный отблеск лунного света, но не заметил внизу никаких признаков жизни. Ни лошадей, ни экипажа, ни слуг. На противоположной стороне улицы и дальше едва выступали из темноты очертания зданий, освещенные первыми лучами утренней зари, обозначившейся за Везувием. Много раз он видел восход солнца за горой, над вершиной которой курился зловещий столб серого дыма. Величественное, ни с чем не сравнимое зрелище обычно действовало на него умиротворяюще.

Дела мои с каждым днем становились все хуже и хуже. Посоветовали выпить обыкновенного джина – я выпил. Кто-то сказал, что лучше джин с патокой. Я выпил и это. Еще кто-то порекомендовал джин с луком. Я добавил к джину лук и принял все разом – джин, патоку и лук. Особого улучшения я не заметил, разве только дыхание у меня стало как у стервятника.

Но сейчас казалось, что в воздухе повисло ощущение угрозы.

Я решил, что для поправки здоровья мне необходим курорт. Вместе с коллегой – репортером Уилсоном – я отправился на озеро Биглер. Я с удовлетворением вспоминаю, что путешествие наше было обставлено с достаточным блеском. Мы отправились лошадьми, и мой приятель имел при себе весь свой багаж, состоявший из двух превосходных шелковых носовых платков и дагерротипа бабушки. Мы катались на лодках, охотились, удили рыбу и танцевали целыми днями, а по ночам я лечил кашель. Действуя таким образом, я рассчитывал, что буду поправляться с каждым часом. Но болезнь моя все ухудшалась.

Он быстро вернулся в спальню, наспех натянул штаны и накинул рубашку, подбежал к туалетному столику и выдвинул верхний ящик. Едва он успел нащупать рукоять кинжала, как дверь распахнулась и в спальню ворвались трое мужчин с обнаженными шпагами. При слабом свете тлеющих в камине углей он увидел в руках третьего еще и пистоль.

Мне порекомендовали окутывание мокрой простыней. До сих пор я не отказывался ни от одного лечебного средства, и мне показалось нерезонным ни с того ни с сего заупрямиться. Поэтому я согласился принять курс лечения мокрой простыней, хотя, признаться, понятия не имел, в чем его суть. В полночь надо мной проделали соответствующие манипуляции, а погода стояла морозная. Мне обнажили грудь и спину, взяли простыню (по-моему, в ней было не меньше тысячи ярдов), смочили в ледяной воде и затем стали оборачивать ее вокруг меня, пока я не стал похож на банник, какими чистили дула допотопных пушек.

Даже при скудном освещении он узнал этого человека и сразу догадался, зачем тот явился.

Это суровая мера. Когда мокрая, холодная, как лед, ткань касается теплой кожи, отчаянные судороги сводят все тело – и вы ловите ртом воздух, как бывает с человеком в предсмертной агонии. Жгучий холод проник в меня до мозга костей, биение сердца прекратилось.

— Только не наделайте глупостей, Монферра! — предостерег предводитель с пистолем.

Я уже решил, что пришел мой конец.

Человек, отзывавшийся на имя маркиза Монферра, спокойно поднял руки и сделал широкий шаг в сторону от туалетного столика. Ворвавшиеся встали от него по обе стороны, угрожая шпагами.

Юный Уилсон вспомнил к случаю анекдот о негре, который во время обряда крещения каким-то образом выскользнул из рук пастора и чуть было не утонул. Впрочем, побарахтавшись, он в конце концов вынырнул, еле дыша и вне себя от ярости, и сразу же двинулся к берегу, выбрасывая из себя воду фонтаном, словно кит и бранясь на чем свет стоит, что вот-де из-за таких вот глупостей какой-нибудь цветной джентльмен, глядишь, и впрямь утонет!

— Зачем пожаловали? — осторожно поинтересовался он.

Никогда не лечитесь мокрой простыней, никогда! Хуже этого бывает, пожалуй, лишь когда вы встречаете знакомую даму и, по причинам ей одной известным, она смотрит на вас, но не замечает, а когда замечает, то не узнает.

Раймондо ди Сангро вложил шпагу в ножны и, пристроив пистоль на столе, схватил стул и толкнул его к маркизу. Зацепившись ножкой за выемку в полу, стул с грохотом опрокинулся.

Но, как я уже начал рассказывать, лечение мокрой простыней не избавило меня от кашля, и тут одна моя приятельница посоветовала поставить на грудь горчичник. Я думаю, это действительно излечило бы меня, если бы не юный Уилсон. Ложась спать, я взял горчичник – великолепный горчичник, в ширину и в длину по восемнадцати дюймов, – и положил его так, чтобы он оказался под рукой, когда понадобится. Юный Уилсон ночью проголодался и…: вот вам пища для воображения.

— Садитесь, — пробурчал ди Сангро. — Разговор у нас будет долгим.

Не сводя с ди Сангро настороженного взгляда, Монферра поставил стул и, поколебавшись, опустился на него.

После недельного пребывания на озере Биглер я отправился к горячим ключам Стимбоут и там, помимо паровых ванн, принял кучу самых гнусных из всех когда-либо состряпанных человеком лекарств. Они бы меня вылечили, да мне необходимо было вернуться в Вирджиния-Сити, где, несмотря на богатый ассортимент ежедневно поглощаемых мною новых снадобий, я умудрился из-за небрежности и неосторожности еще больше обострить свою болезнь.

— Что вам нужно?

В конце концов я решил съездить в Сан-Франциско, и в первый же день по моем приезде какая-то дама в гостинице сказала, что мне следует раз в сутки выпивать кварту виски. Приятель мой, проживавший в Сан-Франциско, посоветовал в точности то же самое. Каждый из них рекомендовал по одной кварте – вместе это составило полгаллона. Я выпивал полгаллона в сутки, и пока, как видите, жив.

Ди Сангро запалил от уголька свечку, зажег с ее помощью масляную лампу, поставил на стол, снова взял пистоль и жестом отпустил своих людей. Те кивнули и вышли из комнаты, притворив за собой дверь. Ди Сангро подтянул к себе другой стул и уселся на нем верхом, лицом к маркизу.

Итак, движимый исключительно чувством доброжелательства, я предлагаю вниманию измученного болезнью страдальца весь тот пестрый набор средств, которые я только что испробовал сам. Пусть он проверит их на себе. Если эти средства и не вылечат – ну что ж, в самом худшем случае они лишь отправят его на тот свет.

— Вы прекрасно знаете, Монферра, что именно мне нужно, — ответил он, наводя на собеседника двуствольный кремневый пистоль. — Но сначала назовите мне свое настоящее имя.



— Что значит — настоящее?


Перевод Н.Дехтеревой




— Нет смысла играть со мной в кошки-мышки, маркиз! — Ди Сангро выделил титул собеседника иронической усмешкой. — По моему приказу все ваши письма просматривались и оказались сплошной ложью. Собственно говоря, ни одно из ваших туманных упоминаний о прошлом, которые вы изредка позволяли себе обронить за время пребывания в Неаполе, не соответствует действительности.

Монферра знал: его обвинитель не блефует — он действительно обладал достаточным могуществом для подобной проверки. Раймондо ди Сангро унаследовал титул князя Сан-Северо уже в шестнадцать лет, после того как один за другим скончались два его брата. Среди его друзей и почитателей значился сам Карл VII, юный испанский король Неаполя и Сицилии.

Как избавиться от речей

«Как я мог до такой степени недооценить этого человека? — с ужасом подумал Монферра. — Как мог я так ошибиться, остановившись в этом городе!»


(Послеобеденная речь)


После долгих лет мучительных сомнений он наконец отказался от поисков на Востоке и меньше года назад вернулся в Европу, через Константинополь и Венецию добравшись до Неаполя. Он и не помышлял задерживаться в этом городе, собираясь ехать дальше, в Мессину, потом морем добраться до Испании, а оттуда, может быть, возвратиться домой, в Португалию.

Как и многие добропорядочные люди, я произнес на своем веку немало речей. И подобно иным грешникам, то и дело давал себе слово исправиться, клятвенно обещая – обычно под Новый год – не произнести больше ни одной речи. Я убедился, что такая клятва служит довольно сносно, пока она новая; стоит ей поизноситься и обветшать от постоянного употребления, как она уже трещит по всем швам; малейшее усилие – и она лопается.

Домой!

Какое дорогое для любого человека слово! Но для него оно давно уже стало пустым звуком, неспособным вызвать в его душе теплого отклика.

И вот в прошедшую новогоднюю ночь я подкрепил свое слово, пообещав себе, что, если нарушу зарок, наложу на себя штраф, причем такой крупный, что это позволило мне продержаться до сегодняшнего дня. Хотя сейчас я снова впадаю в грех, – надеюсь, больше этого не случится, так как через десять дней сумма удваивается. Я вижу вокруг знакомые скорбные лица бедных страдальцев, ставших жертвой пагубной страсти произносить речи, – бедных собратьев по несчастью, которые, находясь в жестоких тисках этого низменного всеразрушающего порока, с годами ослабели в неравной борьбе с ним и уже не надеются на победу. К ним обращаюсь я в этой своей последней речи. Не сдавайтесь ни в коем случае, еще не все потеряно! Умоляю вас, клянитесь снова и не жалейте денег. Конечно, это относится не ко всем: есть среди вас и неисправимые – те, кто уже привык к успеху, к восхитительному опьянению, вызываемому аплодисментами, и уже не может сейчас или в будущем отказаться от своего предосудительного образа жизни. Они в совершенстве постигли тонкое искусство произносить речи и больше не испытывают мучительной застенчивости, неуверенности и боязни провала – чувств, которые одни только и способны пробудить у оратора желание исправиться. Эти люди стали мастерами своего дела после долгих наблюдений и многих неудач; теперь-то они знают, что подлинный экспромт всегда хуже и бледнее заранее придуманного; знают, что наибольший успех ожидает ту речь, которая тщательно подготовлена в тиши кабинета и отшлифована перед гипсовым бюстом, пустым креслом или любым другим ценителем, готовым сохранять спокойствие, пока оратор не добьется своего и не придаст будущему экспромту должного правдоподобия. Специалисты это умеют. Неплохо действуют вкрапленные кое-где, якобы случайно, грамматические погрешности, – часто они рассеивают подозрения скептически настроенных слушателей. Такие ошибки заранее расставляют по местам; ведь истинно случайные ошибки не помогут, они наверняка окажутся там, где не надо. Кроме того, опытный оратор оставляет кое-где пробелы, – оставляет, чтобы заполнить их подлинными экспромтами, которые подбавят в его речь естественности, не нарушив ее общего направления. На банкете, слушая других ораторов, он придумывает остроты в ответ на их замечания и методично вставляет эти остроты в пробелы для экспромтов. Когда такому специалисту предоставляют слово, он поднимается и оглядывается вокруг с видом крайнего изумления. Непосвященные не понимают, в чем тут дело, посвященным же все ясно.

Однако Неаполь пробудил в нем новые сомнения. Не слишком ли рано он решил сдаться? При испанских вице-королях город сделался в Европе вторым по значению после Парижа. Да и сама Европа изменилась, она была уже не той, какую он когда-то покинул. Здесь властвовали уже идеи Просвещения, вызывающие в людях стремление к новой, лучшей жизни, — идеи, которые полностью овладели Карлом VII и которые он прививал Неаполю, поощряя развитие науки, сочинение трактатов и дебаты по вопросам культуры. Король основал Национальную библиотеку и Археологический музей, где разместились древности, найденные при раскопках недавно обнаруженных под толщей земли городов Геркуланума и Помпеи. Кроме того, Монферра, в прошлом серьезно пострадавшего от инквизиции, привлекало враждебное отношение к ней короля. Сознавая могущество иезуитов, король подавлял их исподволь и очень осторожно, ухитряясь не вызывать возмущения папы.

Посвященные знают, что произойдет. Когда стихнут аплодисменты и топот, этот ветеран скажет: «Господин председатель, поскольку час поздний, я не хотел изменять своему решению, принятому в начале вечера: если мне вдруг дадут слово, просто подняться, поблагодарить за честь и уступить место более достойным – тем, кому есть что сказать. Но, сэр, меня, так потрясло замечание генерала Смита о падении нравственности, что…» и т. д. и т. п. И не успеете вы оглянуться, как от комплиментов генералу он незаметно переходит к своей заранее составленной речи, и вы, хоть убей, не припомните, где в когда он сумел связать их воедино. И вот он уже парит на крыльях превосходно тренированной памяти, чуть грешит против правил грамматики здесь, якобы ненарочно повторяется там, нет-нет ловко разыгрывает легкое замешательство, кое-где запинается и заикается в поисках нужного слова, отвергает одно, другое, наконец находит подходящее, единственное в своем роде, и произносит его с довольным видом человека, который вышел из затруднительного положения лишь по счастливой случайности – и даже на сотню долларов не променял бы эту случайность; и всю речь он пересыпает остротами, касающимися предыдущих выступлений. Наконец, уже опускаясь на место, он с величайшим искусством вдруг спохватывается, будто его осенило, наклоняется над столом и пускает последний фейерверк, который затмевает своим блеском звезды на небесах и заставляет всех рты разинуть от восхищения. Между тем и фейерверк и пауза – результат примерно недельной тренировки.

И тогда он вернулся к имени, которым много лет назад пользовался в Венеции, и стал называться маркизом Монферра. Он легко затерялся в бурно развивающемся городе с многочисленным населением и множеством приезжих. Несколько стран открыли в Неаполе филиалы своих академий для постоянно прибывающих сюда ученых и путешественников, привлеченных перспективой изучения только что обнаруженных древних римских городов. Вскоре он познакомился как с местными учеными, так и теми, кто приехал из разных стран Европы, с людьми одинаковых с ним взглядов и острого, пытливого ума.

Таких людей, увы, не исправишь. Это еретики, самозабвенно преданные своей ереси. Оставьте их в покое. Но встречаются ораторы, которые еще поддаются исправлению. Ораторы, выступающие действительно экспромтом. Я имею в виду человека, который «не ожидал, что ему дадут слово, и не подготовился» – и тем не менее ковыляет и попискивает, полагая, что непредумышленное преступление ему не поставят в вину. То и дело он заявляет: «не смею вас дольше задерживать», поминутно повторяет: «еще одно слово и я кончаю», – но тут же вспоминает что-либо несущественное и продолжает говорить. Этот человек понятия не имеет, как долго мелет его мельница. Ему нравится ее скрип, вот он и скрипит, и слушает сам себя, и наслаждается, не замечая, как летит время; когда же наконец он садится и заглядывает в закрома, то с величайшим удивлением обнаруживает, как ничтожно мало муки намолол и как бессовестно долго ее перемалывал. Обычно выясняется, что он ничего не сказал, – открытие, неизбежное для неподготовленного оратора, которое, к несчастью, он делает последним из присутствующих.

Вроде Раймондо ди Сангро.

Вот уж у кого ум оказался поистине пытливым, инквизиторским!

Этого человека еще можно исправить. Так же как и его ближайшего родственника, с которым, помнится, мне приходилось встречаться, – оратора, который запасается двумя-тремя вступительными фразами, рассчитывая, что остальные посыплются на него, как манна небесная, и он подхватит их на лету. Как правило, его ждет разочарование. Нетрудно догадаться, где кончается заготовленное им вступление и начинается экспромт. Иногда такое вступление сооружается на самом банкете; оно может состоять из десятка фраз, но чаще их всего две, а еще чаще – это одно-единствснное изречение; но оно сразу же показалось таким удачным, ярким, бьющим в точку и остроумным, что создатель его, счастливец, снесший это золотое яичко, удовлетворенно кудахчет над ним, и лелеет его, и полирует, и мысленно потирает руки, представляя себе, как прекрасно все получится, хотя, конечно, лучше бы ему снести не одно яйцо, а несколько, даже полную корзину, если бы повезло; ведь он-то воображает, будто стоит ему произнести вслух свой шедевр, как раздастся такой оглушительный взрыв аплодисментов, что это вдохновит его на новые идеи, облеченные в блестящую форму, и, следовательно, речь, сказанная экспромтом, окажется безмерно прекраснее, чем любая другая, составленная заранее.

— Все эти ваши россказни — сплошная ложь, — продолжал ди Сангро, поигрывая пистолем и с неприкрытой алчностью всматриваясь в своего собеседника. — Вместе с тем в них есть нечто странное и крайне любопытное, поскольку почтенная старая дама графиня ди Черт уверяет, что в Венеции знала вас под этим самым именем — Монферра. Сколько же лет назад это было? Тридцать или даже больше?

Но существуют две опасности, которые он упускает из виду: во-первых, тот исторический факт, что человеку ни за что не дадут слова, когда он на это рассчитывает, и что каждое новое выступление других ораторов все более охлаждает его пыл; во-вторых, он забывает, что немыслимо битый час сидеть и повторять про себя удачное выражение без того, чтобы оно не прискучило и постепенно не потеряло своей прелести.

Услышав имя графини, маркиз вздрогнул. «Он знает! Нет, не знает, подозревает».

Когда наконец настает его черед и он выпаливает давно взлелеенную фразу, она звучит до того беспомощно и жалко, что всем становится неловко, и аплодируют ему лишь из сострадания; сам же он с болью и горечью думает, как несправедливо называть свободной страну, где порядочному человеку даже выругаться не дозволено. И вот тут, растерянный, обескураженный и опустошенный, он, запинаясь, переходит к собственно экспромту, выжимает из себя две-три невероятно плоских остроты к плюхается на место, бурча себе под нос: «Хоть бы мне провалиться в…» Он не уточняет, куда именно. Сосед слева замечает: «Вы очень хорошо начали»; сосед справа говорит: «Мне понравилось ваше начало»; сидящий напротив поддакивает: «Начало действительно удачное, даже очень»; двое-трое других тоже бормочут что-то в этом роде. Люди считают своим долгом облегчать таким способом страдания больного. При этом они полагают, даже не сомневаются, что льют бальзам, хотя на самом деле только сыплют соль на его раны.

— Конечно, память у графини уже не та, что прежде. Все мы с годами сдаем. Но графиня так настойчиво уверяет, что относительно вашей особы ничуть не ошибается, что от ее слов трудно отмахнуться, сочтя их бредом выжившей из ума старухи. А затем я вдруг узнаю, что вы без малейшего акцента говорите по-арабски и постоянно разъезжаете по Востоку, безукоризненно — во всяком случае, так мне говорили — играя роль арабского шейха. Не слишком ли много тайн для одного человека, Монферра? Согласитесь, полученные сведения заставляют задуматься и вызывают недоверие.



Монферра мысленно проклинал себя за то, что воспринимал графа как близкого себе по духу, как своего возможного единомышленника и союзника, и даже исподволь прощупывал, проверял его.

О парикмахерах

Да, он чудовищно ошибся в нем. Но, подумалось вдруг маркизу, может, такова воля судьбы? Не пора ли уже сбросить с себя непосильное бремя, вероятно, граф сумеет найти честный и благородный способ решения серьезнейшей проблемы?

Ди Сангро пристально смотрел на Монферра.

Все на свете меняется, все – кроме парикмахеров, их манер и парикмахерского окружения. Тут ничто не меняется. Входя в парикмахерскую, человек до конца дней своих испытывает то же самое, что он испытал, войдя в нее впервые и жизни. В то утро я, как обычно, решил побриться. Я уже подходил к двери парикмахерской с Мейн-стрит, когда какой-то человек приблизился к ней со стороны Джонс-стрит. Обычная история! Как я ни спешил, он проскочил в дверь на какой-то миг раньше меня, и я, войдя сразу вслед за ним, увидел, что он уже занимает единственное свободное кресло, которое обслуживал лучший мастер. Да, обычная история. Я присел, в надежде, что мне удастся унаследовать кресло, принадлежавшее лучшему из двух оставшихся парикмахеров, – ведь он уже начал причесывать своего клиента, в то время как его коллега даже не приступил еще к массажу и умащиванию волос. С неослабевающим интересом наблюдал я за тем, как попеременно то увеличивались, то уменьшались мои шансы. Когда я увидел, что №2 нагоняет №1, мой интерес перешел в беспокойство. Когда №1 на секунду остановился и я увидел, что №2 обходит его, мое беспокойство переросло в тревогу. Когда №1 удалось нагнать соперника, и оба они одновременно начали смахивать полотенцами пудру со щек своих клиентов, и кто-то из них вот-вот должен был первым крикнуть: «Следующий!», я замер. Но когда в самую решающую минуту №1 задержался, чтобы разок-другой провести расческой по бровям своего клиента, я понял, что его обошли, и в негодовании покинул парикмахерскую, не желая попасть в руки №2, ибо у меня нет той завидной твердости, которая позволяет человеку, спокойно глядя в глаза парикмахеру, заявить, что он будет ждать, пока освободится другой мастер.

— Ну же, маркиз! Мне пришлось силой заставить себя покинуть теплую постель в этот собачий час только для того, чтобы услышать историю вашей жизни. Впрочем, если быть откровенным, меня не очень интересует, кто вы такой на самом деле и откуда вы сюда прибыли. Я хочу знать только вашу тайну.

Монферра прямо и смело встретил его пронизывающий взгляд.

Выждав пятнадцать минут, я вернулся в парикмахерскую, надеясь на лучшую судьбу. Все кресла были, конечно, уже заняты, да еще четверо мужчин томились в нетерпении, молчаливые, необщительные, обалдевшие и помиравшие со скуки, – словом, это было обычное состояние людей, ожидающих своей очереди в парикмахерской. Я уселся на старый диван, разделенный железными подлокотниками на несколько мест, и, не зная чем убить время, принялся перечитывать висевшие в рамках рекламы многочисленных шарлатанских средств для окраски волос. Затем я прочел засаленные наклейки на бутылочках с лавровой эссенцией, каждая из которых принадлежала какому-нибудь клиенту; проглядел наклейки и затвердил номера на персональных бритвенных приборах, стоявших в отдельных ящичках; изучил висевшие на стенах, засиженные мухами дешевые выцветшие гравюры, на которых были изображены военные баталии, первые президенты, возлежащие на подушках сластолюбивые султанши и неизменная юная девица, примеряющая очки своего деда; в глубине души я проклял неугомонную канарейку и бодрого попугая, без которых не обходится почти ни одна парикмахерская. После этого я обнаружил жалкие остатки прошлогодних иллюстрированных журналов, разбросанных на замусоленном столе посреди комнаты, и зазубрил нелепые сообщения о давно забытых событиях.

— Лучше вам не пытаться узнать тайну, князь. Поверьте, она отнюдь не дар судьбы, а ее проклятие! Истинное проклятие, не дающее тебе ни минуты передышки.

Но наконец подошла и моя очередь. Раздался голос: «Следующий!» – и я, разумеется, попал в руки №2. Вечное невезение! Я кротко сообщил ему, что спешу, и это подействовало на него так сильно, будто он никогда не слыхивал ничего подобного. Резко запрокинув мне голову, он подложил под нее салфетку. Он пробрался под мой воротничок и засунул туда полотенце. Исследовав своими когтями мои волосы, он объявил, что их необходимо подравнять. Я ответил, что не собираюсь стричься. Он исследовал их снова и повторил, что они слишком длинны, – теперь так не носят, и будет гораздо лучше, если мы немного срежем, особенно на затылке. Я доложил ему, что стригся всего неделю назад. Окинув мою голову тоскующим взглядом, он пренебрежительно спросил, кто меня стриг. Но я проворно отпарировал: «Вы сами!», и тут он спасовал. После этого он принялся взбивать мыльную пену, поминутно останавливаясь, чтобы окинуть себя взором в зеркале, критически оглядеть в нем свой подбородок или внимательно рассмотреть какой-нибудь прыщик. Потом он тщательно намылил одну мою щеку и уже хотел намыливать другую, но тут его внимание отвлекла собачья драка, – он помчался к окну и, став около него, принялся глядеть, что происходит на улице; при этом он, к моему великому удовольствию, лишился двух шиллингов, проиграв их остальным парикмахерам, так как поставил не на того пса. Наконец он кончил меня намыливать и начал рукой втирать пену.

Он уже принялся было точить на старой подвязке бритву, но тут завязался спор о каком-то галантерейном бале-маскараде, где он прошлой ночью, разодетый в красный батист и поддельный горностай, изображал короля. Его поддразнивали, напоминая о некоей девице, которая не устояла перед его чарами, и он, польщенный, любыми средствами старался продолжить разговор, но при этом делал вид, будто шуточки товарищей ему неприятны. Все это привело к тому, что он еще чаще стал вертеться перед зеркалом, отложил бритву, с особой тщательностью расчесал свои волосы, выложив их перевернутой аркой на лбу, довел до совершенства пробор на затылке и соорудил себе над ушами два милых крылышка. Тем временем мыльная пена у меня на лице высохла и въелась до самых печенок.

— Почему бы вам не предоставить судить об этом мне самому? — невозмутимо предложил ди Сангро.

— У вас есть семья, жена, дети, — подавшись вперед, тихо проговорил маркиз. — Сам король вам друг! Чего еще может желать человек?

Наконец он взялся за бритье, вонзившись пальцами в мое лицо, чтобы натянуть кожу, толкая и швыряя мою голову в разные стороны и заботясь лишь о том, чтобы ему удобнее было брить. Пока он выбривал наименее чувствительные места, все шло хорошо, но когда он принялся скрести, драить и дергать подбородок, у меня хлынули слезы. Из моего носа он сделал рукоять, чтобы удобнее было выбрить все уголки на верхней губе, и тут благодаря косвенным уликам я обнаружил, что в числе его обязанностей в парикмахерской входила чистка керосиновых ламп. Мне всегда было интересно знать, кто этим занимается – хозяин или мастера.

— Чем больше имеешь, тем большего хочешь! — надменно заявил ди Сангро.

Монферра покачал головой:

Я принялся гадать, где он меня на этот раз порежет, но не успел еще что-нибудь придумать, как он уже резанул мой подбородок. Он немедленно подточил бритву, хотя ему следовало сделать это значительно раньше. Я не люблю гладко выбриваться и вовсе не хотел, чтобы он прошелся по моему лицу еще раз. Всеми силами старался я убедить его отложить бритву, страшась, что он снова примется за подбородок – самое чувствительное место на моем лице, – здесь бритва не может прикоснуться дважды, чтобы не вызвать раздражения; но он уверил меня, что хочет лишь пригладить небольшую шероховатость, и в тот же миг промчался бритвой по запретному месту, где, как я и опасался, мгновенно, словно откликнувшись на зов и причиняя жгучую боль, выскочили прыщики. Смочив полотенце лавровой эссенцией, он начал противно шлепать им по моему лицу, словно я всю жизнь умывался только подобным образом. Затем он несколько раз шлепнул по моему лицу сухим концом полотенца и снова проделал это с таким видом, будто я всегда вытирался так, а не иначе, – но ведь парикмахер редко обращается с вами по-христиански. Затем он с помощью все того же полотенца смочил порезанное место лавровой эссенцией, присыпал ранку крахмалом, снова смочил лавровой эссенцией и, без сомнения, продолжал бы смачивать и присыпать его вечно, если бы я не восстал и не взмолился, чтобы он это прекратил. После этого он осыпал мне все лицо пудрой, смахнул ее и, с глубокомысленным видом вспахав руками мои волосы, предложил их вымыть, подчеркнув, что это необходимо, совершенно необходимо проделать. Однако он снова спасовал, когда я сообщил ему, что не далее как вчера собственноручно и весьма тщательно вымыл голову. Тогда он порекомендовал мне «Смитовский освежитель для волос» и выразил готовность продать бутылочку. Я отказался. Он начал превозносить новый одеколон «Радость Джонса», уверяя, что я должен его купить. Я отказался снова. Затем он предложил мне приобрести для чистки зубов какую-то дрянь его собственного изготовления, а когда я отказался, сделал попытку всучить мне бритву.

— Советую вам оставить эту мысль.

Ди Сангро придвинулся ближе к своему пленнику:

Потерпев неудачу и на сей раз, он снова принялся за дело – обрызгал меня с ног до головы одеколоном, напомадил мне, несмотря на все мои протесты, волосы, выскреб и выдрал большую их часть, расчесал оставшиеся, сделал пробор, соорудил у меня на лбу неизменную перевернутую арку. Когда, причесывая и помадя мои жидкие брови, он пустился перечислять достоинства своего черного с рыжими подпалинами терьера весом в шесть унций, пробило двенадцать часов, и я понял, что на поезд мне уже никак не попасть. Тут он снова схватил полотенце, слегка обмахнул им мое лицо, еще раз провел расческой по моим бровям и весело прокричал: «Следующий!»

— Послушайте, Монферра! Этот город, этот мальчишка-король — они для меня ничего не значат. Если то, что, как я предполагаю, вы знаете… Если это действительно существует, то мы с вами можем стать властителями человечества! Вы понимаете? Ради этого люди готовы душу свою продать!

Двумя часами позже этот парикмахер упал и умер от апоплексического удара. Еще день – и я с радостью отправлюсь на его похороны.

— Именно этого я и боюсь! — ни секунды не колеблясь, возразил маркиз.




Перевод Э. Боровика


Ди Сангро прищурился, стараясь оценить степень решительности своего противника. Скользнув по нему взглядом, он заметил под распахнутой рубашкой маркиза предмет, привлекший его внимание. Он угрожающе нагнулся и вытянул медальон на цепочке. Монферра крепко стиснул запястье князя, но тот мгновенно поднял пистоль и взвел курок, вынудив его против воли разжать пальцы. Ди Сангро подержал медальон в руке, затем сильно дернул и порвал цепочку. Положив медальон на ладонь, он поднес его ближе к глазам.



Это был маленький бронзовый кружок, напоминающий большую монету, диаметром чуть больше толщины двух пальцев, с выгравированным на поверхности изображением свернувшейся в кольцо змеи.

Назойливый завсегдатай

Змея пожирала собственный хвост.

Князь вопросительно посмотрел на Монферра, ответившего ему лишь твердым взглядом.

Каждое утро, когда часы бьют девять, он появляется в редакции. Иногда он приходит даже раньше редактора, и швейцар вынужден покинуть свой пост и подняться на несколько ступенек по лестнице, чтобы отпереть ему заветную дверь редакции. Он берет со стола трубку и закуривает; ему, очевидно, невдомек, что редактор может быть тем гордецом (бывают такие!), которому столь же приятно, когда пользуются его трубкой, как если бы кто-то почистил зубы его щеткой. Он разваливается на диване, ибо у человека, бессмысленно проводящего всю свою жизнь в позорной праздности, не хватает сил сидеть прямо. Сначала он вытягивается во всю длину, потом полулежит; затем перебирается в кресло и располагается в нем, свесив руки, откинув голову и вытянув ноги; немного погодя он меняет позу, наклоняется вперед и перекидывает ногу, а то и обе, через ручку кресла. Однако следует заметить, что, как бы он ни устраивался, он никогда не сидит прямо и не делает вид, что исполнен чувства собственного достоинства. Время от времени он зевает, потягивается и неторопливо, с наслаждением почесывается; иногда он удовлетворенно ворчит, как сытое, до отвала наевшееся животное. Но изредка у него вырывается глубокий вздох, – и это красноречиво выражает его тайное признание: «Никому я не нужен, всем в тягость и только обременяю собою землю».

— Мне надоело ждать, маркиз! — угрожающе прошипел ди Сангро. — Мне надоело пытаться разгадать смысл вот этого! — Он злобно потряс перед лицом Монферра зажатым в руке медальоном. — Я чертовски устал от ваших туманных замечаний и загадочных намеков! Мне надоело выслушивать доносы о том, как вы исподволь расспрашиваете разных ученых и путешественников, и собирать о вас сведения, которые, как я теперь полагаю, правдивы. Я хочу все знать, настаиваю на этом! Так что предлагаю вам выбор: или вы немедленно рассказываете мне обо всем, или забираете свою тайну с собой в могилу. — Он придвинул к самому лицу маркиза пистоль с двумя вертикально расположенными друг над другом дулами. Не дождавшись ответа, он продолжал: — Но если вы предпочтете умереть и унести с собой свое знание, предлагаю вам поразмыслить вот над чем. Почему вы лишаете нас этого знания? Что дает вам право презирать все человечество до такой степени, чтобы оставить его в неведении? И чем вы заслужили право сделать за всех нас этот выбор?

Точно такой же вопрос тысячу раз задавал себе маркиз и безмерно страдал, не находя ответа.

Этот бездельник не единственный в своем роде – в редакции днем и ночью вертятся трое-четверо таких же, как он. Они вмешиваются в разговор, когда кто-нибудь приходит к редактору по делу, шумно болтают обо всем на свете и особенно о политике; бывает, они даже горячатся, – и тогда кажется, будто их впрямь интересует предмет разговора. Они бесцеремонно отрывают редактора от работы замечаниями: «Смит, ты это видел в «Газете»?» – и принимаются читать целую заметку, а страдающий редактор вынужден слушать, едва сдерживая нетерпеливое перо; они часами сидят в редакции, развалясь в ленивых позах, перебрасываются анекдотами, подробно рассказывают друг другу различные случаи из своей жизни, вспоминают, как выходили из трудных и опасных положений, встречались со знаменитостями, участвовали в избирательных кампаниях; обсуждают знакомых и незнакомых и тому подобное. За все эти долгие часы им ни разу не приходит в голову, что они воруют время у редакторов и грабят читателей, – без них статьи в следующем номере газеты были бы куда лучше! Порою они дремлют или мечтательно углубляются в газеты, а иногда в задумчивости застывают на часок, безвольно обмякнув в кресле. Даже эта торжественная тишина – слишком небольшая передышка для редактора, ибо когда рядом сидит человек и молча слушает поскрипывание твоего пера, это немногим лучше, чем чувствовать, как он заглядывает тебе через плечо. Если посетитель хочет поговорить с кем-нибудь из редакторов о своем личном деле, он должен вызвать его за дверь, потому что никакие намеки, слабее, чем взрывчатка или нитроглицерин, не заставят этих надоедливых особ отойти и не подслушивать. Необходимость день за днем терпеть присутствие назойливого человека, чувствовать, как твое бодрое настроение начинает падать, едва на лестнице послышатся его шаги, и исчезает бесследно, когда его утомительно надоедливая фигура появляется в дверях; страдать от его рассказов и изнемогать от его воспоминаний, всегда ощущать оковы его обременительного присутствия; безнадежно мечтать об одном-единственном дне уединения; с ужасом замечать, что предвкушение его похорон уже перестало утешать, а воображаемая картина суровых и страшных пыток, которым подвергает его инквизиция, больше не приносит облегчения и что, даже пожелав ему миллионы и миллионы лет в аду, испытываешь всего лишь мгновенную вспышку радости, – необходимость выносить все это день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем – вот страдание, превосходящее все другие муки, какие способен претерпеть человек. Физическая боль по сравнению с этой – пустяк, и даже последний путь осужденного на виселицу – только приятная прогулка.

В далеком прошлом другой человек — умирающий у него на глазах старик, чью смерть, как считал сам Монферра, он приблизил — сделал за него этот выбор. В последние минуты жизни старик ошеломил маркиза заявлением, что, несмотря на его предосудительные и ужасные поступки, он видит в нем способность хранить тайну и пытливый ум. Бог знает почему, старик считал, что его юный друг и подопечный не утратил доблести и благородства, что они были лишь временно отодвинуты на задний план неверно понятым чувством долга. В свой самый тяжкий час старик помог юному другу обрести цель жизни, найти которую тот давно уже отчаялся. А затем открыл ему великую тайну и возложил на него миссию, целиком поглотившую всю дальнейшую жизнь мнимого маркиза.



Не он сделал этот выбор. Право решать завещал ему достойнейший и благороднейший из людей. Но с тех пор он сам себя не узнавал.

Он трудился упорно и самозабвенно, изо всех сил стремился выяснить содержание утраченных страниц древней рукописи и разгадать ее тайну.

Ему удалось сбежать из Португалии, где его преследовали иезуиты. Он вел поиски в Испании и в Риме, посетил Константинополь, путешествовал по Востоку, но не обнаружил ничего, что помогло бы ему открыть великую тайну.

Как я выступал в роли агента по обслуживанию туристов

Он признал свое поражение, но надеялся, вернувшись на родину, спокойно обдумать дальнейшие шаги.

Однако ночное вторжение ди Сангро оборвало последние надежды. И сквозь обволакивающий его мозг туман одна мысль оформилась ясно и четко: он будет счастлив оставить в неведении этого человека.

Приближалось время, когда нам нужно было отправляться из Экс-ле-Бена в Женеву, а оттуда, посредством ряда продолжительных и весьма запутанных переездов, добираться до Байрейта в Баварии. Разумеется, для обслуживания столь многочисленной компании туристов, как наша, мне следовало нанять специального агента.

А что до остального человечества… Что ж, это уже иной вопрос.

— Ну? Я жду! — Рука ди Сангро подрагивала от тяжести пистоля.

Но я все откладывал. А время шло, и, проснувшись в одно прекрасное утро, я был поставлен перед фактом: пора ехать, а агента нет. И тут я решился на отчаянный поступок, – я понимал, что иду на риск, но у меня было как раз подходящее настроение. Я объявил, что на новом этапе устрою все сам, без посторонней помощи; и как сказал, так и сделал.

Я самолично доставил всю компанию – четырех человек – из Экса в Женеву. Езды туда целых два часа, а то и больше, да еще пересадка. Поездка прошла без единого происшествия – ну, не считая забытого саквояжа и еще кое-каких мелочей, оставленных на перроне, но ведь это дело обычное, его происшествием не назовешь. И тогда я вызвался самостоятельно довезти всю нашу компанию до Байрейта.

Человек, называвшийся Монферра, внезапно вскочил на ноги и оттолкнул пистоль в сторону как раз в тот момент, когда его противник нажал на курок. Раздался оглушительный грохот, и, в то время как оба пытались завладеть оружием, из верхнего дула вылетела свинцовая пуля и, со свистом пролетев мимо уха Монферра, попала в стену за его спиной. Продолжая бороться, противники наткнулись на стол перед камином, тут дверь с треском распахнулась, и в комнату ворвались приближенные ди Сангро с обнаженными шпагами. Монферра воспользовался тем, что тот взглянул на них, и с силой ударил его локтем в горло. Князь покачнулся, невольно разжав пальцы, и Монферра тут же выхватил у него оружие. В следующий момент он оттолкнул ди Сангро и поднял пистоль, мгновенно перезарядил его, отскочил от бросившегося к нему пажа и выстрелил. Пуля попала пажу в грудь, он резко качнулся и рухнул к ногам Монферра.

То была большая ошибка с моей стороны, хоть сначала я этого и не понимал. Забот оказалось гораздо больше, чем я ожидал: во-первых, надо было заехать за двумя нашими спутниками, которых мы несколько недель тому назад оставили в одном женевском пансионе, и перевезти их к нам в гостиницу; во-вторых, я должен был заявить на складах хранения багажа на Главной набережной, чтобы оттуда доставили семь наших чемоданов и вместо них взяли на хранение другие наши семь чемоданов, которые будут сложены в вестибюле гостиницы; в-третьих, я должен был выяснить, в какой части Европы находится Байрейт, и купить семь железнодорожных билетов до этого пункта; в-четвертых, я должен был отправить телеграмму одному нашему знакомому в Голландию; в-пятых, было уже два часа дня, и нам следовало торопиться, чтобы поспеть к первому ночному поезду, и загодя, пока еще можно, достать билеты в спальный вагон; и в-шестых, я должен был взять в банке деньги.

Я решил, что самое важное – это билеты в спальном вагоне, поэтому для верности пошел на вокзал сам; рассыльные в гостиницах не всегда достаточно расторопны. День был жаркий, мне следовало бы взять извозчика, но я решил, что экономнее будет пойти пешком. На деле получилось наоборот, потому что я заблудился и мне пришлось идти в три раза дальше. Я сунулся в кассу заказывать билеты, но у меня стали спрашивать, каким маршрутом я намерен следовать, – это меня озадачило, я растерялся: кругом толпилось столько народу, к тому же я ничего не смыслил в маршрутах и не подозревал, что в Байрейт можно ехать разными маршрутами; в общем, я решил уйти, проложить маршрут по карте, а уж тогда возвратиться за билетами.

Назад в гостиницу я ехал на извозчике, но, уже подымаясь по лестнице, вдруг вспомнил, что у меня кончились сигары, – вот я и подумал, что надо купить сигар, пока я не забыл. Идти было недалеко, так что извозчик был не нужен. Я сказал кучеру, чтобы он оставался на месте и ждал. По пути я стал составлять в уме телеграмму, которую надо было отправить, и шагал куда глаза глядят, совершенно забыв и о сигарах и об извозчике. Вообще-то я собирался поручить отправку телеграммы служащим гостиницы, но раз я уже был, надо полагать, неподалеку от почты, я решил, что, пожалуй, отправлю ее сам. До почты оказалось дальше, чем я думал. Но в конце концов я все же ее нашел, написал телеграмму, и подаю. Господин в окошке, строгий, нервный человек, обрушил на меня ливень вопросов по-французски, но слова его слились в один сплошной поток, я ничего не мог разобрать и опять растерялся. Однако на помощь мне пришел один англичанин, который объяснил, что господин в окошке хочет знать, куда посылать телеграмму. Этого я ему сказать не мог, ведь это была не моя телеграмма; я стал толковать, что просто посылаю ее по поручению своего знакомого. Но его ничем нельзя было урезонить: подавай ему адрес, да и только. Тогда я сказал, что если уж ему так приспичило, то, пожалуйста, я схожу в гостиницу и узнаю.

Кстати я подумал, что сначала зайду за двумя нашими недостающими спутниками, потому что самое лучшее – это заниматься всяким делом в свой черед, а не браться бессистемно сразу за все. Потом я вдруг спохватился, что у гостиницы стоит извозчик и поглощает мою наличность, и я подозвал другого извозчика и велел ему съездить за тем извозчиком и сказать ему, чтобы он ехал за мной к почте и там ждал, пока я приду.

Я долго тащился по жаре, а когда пришел в пансион, оказалось, что те двое не могут идти со мной, так как у них очень тяжелые саквояжи и им нужен извозчик. Я пошел за извозчиком, но, прежде чем мне попался хоть один, я заметил, что нахожусь поблизости от набережной, – так по крайней мере мне показалось, – вот я и решил, что сэкономлю немало времени, если сделаю небольшой крюк, зайду на склад для хранения багажа и договорюсь насчет чемоданов. Я сделал небольшой крюк, всего в какую-нибудь милю, и хоть не обнаружил набережной, зато наткнулся на табачную лавку я сразу вспомнил про сигары. Человеку за прилавком я сообщил, что еду в Байрейт и должен запастись сигарами на все время путешествия. Он поинтересовался, каким маршрутом я собираюсь следовать. Я сказал, что не знаю. Тогда он сказал, что он бы посоветовал мне отправиться через Цюрих и через разные другие города, названия которых он перечислил, и предложил продать мне семь транзитных билетов второго класса по двадцать два доллара за штуку, хоть лично он и потеряет на этом комиссионные, которые ему полагаются по уговору с железнодорожными властями. Мне уже надоело ездить в вагонах второго класса по билетам первого класса, и я поймал его на слове.

В конце концов я все-таки нашел контору склада и сказал там, чтобы они отправили в гостиницу семь наших чемоданов и сложили их в вестибюле. Было у меня какое-то подозрение, что я чего-то недоговариваю, но больше я ничего не мог вспомнить.

После этого я обнаружил банк и попросил, чтобы мне выдали денег, но оказалось, что я оставил где-то свой аккредитив и поэтому не могу получить даже самой маленькой суммы. Тут я припомнил, что, должно быть, оставил аккредитив на том столе, где писал телеграмму. Беру извозчика и еду на почту. Приехал, а мне говорят, что, действительно, у них на столе был оставлен аккредитив, но что он передан полицейским властям и что мне надлежит пойти туда и доказать свое право на владение этим документом. Они дали мне в провожатые мальчика; мы вышли с черного хода, потом шли мили две и наконец добрались до места; но тут я вспомнил о своих извозчиках и велел мальчику прислать их ко мне, как только он вернется на почту. Был уже вечер, и мэра на месте не оказалось – он ушел обедать. Я подумал, что, пожалуй, тоже пойду пообедаю, но дежурный офицер решил иначе, и мне пришлось остаться. В половине одиннадцатого появился мэр, но он сказал, что время слишком позднее, сейчас сделать ничего нельзя, – я должен прийти завтра в девять тридцать утра. Офицер хотел задержать меня на ночь; он заявил, что у меня подозрительный вид и что, по всей вероятности, я вовсе не являюсь владельцем аккредитива и вообще не имею представлений о том, что такое аккредитив, а просто подглядел, как настоящий владелец аккредитива оставил документ на столе, и теперь хочу его получить, потому что я из тех, кто готов присвоить себе все, что попадется под руку, независимо от того, ценная это вещь или нет. Но мэр сказал, что не замечает во мне ничего подозрительного, что я, кажется, личность вполне безобидная и со мной все в порядке, – разве, может, в мозгу винтиков не хватает, если только вообще он у меня имеется. Я поблагодарил его, он меня отпустил, и я на трех извозчиках вернулся в гостиницу.

Я смертельно устал и не в состоянии был бы вразумительно отвечать на вопросы, поэтому я решил не беспокоить членов нашей экспедиции в столь поздний час, а устроиться на ночлег в свободном номере, выходящем в дальний конец вестибюля; однако мне не удалось туда добраться, ибо они выставили дозор, – они тревожились обо мне. Я очутился в гнуснейшем положении. Члены экспедиции, в дорожном платье и с ледяными физиономиями, сидели рядком на четырех стульях, держа на коленях пледы, сумки и путеводители. Они просидели так уже четыре часа, и барометр все падал. Да, да, они сидели и ждали – ждали меня. Я понял, что теперь только внезапным, вдохновенным, блестящим экспромтом можно прорвать этот железный фронт и произвести смятение в стане врагов. Я запустил на арену шляпу, а за ней вприпрыжку, весело хохоча, выскочил и сам.

– Ха-ха-ха! Вот и мы, почтеннейшая публика!

В ответ – вместо ожидаемых аплодисментов – гробовое молчание. Но я продолжал в том же духе, ведь иного выхода не было, хотя, признаться, моя самоуверенность, и без того довольно худосочная, после такого убийственного приема и вовсе улетучилась.

На сердце у меня было тяжело, но я шутил, я старался тронуть души этих людей, смягчить выражение горечи и обиды на их лицах, притворяясь веселым и легкомысленным; я хотел подать всю эту мрачную историю как забавный, комический анекдот, – но замысел мой не удался. Настроение у всех было для этого неподходящее. Ни единая улыбка не вознаградила меня, ни единая черта не дрогнула на оскорбленных лицах, и ледяные взгляды даже не начали оттаивать. Я хотел было выкинуть еще одно коленце, но эта жалкая попытка была пресечена главой нашей экспедиции в самой середине:

– Где вы пропадали?

По тону я сразу понял, что от меня требуется теперь перейти прямо к прозе фактов. Ну, я и принялся повествовать о своих скитаниях; однако меня снова прервали:

– Где наши друзья? Мы о них ужасно волнуемся.

– О, с ними все благополучно. Я должен был нанять им извозчика. Сейчас вот сбегаю и…

– Сядьте! Вы что, не знаете, что сейчас одиннадцать часов? Где вы их оставили?

– В пансионе.

– Почему вы не привели их сюда?

– Потому что у них очень тяжелые сумки. Вот я и подумал…

– Подумал! Никогда не пытайтесь думать если уж кому богом не дано, то нечего и пытаться. Отсюда до пансиона две мили. Вы что же, туда пешком шли?

– Я… дело в том, что я не собирался, но так уж получилось.

– Как же это так получилось?

– Потому что я был на почте и вдруг вспомнил, что у гостиницы меня дожидается извозчик, и тогда, чтобы не было лишних расходов, я крикнул другого извозчика и… и послал его…

– Куда же вы его послали?

– Ну, сейчас я уже не помню, но думаю, что второй извозчик должен был, наверное, передать, чтобы в гостинице расплатились с первым извозчиком и отпустили его,

– Какой же от этого прок?

– Какой прок? Да ведь я прекратил ненужные траты!

– Это каким же образом? Наняв вместо одного извозчика другого?

Я ничего не ответил.

– Почему вы не велели новому извозчику заехать за вами?

– Вот именно что велел! Теперь-то я вспомнил. Я именно велел ему за мной заехать. Потому что я помню, что когда я…

– Так почему же он за вами не заехал?

– На почту? Он и заехал.

– Хорошо, ну а как тогда получилось, что вы шли пешком в пансион?

– Я… я не совсем ясно помню, как это вышло… Ах да, вспомнил, теперь вспомнил! Я написал текст телеграммы для отправки в Голландию, и…

– Слава богу! Все-таки хоть что-то вы сумели сделать! Не хватало только, чтобы вы и телеграмму не… Что такое? Почему вы не смотрите мне в глаза? Эта телеграмма крайне важная, и… Вы что, не отправили телеграмму?

– Я не говорю, что я ее не отправил…

– Ну, ясно. Можете и не продолжать. О господи, не хватало еще только, чтобы телеграмму не послали! Почему вы ее не отправили?

– Понимаете, у меня было столько дел, столько забот, и я… они там на почте ужасно придирчивы, и когда я составил текст телеграммы…

– Э, да что там! Объяснениями ничего не поправишь. Что он теперь о нас подумает?!

– Да вы напрасно об этом беспокоитесь. Он подумает, что мы поручили отправку телеграммы служащим гостиницы, а они…

– Ну конечно! Ведь это и в самом деле был единственно разумный путь!

– Верно, я знаю. Но на мне висел еще банк. Мне надо было непременно дойти туда и взять денег.

– Все-таки надо отдать вам должное, по крайней мере об этом вы позаботились. Я не хочу быть несправедливой к вам, хотя вы сами должны признать, что причинили нам много беспокойства, и при этом в значительной мере зря. Сколько же вы взяли?

– Видите ли… я… мне подумалось что… что…

– Что же?

– Что… в общем, при данных обстоятельствах… ведь нас так много, знаете ли, и… и потом…

– Что это вы так мямлите? Ну-ка, посмотрите на меня!.. Да ведь вы никаких денег не взяли!

– Понимаете, в банке сказали…

– Мало ли что сказали в банке! Нет, у вас, конечно, были какие-то свои соображения. То есть не то чтобы соображения, но что-то такое, чем вы…

– Да нет же, все очень просто: при мне не было аккредитива.

– Не было аккредитива?

– Не было аккредитива.

– Не передразнивайте меня, пожалуйста. Где же он был?

– На почте.

Монферра швырнул во второго слугу ставший бесполезным пистоль и быстро схватил шпагу поверженного. Князь слегка пришел в себя и, хотя еще нетвердо держался на ногах, вытянул из ножен свою шпагу.

— Не убивай его! — встав рядом с другим своим пажом, просипел он. — Он нужен мне живым… Пока что!

– Это еще почему?

Монферра сжал шпагу обеими руками и стал яростно размахивать ею из стороны в сторону, не давая им приблизиться. Его противники были крайне возбуждены, а опыт подсказывал Монферра — самообладание является таким же мощным оружием, как и шпага. Он отбивался, выжидая первого же их промаха. Слуге явно не терпелось выслужиться перед хозяином, и он очертя голову бросился вперед. Монферра отразил выпад и изо всех сил ударил нападавшего в бедро босой ногой. Парень взвыл от боли, а маркиз уголком глаза заметил: ди Сангро предусмотрительно держится за спиной своего пажа. Поняв, что он может спокойно заняться непосредственным противником, Монферра занес шпагу вверх и мощным ударом выбил оружие из его ослабевшей руки. Князь яростно взревел и кинулся на Монферра. Прежде чем повернуться лицом к ди Сангро, маркиз успел с силой оттолкнуть первого нападавшего, тот попятился назад, наткнулся на стол и упал прямо в огромный камин. Оттуда посыпался дождь искр, и слуга завопил от боли в обожженной руке. Монферра увидел, что у него горит рукав камзола, и в тот же миг от свалившейся со стола лампы загорелся ковер.

– Я забыл его там на столе.

Мнимый маркиз отражал бешеные атаки оправившегося от потрясения ди Сангро, а тем временем огонь перекинулся на тяжелую бархатную портьеру, и спустя какое-то мгновение она уже вовсю полыхала. В спальне невозможно стало дышать от жара и дыма. Князь продолжал остервенело нападать на Монферра и внезапно выбил у него шпагу. Монферра отступал, поскольку острие шпаги противника маячило в опасной близости от его шеи. Сквозь клубы дыма он разглядел, что слуга с обожженной рукой успел погасить огонь на своем камзоле и уже поднимался, намереваясь вступить в бой. Он подбирался сбоку, загораживая Монферра отход через дверь комнаты.

Маркиз понял — он оказался безоружным против превосходящих сил противника.

– Ну, знаете ли, разных я видела агентов по обслуживанию туристов, но такого…

Бросив быстрый взгляд, Монферра вдруг увидел путь к отступлению и решил попытать удачи. Подняв руки, он шагнул в сторону горящей шторы, не выпуская из виду ди Сангро.

– Я старался как мог.

— Нужно погасить огонь, пока он не распространился по всему дому! — закричал он, стараясь исподволь приблизиться к окну.

– В самом деле, бедняжка, вы старались как могли, и я не права, что набросилась на вас, ведь вы целый день хлопотали, чуть с ног не сбились, а мы тут прохлаждались, да еще и недовольны, вместо того чтобы спасибо сказать за ваши труды. Все устроится отлично. Мы с таким же успехом можем уехать завтра утром поездом в семь тридцать. Билеты вы купили?

— К черту весь дом, если только пожар не угрожает вашей тайне! — крикнул в ответ ди Сангро.

– Купил – и очень удачно. Во второй класс.

Монферра ухитрился незаметно подобраться к пылающей портьере, рядом с которой на полу валялся сброшенный пажом обгоревший камзол. Настал решительный момент. Маркиз схватил камзол и, обернув им руку, сунул ее в огонь, сорвал с карниза портьеру и швырнул ее в сторону ди Сангро и его прислужника. Огненный покров тяжело рухнул на пажа: отчаянно вопя, он барахтался под ним, стараясь сорвать с себя. Наконец ему удалось вырваться из страшных объятий огня, и он отбросил штору в сторону. Горящая ткань упала на пол, отгородив Монферра от нападавших барьером из мечущегося пламени. Монферра мгновенно рванул на себя дверь балкона и выскочил наружу.

– Очень хорошо сделали. Все ездят вторым классом, и нам тоже не грех сэкономить на этой разорительной надбавке. Сколько, вы сказали, они стоят?

После невероятного жара в спальне он будто наткнулся на стену холодного ветра, дувшего со стороны моря. Бросив взгляд в комнату, он увидел, как ди Сангро со своим обожженным слугой бешено затаптывают пламя и, прижимаясь к стене, пробираются к окну. Ди Сангро поднял голову и встретился взглядом с Монферра. Тот удовлетворенно кивнул, с отчаянно бьющимся сердцем влез на балюстраду балкона и одним прыжком перемахнул на балкон комнаты, находящейся ниже этажом.

– Двадцать два доллара штука, транзитные билеты до Байрейта.

Боль от приземления на каменные плиты пронзила маркиза. Он тряхнул головой, перелез через чугунные перила и прыгнул на выступавшую крышу строения двумя этажами ниже как раз в тот момент, когда на балкон спальни выскочил разъяренный ди Сангро.

— Держите его! — заревел ди Сангро. Освещенный сзади огнем, он был похож в тот момент на дьявола в аду.

– Ну? А мне казалось, что транзитные билеты невозможно купить нигде, кроме Лондона и Парижа.

– Кому невозможно, а кому и возможно. Я, например, из тех, кто может.

Монферра посмотрел на вход в палаццо и увидел выскочивших оттуда двух мужчин, чьи силуэты освещала лампа в руке одного из них. Маркиз перелез через крышу и соскочил на кровлю прилегающего строения, следом за ним на землю с грохотом посыпались выбитые черепицы. Он устремил взгляд на пеструю мозаику крыш с торчащими каминными трубами, обдумывая путь бегства. В густо застроенном городе, да еще ночью от преследователей легко будет скрыться.

Его огорчало то, что неизбежно последует за бегством.

– Цена, по-моему, довольно высока.

– Наоборот, комиссионер еще отказался от наценки.

Когда он заберет бесценное сокровище, спрятанное в надежном месте, подальше от палаццо, — он всегда предпринимал эту предосторожность — ему придется идти дальше.

– Комиссионер?

Нужно будет взять себе новое имя и найти новый дом.

– Да, я их купил в табачной лавке.

Воплотиться в новой личности — в который раз!

– Хорошо, что вы мне напомнили! Завтра надо подняться очень рано, на сборы времени не будет. Так что возьмите свой зонт, калоши, сигары… Что случилось?

Он слышал, как ди Сангро будто одержимый кричит в темноту, «Монферра!», и понимал — это не последняя их встреча. Такой человек, как ди Сангро, не откажется от своей цели. Он заражен всепоглощающей алчностью, которая, однажды завладев человеком, уже не оставляет его до самой смерти.

– Черт! Я забыл сигары в банке.

Внутренне содрогнувшись от этой мысли, Монферра растворился в темноте.

– Подумать только! Ну а зонт?

– С зонтом-то я сейчас все устрою. Это дело минутное.

II

– Какое дело?


Багдад, апрель 2003 года


– Да нет, чепуха; это я мигом…

— Сэр, десять минут уже истекли.

– Но где же все-таки ваш зонт?

Взглянув на часы, капитан Эрик Ракер из первого батальона Седьмого кавалерийского полка кивнул и всмотрелся в суровые и напряженные лица своих подчиненных. Еще не было и десяти часов утра, а солнце палило нещадно, и солдаты в тяжелых бронированных жилетах буквально обливались потом. Но обойтись без них было никак нельзя.

– Ерунда, в двух шагах, это не займет и….

– Да где же он?

Срок ультиматума истек, настало время для атаки.

– Я, кажется, забыл его в табачной лавке, во всяком случае, я…

В то же мгновение с ближайшего минарета раздался протяжный крик муэдзина, призывающий к молитве. Ракер услышал позади какой-то скрип и, оглянувшись, увидел в окне дома на противоположной от их цели стороне улицы старую женщину с подкрашенными хной сединами. Некоторое время она угрюмо смотрела на него, потом закрыла ставни.

– Ну-ка, выньте ноги из-под стула. Ну вот, так я и знала! А калоши где?

Капитан выждал, пока она скроется в глубине дома, затем кивнул младшему офицеру, давая сигнал к атаке.

– Калоши… они…

Снаряд из миномета «Марк-19», установленного на армейском джипе «хамви», с визгом пересек широкую улицу и взорвал основные ворота в усадьбу. В сопровождении примерно двадцати солдат во двор ворвались штурмовики и сразу попали под обстрел. Под градом пуль все разбежались по двору и попрятались за разными укрытиями. Два солдата упали, прежде чем остальным удалось занять удобные позиции по обе стороны от входа в особняк. Они открыли бешеный огонь по дому, прикрывая своих отважных товарищей, которые поспешно оттащили раненых в относительно безопасное место на улице.

– Где ваши калоши?

Двери в дом были забаррикадированы, окна закрыты ставнями. Минут двадцать длилась ожесточенная перестрелка, однако ни одна из сторон преимущества не добилась. Автоматная очередь из дома изрешетила джип и задела пригнувшегося за ним солдата.

– Эти дни такая сушь стоит… все говорят, что теперь дождя но…

Ракер приказал отступить. Дом был окружен, так что засевшим в нем людям не уйти.

– Где ваши калоши?

Время играло Ракеру на руку.

– Я… видите ли… дело обстояло так: сначала офицер сказал…



– Какой офицер?

Как и многие операции по зачистке, эта началась с появления информатора.

– В полиции; но мэр, он…

– Какой мэр?

В тот душный весенний вечер к солдатам, охраняющим ворота в лагерь «Хэдхантер», подошел какой-то оборванец с грязной повязкой на голове. Опасаясь быть замеченным в общении с врагом, он что-то тихо и быстро залопотал. Оставив его на безопасном расстоянии, солдаты вызвали местного жителя, служившего на базе переводчиком. Переводчик выслушал оборванца, велел охранникам быстро обыскать его на предмет наличия взрывчатки и немедленно пропустить, а сам побежал с сообщением к командиру лагеря.

– Мэр города Женевы… но я сказал…

Оказалось, человек пришел с информацией о местонахождении «разыскиваемой персоны».

– Погодите, что с вами случилось?

– Со мной? Ничего. Они оба уговаривали меня остаться и…

В Ираке велась большая охота.

– Да где остаться?

Для военных самой главной задачей являлись выслеживание и поимка членов личного корпуса Саддама, состоявшего из самых преданных баасистов. В результате стремительно проведенной операции «Раскат грома» город был занят при более слабом сопротивлении, чем предполагалось, но большинство главарей успели его покинуть. Захватили в плен или убили всего несколько человек из пятидесяти пяти «наиболее разыскиваемых иракцев», числившихся в списках Пентагона, но сам Пиковый Туз и два его сына до сих пор оставались на свободе.

– Понимаете ли… собственно говоря…

Доставленный в комнату для переговоров, находящуюся в глубине надежно охраняемой базы, человек в головной повязке стал давать показания, ужасно нервничая и проявляя все признаки владевшего им страха. Переводчик обратил внимание командира на его состояние, но тот счел его естественным. Иракцы на протяжении десятилетий существовали под гнетом жестокой диктатуры, и этому человеку нелегко было решиться донести на одного из своих притеснителей.

– Где же вы все-таки были? Где вы могли задержаться до половины одиннадцатого ночи?

Однако переводчик не вполне с ним согласился.

– Д-да, видите ли, после того как я потерял аккредитив, я…

Командир базы испытал разочарование, когда узнал, что выданный информатором человек не только не числится в списке Пентагона, но и вообще неизвестен военным.

– Напрасно вы заговариваете мне зубы. Отвечайте на вопрос коротко и ясно: где ваши калоши?

Информатор даже имени его не знал и называл хакимом, то есть врачом. И хотя он находился в полной безопасности, говорил боязливым шепотом.