– Катюша?.. – встрепенулась женщина. – Она здесь?!

Середина декабря, первые заморозки. Эта зима выдастся не такая лютая, как давешняя, но тогда мы этого еще не знали. Наступление холодов невольно вызывало в памяти те морозы, и чувствовалось, как нарастает паника, как люди мысленно сжимаются в ожидании неизбежного. Очереди перед «Уобернским приютом» заметно выросли, и, чтобы переварить этот поток, мне приходилось трудиться сверхурочно. В то утро передо мной быстро прошло человек десять, каждый со своей удручающей историей. Одна из них, Мелисса Рейли, женщина лет шестидесяти, настолько не владела собой, что тут же разрыдалась, вцепилась в мою руку и стала умолять найти ее мужа, о котором с июня месяца она ничего не знала.

— Вот это да! — азартно произнес он, хлопнув ладонью по колену. — Это совсем другое дело. И в какой момент наступит их… э… отдых?

– Не здесь. Но сейчас от тебя зависит, увидишь ты ее или нет. Маша, дело, и правда, очень серьезное, а времени у нас в обрез.

— Чего вы от меня ждете? — сказана я. — Чтобы я все бросила и пустилась с вами на поиски? У меня, в некотором роде, есть обязанности.

— Точно не знаю, но, думаю, сообразим. Наверняка, сразу же изменится циркуляция энергии.

– Хорошо-хорошо, идем! – выскочила на крыльцо Мария.

Она устроила мне сцену, что-то от меня требовала, и я не выдержала.

— Нет, ну как же мне все это нравится! — не унимался Вайг.

На его фоне Иста выглядела странно потерянной.

— Послушайте, — сказала я. — Не вы одна в этом городе потеряли мужа. Мой тоже пропал примерно год назад, и у меня есть все основания думать, что его давно нет в живых. Я что, рыдаю, рву на себе волосы? Судьба нас всех испытывает.

Глава 9

— Что-нибудь не так? — наконец не выдержал Найл.

Волчара и волки

Я презирала себя за эти банальности, за бесцеремонность в обращении с ней, но ее истерика, ее бессвязный лепет о мистере Рейли, об их свадебном путешествии тридцатисемилетней давности, об их детях — все это вывело меня из равновесия.

— Этот смертоносец… он разбился, — не поднимая глаз, прошептала девушка.

У этого охотника прозвище было соответствующим – Волчара. Потому что он любил волков. Потому что знал их повадки, чувствовал этих животных, понимал – пожалуй, даже лучше, чем людей. Его бы воля, ушел бы, наверное, жить в волчью стаю, и он почти не сомневался, что волки бы его приняли. Но случилась Катастрофа; непонятная Волчаре невидимая, но беспощадная радиация сотворила с людьми и животными такие злодеяния, какие не пришли бы в голову самому свирепому и жестокому хищнику. Люди и звери умирали в страшных муках сотнями, а те, что выжили, были уже не похожи на себя прежних – стали облезлыми, покрытыми язвами уродами. Но самое ужасное случилось потом: у выживших стало рождаться мутировавшее потомство, с каждым поколением всё меньше похожее на родителей. Это в первую очередь относилось к животным – люди почти перестали рожать, детородные функции у большинства атрофировались.

— Мне до тебя дела нет, — вдруг заговорила она другим тоном. — Бессердечная стерва! Тебя бросил муж? Туда тебе и дорога. А заодно можешь засунуть этот роскошный приют себе знаешь куда? Если бы покойный доктор мог тебя услышать, он перевернулся бы в фобу!

Ах вот, в чем дело: еще одна добрая душа. Или просто совестно за Нита, из-за которого Юс и погиб.

То же, во что через пару десятков лет превратились звери, уже было мало похоже на своих прародителей. Любимые Волчарой волки в процессе мутаций потеряли хвосты и почти всю шерсть – остатки ее покрывали морщинистые, в сплошных гнойниках и коростах, белесые тела редкими клочками. Зато сами туловища стали длиннее и гибче, лапы – тоже длиннее, да еще и толще; к тому же на передних появилось нечто вроде когтистых, а в остальном почти человеческих пальцев. На морды же этих мутоволков смотреть было и вовсе омерзительно: их лысые черепа очень уж были похожи на лица людей, больных проказой или перенесших жуткие ожоги.

И дальше все в таком роде. После чего миссис Рейли встала и в гневе удалилась. Я уронила голову на руки, закрыла глаза и сказала себе, что на сегодня с меня хватит. Я сама была виновата в том, что не сумела сдержаться, а в результате собеседование превратилось черт знает во что. Мне не было оправдания, я не имела права вываливать свои проблемы на несчастную, которая от горя едва не потеряла рассудок. Тут я на несколько минут отключилась, а может, всего на мгновение, хотя показалось, что прошла вечность. Словом, когда я открыла глаза, я увидела перед собой Сэма. В первую секунду я подумала, что все еще сплю и он мне снится.

— У нас мало времени, — жестко сказал Найл. Виноват Нит или не виноват, теперь уже не имело значения: Юса все равно больше не было, его не вернешь. Что толку мучиться теперь угрызениями совести. Поэтому Найл продолжал: — Выйти нужно так, чтобы никто не заметил.

В общем, с мутоволками жить Волчара уже не мечтал, ему и охотиться-то на них не хотелось. Только если раньше он не любил убивать волков из жалости к ним, то теперь – из-за брезгливости и отвращения. Какой бы сильный голод его ни терзал – Волчара вряд ли притронулся бы к мясу этих мерзких отродий.

Но повадки мутоволков мало изменились по сравнению с теми, которыми обладали их красивые предки. Разве что из-за появившихся на передних лапах пальцев зверюги научились лазить по деревьям и, прячась в ветвях, выслеживать сверху добычу. А еще, из-за того, что добычи стало меньше, а шансов погибнуть – куда больше, чем раньше, волки, и без того предпочитавшие жить в стае, вовсе перестали быть одиночками и следовали за вожаком, куда бы он их ни повел – даже, казалось бы, на верную смерть. Потому что отстанешь, или, тем паче, ослушаешься – погибнешь уже наверняка. В случае ослушания тебя свои же соплеменники и сожрут.

На этот раз отреагировали оба: и Вайг, и Иста, которая, поняв настроение правителя, сразу же взяла себя в руки, согласно кивнули.

Потом решила, что я проснулась, но тоже во сне. А потом сказала себе: «Сэм!» — и сразу все сомнения отпали. Это был он и не он. Сэм в чужой оболочке, поседевший, с синяками на лице, с почерневшими, изуродованными пальцами, в жалких лохмотьях. Он сидел напротив меня — мертвый отсутствующий взгляд, весь в себе, большой потерянный ребенок. Все это я увидела, как при вспышке молнии. Сэм меня не узнал. У меня колотилось сердце, я была близка к обмороку. Вдруг две слезы покатились по его щекам. Он закусил нижнюю губу, у него задрожал подбородок. Через секунду он затрясся всем телом, и застрявшее было рыдание вырвалось наружу. Он отвернулся, чтобы попытаться взять себя в руки, но спазмы душили его, и даже сквозь стиснутые зубы прорывались судорожные сдавленные стоны. Я обогнула стол и обняла его сзади. В прорехах старого пальто зашуршали газетные комки. Тут уже я расплакалась и не могла остановиться. Я изо всех сил прижималась к нему, зарывалась лицом в ветхую ткань и продолжала рыдать.

Охотнику всё это было известно, поэтому к заданию Кардана он отнесся спокойно – знал, что нужно делать. Перво-наперво он тщательно выстирал одежду и вымылся сам, чтобы максимально устранить чуждые хищникам запахи. Из оружия Волчара взял с собой только охотничий нож – убивать волков он всё равно не собирался, разве что одного, не больше.

— Пойдем, как только поймем, что пора. Через черный ход…

Углубившись в лес, он не стал продираться по чаще, а отыскал дорожку – знал, что именно там найдет то, что ему нужно. И впрямь, вскоре на самом видном месте, на бугорке, Волчара увидел кучку волчьего помета – именно так самцы метят территорию. Отломив веточку, охотник расковырял кучку и приметил клочок лосиной шерсти. Это его порадовало: волки недавно хорошо поохотились и не голодны. Хуже было бы обнаружить белый помет – значит, звери глодали кости – или вовсе жидкий стул с косточками ягод.



Дальше инициатива невольно перешла к Вайгу. Он поинтересовался, где приблизительно находился «светящийся дом», сколько времени займет дорога, и еще долго-долго беседовал с Истой, расспрашивая ее о всяких мелочах, связанных с особенностями жизни в бывшем квартале рабов.

Волчара отбросил веточку, взял фекалии в руки и тщательно протер ими с обеих сторон ладони, а потом и лицо, после чего нанес неаппетитные пятна на одежду. Теперь учуять исходящий от него запах человека было бы совсем сложно даже волку. Особенно мутоволку, обоняние которого, как знал Волчара, сильно уступало прежнему, волчьему.

Внезапно Вайг, словно о чем-то вспомнив, встревоженно повернулся к Найлу:

Все это происходило год назад. Прошли недели, прежде чем Сэм оказался в состоянии рассказывать о том, что с ним произошло, но эти истории были туманными и непоследовательными, изобиловали белыми пятнами. По его словам, в голове все смешалось, и он с трудом отделял одно событие от другого. Прождав меня всю ночь, он на рассвете отправился на розыски. А когда около полуночи вернулся, библиотека уже горела. Вместе с толпой, сбежавшейся на пожар, он стал свидетелем того, как обвалилась крыша и как огонь пожирает все без разбору. Он мысленно видел картину уничтожения своей рукописи: вот языки пламени подбираются к нашей комнате, в считаные секунды драгоценные листы превращаются в горстку пепла.

Затем охотник поднес ко рту вонючие ладони, сложил их трубочкой и завыл. Ответный вой был очень тихим, на пределе слышимости, но Волчара был уверен, что слух его не подвел: волки его услышали и вскоре примчатся, чтобы расправиться с посягнувшим на их территорию чужаком. Он легко и быстро вскарабкался на мутировавшую, с растущими от самой земли ветвями сосну и приготовился ждать. Но едва он успел устроиться, как услышал вдали шорох кустов, затем – хруст сломанной веточки. Мутоволки не могли прибежать столь быстро, в этом Волчара был уверен, да они бы и не издавали столько шума. Так мог идти либо кто-то большой и уверенный в себе – например, лось или медведь, либо кто-то глупый, не умеющий правильно ходить по лесу. Во втором случае это могло быть или домашнее животное – коза, лошадь, корова – или человек. Коз и коров в окрестностях Лузы давно никто не держал, недальновидный Серп извел их подчистую, а лошади теперь имелись только у Кардана, но Волчара знал, что все они оставались на месте. Медведь или лось были охотнику не страшны – сохатый в принципе не смог бы забраться на дерево, а по отношению к рискнувшему полезть на сосну косолапому Волчара занимал куда более выгодное положение и добраться до себя медведю не позволил бы. Но в любом случае это помешало бы задуманному: подоспевшие волки отвлеклись бы, да к тому же наверняка заметили бы раньше времени и его.

— Постой, а как же грибы?

Но нет, звуки издавали не животные, теперь Волчара был в этом уверен, поскольку ему хорошо стали слышны и торопливые шаги, и учащенное дыхание уставшего человека. Вскоре стало понятно также, почему торопится не видимый покуда за деревьями незнакомец – охотник уловил и едва слышный шум приближающейся волчьей стаи.

— Какие грибы? — не понял занятый своими мыслями Найл.

После этого у него ничего не осталось — кроме одежды, которая на нем была, и каких-то денег в кармане. Два месяца он занимался только тем, что искал меня; ел что попало, спал где придется. Так продолжалось до конца лета. К тому времени он оставил попытки меня найти. Сэм понял, что меня давно нет в живых и он понапрасну терзает себя иллюзиями. Он набрел на заброшенный железнодорожный узел в северо-западной части города и обосновался в помещении станции Диогена среди бомжей и сумасшедших, которые бродили, как тени, по длинным коридорам и залу ожидания. Он превратился в зверя, в медведя-шатуна. Один-два раза в неделю он нанимался за гроши грузчиком к какому-нибудь мусорщику, но делал это в самом крайнем случае, вообще же предпочитал бездействовать.

— Ну, грибы-головоноги!

Новая помеха вызвала у Волчары чувство досады, но он быстро успокоился. А в чем тут особая помеха? Понятно, что волки нападут на бедолагу, растерзают его, насытятся – стало быть, лично для него станут еще безопаснее. А человек – что? Не повезло, бывает. Вряд ли это кто-то из своих – Волчара бы знал, если бы кто-то пошел в это же место, да и двигался незнакомец с противоположной стороны. Скорее всего, кто-то из окрестных деревень выбрался по грибы – по ягоды. Так что и жалеть нечего.

— А-а, — кивнул Найл. — Мы с Вайгом подумали, что в «светящемся доме», наверно, живут головоноги, поэтому из него и так трудно выйти, — пояснил он Исте. И снова Вайгу: — Если это, действительно, грибы, то все в порядке: они тоже заснут…

Но всё же охотник решил слезть с дерева; после того как мутоволки разделаются с добычей, они могут и не пойти в его сторону. Лучше приглядеть за ними – возможно, отвлекшись, звери сами помогут ему сделать задуманное.

* * *

— Я стал никем, — говорил Сэм. — У меня была одна цель — убежать подальше, найти место, где мне не причинят боли. Я старался избавиться от всех своих привязанностей, забыть обо всем, что когда-то мне было близко. Идея состояла в том, чтобы достичь высшей степени безразличия, безразличия заоблачного, почти божественного, которое бы не смогли пробить никакие враждебные силы. Я попрощался с тобой, Анна. Я попрощался с моей книгой. Я попрощался с мыслью вернуться домой. Оставалось только попрощаться с собой. Постепенно я превращался в Будду, который сидит в своем углу и ему нет дела до окружающего мира. Если бы не редкие позывы желудка и кишечника, я бы вовсе не сходил с места. Я говорил себе: ничего не хотеть, ничего не иметь, превратиться в ничто. Идеальное решение. Еще немного, и я бы превратился в камень.

Спустившись пониже и мягко спрыгнув на землю, Волчара стал перебежками от дерева к дереву приближаться к месту предполагаемого волчьего пиршества. Вскоре он увидел и мелькнувший впереди меж стволами темный силуэт. Охотник приник к земле и быстро переполз к большой замшелой коряге, из-за которой и приготовился наблюдать за дальнейшими событиями.

До самого вечера небо оставалось совершенно чистым, но стоило солнцу зайти за горизонт, как, сразу «осмелев», одно, другое, третье… с востока потянулись серые мрачные облака.

«Будет дождь…» — вглядываясь туда, откуда появились «нежданные гости», думал Найл.

Сначала он вновь увидел человека. Тот остановился, и Волчара смог рассмотреть его достаточно подробно. Точнее, ее – это определенно была женщина. Невысокая, стройная фигурка в длинном, до пят, холщовом одеянии, голова тоже замотана холстиной. А вот в руках незнакомка держала вовсе не корзину с грибами, а самый что ни на есть настоящий арбалет. Причем такой же, какие использовали «монстры» Кардана. Да что там – большинство этих арбалетов лично Волчара и смастерил, и уж практически все так или иначе побывали в его руках – какие-то ремонтировал, какие-то пристреливал, из каких-то обучал стрелять неопытных бойцов.

Мы поселили Сэма в моей бывшей комнате на втором этаже. Первые дней десять он был в таком состоянии, что мы практически ни о чем не говорили. Я проводила у него почти все время. Свои обязанности я выполняла кое-как, Виктория же не только не выговаривала мне за это, но даже поощряла меня в моих действиях. Поразительный такт, необыкновенная способность принять удар судьбы, столь внезапно положивший конец нашим отношениям. Я-то ожидала бурных сцен ревности, но ничего подобного. Ее первой реакцией была радость — за меня, за Сэма, что он жив. И дальше вместе со мной она делала все, чтобы поскорей поставить его на ноги. Да, в личном плане Виктория проиграла, зато наше общее дело, безусловно, выиграло. В ее распоряжении появился ценный сотрудник — не то что старый Фрик или неумеха и тугодум Вилли. Для нее практические соображения перевешивали все прочие. В этой ее зацикленности было что-то пугающее, но я уже знала: главное для нее — приют, все остальное — побоку. Не хочу упрощать, но со временем я стала все чаще ловить себя на такой мысли: уж не влюбила ли она меня в себя, чтобы я скорее выздоровела? И вот, когда я поправилась, она переключилась на Сэма. Пойми, «Уобернский приют» был единственным смыслом ее жизни, все прочее отступало на второй план.

Он стоял сейчас на крыше своей резиденции, пытаясь уловить тот момент, когда произойдет обещанное Юсом чудо: все живое в Дельте погрузится в сон. Тогда можно будет отправляться в путь. Конечно, было бы гораздо удобнее идти Найлу и Вайгу, но Иста твердо сказала, что пойдет с ними в любом случаем (ее можно было понять); кроме того, Найл боялся, что они с Вайгом потратят слишком много времени на поиски «светящегося дома». Так продолжал он по привычке называть небоскреб, хотя, похоже, здание больше не оправдывало своего яркого названия, и то одинокое окно, которое Иста показывала Найлу вчера ночью, погасло уже навсегда.

Этот факт показался охотнику весьма странным. Теперь он приготовился не просто наблюдать – чутье подсказывало, что очень скоро и ему самому придется действовать. Во всяком случае, Волчара перестал быть равнодушным к судьбе незнакомки. Разумеется, не из чувства внезапно вспыхнувшей жалости. Ему было необходимо узнать, откуда у женщины этот арбалет. Теперь уже не просто чутье, а граничащее с уверенностью предчувствие говорило ему, что выяснить это жизненно необходимо. Мало того, возможно именно сейчас это было даже важнее поимки волков. А еще лучше было бы совместить и то, и другое.

Конечно, если бы оно горело сейчас, на душе было бы гораздо спокойнее; теперь же оставалось только надеяться, что Нит все еще там и что с ним ничего не случиться до того времени, когда они наконец доберутся до «светящегося дома». А случиться могло слишком многое: смертоносцы могли перенести Нита в другое убежище, могли запросто с ним расправиться. Вайг очень боялся, что они, зная о своем предстоящем ночном бессилии, так и сделают, побоявшись оставить опасного пленника живым. Наконец мог не выдержать сам Нит…

Волчара увидел, как женщина неумело пытается взвести тетиву арбалета. Ему уже стало казаться, что это у нее не получится, но тут он услышал близкое волчье рычанье. Незнакомка его, скорее всего, тоже услышала. Более того – наверняка она уже видела и самих волков. Надвигающаяся смертельная угроза придала ей сил, и она наконец-то справилась с арбалетом. Тут же приложила его к плечу и выстрелила. Один из волков заскулил – жалобно, по-щенячьи. Но рычание стало слышно еще отчетливее. Мутоволки явно готовились к нападению. Женщина трясущимися руками достала новую стрелу, но было понятно, что зарядить арбалет и выстрелить еще раз она уже не успеет.

Однако Найл, старался не думать о плохом: с него было достаточно гибели Юса. Он старался сейчас, вообще не думать ни о чем, кроме главного.

И тогда, по-волчьи зарычав, выскочил из-за укрытия и бросился вперед Волчара. Выпрыгнув из-за дерева шагах в четырех от женщины, он увидел два десятка устремленных на себя звериных глаз, горящих желтым огнем. Охотник наметанным взглядом сразу выделил вожака и, пригнувшись, будто готовясь к прыжку, двинулся прямо к нему. Нож острым длинным клыком уже блестел в его кулаке.

Поеживаясь от холода (поднимаясь на крышу, Найл предусмотрительно накинул плащ, но как только подгоняемые ветром облака достигли города пауков и пахнуло сыростью, сразу же резко похолодало), Найл вслушивался в затихающий город. В Дельте все было гораздо проще, там все буквально дышало силой — малейшее ее ослабление почувствовалось бы мгновенно — но только не здесь. Если бы возможно было обратиться сейчас к Юсу, он бы, конечно, помог. Но Юс теперь ему не поможет, а больше правитель не доверял никому. Найлу то казалось, что он ничего не почувствовал и ожидаемый им переход уже наступил — тогда его бросало в жар, и в голове появлялся какой-то туман; то, наоборот, становилось совершенно ясно, что все вокруг осталось по-прежнему, и надо продолжать терпеливо ждать.

Когда до мутоволка осталась пара метров, Волчара остановился, чуть присел и, оскалив зубы, гортанно зарычал. И у вожака не выдержали нервы – он прыгнул первым, что и нужно было охотнику. Мужчина тут же упал на спину и выбросил кверху, навстречу летящему хищнику, руку с ножом. Грязно-розовое мерзкое брюхо мутоволка оказалось вспоротым, словно трухлявый мешок. На Волчару повалились блестящие от крови внутренности. Он вывернулся из-под скулящего, судорожно вспахивающего землю когтями вожака и стремительным взглядом окинул стаю. Волки замерли в нерешительности. Но охотник знал, что это ненадолго. Секунда-другая, и они придут в себя; кто-то возьмет на себя роль нового вожака, подаст знак, и волки набросятся на стоящих перед ними людей. А потому нужно было сделать это первым, и сделать так, чтобы у хищников не оставалось сомнений, за кем теперь нужно идти и кого слушаться.

Позже Сэм перебрался ко мне на четвертый этаж. Он постепенно набирал вес, постепенно становился похожим на прежнего Сэма, но только похожим — прошлого не вернуть. Я говорю не столько даже о физическом состоянии — потерянных зубах, ранней седине, подрагивающих руках, сколько о его депрессии. Молодой, уверенный в себе человек, с которым я еще не так давно жила вместе, исчез. Обстоятельства надломили Сэма, в его поведении появилось вялое безразличие. Время от времени он заговаривал о том, что хорошо бы снова взяться за книгу, но было видно, что внутренней убежденности у него нет. Зато, освободив наконец свою голову от единственного дела, которым он был так долго одержим, Сэм лучше осмыслил все, что случилось с ним, да и со всеми нами. Мы снова привыкали друг к другу и, кажется, впервые были на равных. Возможно, я тоже изменилась за эти месяцы. Во всяком случае, я ощущала, что теперь нужна ему гораздо больше, и это чувство я не променяла бы ни на какое другое.

На улицах становилось все меньше и меньше гуляющих. Вот и последних загнал по домам начавший потихоньку накрапывать мелкий противный дождик. Одно за другим гасли окна, а потом… у Найла вдруг появилось ощущение, будто к нему неслышно подошла молодая красивая женщина и положила ему на лоб свою нежную прохладную ладонь.

— Мой повелитель — пора…

Волчара вновь испустил рычание, переходящее в громкий, победный вой. Новый рык был приказом следовать за собой. Но оставалась еще женщина. Мутоволки определенно желали ее смерти. Но убить ее, не поговорив об арбалете, Волчара не мог. Как не мог и разговаривать с ней при волках. Поэтому он сделал единственное, что показалось ему на тот момент возможным. Подскочив к перепуганной до синюшней бледности незнакомке, он сорвал с нее холщовое подобие платка и… на пару мгновений замер от неожиданности: шею женщины закрывала густая рыжая борода. Впрочем, охотник быстро справился с удивлением, задрал рукой эту бороду кверху и сделал вид, что впивается зубами в ее шею. При этом он шепнул: «Прикинься мертвой», а потом зарычал столь кровожадно, что было непонятно: послушалась бедняжка его совета или на самом деле лишилась от страха чувств. Во всяком случае, ноги ее подкосились, и она повалилась на землю. Поскольку Волчара с ног до головы был испачкан кровью вожака, то в крови оказалась и женщина, что добавляло картине правдоподобности. Волки приблизились, ожидая, вероятно, от нового вожака призыва к началу пиршества. Но тот предостерегающе рыкнул, а потом нагнулся, поднял тело жертвы и перебросил через плечо. А затем уверенно шагнул в сторону Лузы, краем глаза заметив, что волки покорно двинулись следом.

Сэм приступил к работе в начале февраля. Обязанности, которые Виктория на него взвалила, я встретила в штыки. Ее послушать, так она тщательно все взвесила и пришла к выводу, что в интересах приюта он должен стать врачом.

Ему было жаль оставлять арбалет, но с оружием в руках или за спиной он мог бы вызвать в головах своих новых подчиненных ненужные ассоциации и сомнения. Что ж, место он хорошо запомнил – вернется сюда позже и заберет. Он впервые посмотрел на арбалет вблизи и сразу его узнал. Это оружие принадлежало раньше Серёге Калачеву, Цаплу.

«Шида…»

* * *

— Не удивляйся, — сказала она мне. — С тех пор как мой отец умер, дела1 наши пошатнулись. Ушло связующее звено, потеряна цель. Мы ненадолго даем людям еду и кров, но этого мало. В прежние времена сюда приходили ради отца. Даже когда он не мог оказать им врачебную помощь, он говорил с ними, принимал близко к сердцу их несчастья. Это главное. В результате им становилось лучше. Людям кроме еды давали надежду. С появлением врача вернется тот дух, который когда-то здесь царил.

Он понимал, что надо торопиться, но не сразу смог сдвинуться с места: слишком удивительным было все еще переживаемое им ощущение…

Пристройку к псарне как раз только что доделали – приземистый, колченогий, всё время будто ходящий вприсядку Табурет и молодой, гибкий, безносый и тонкогубый Вьюн как раз собирали инструменты. Завидев приближающуюся процессию, оба побросали всё, что держали в руках, и попятились с явным намерением развернуться и задать стрекача. Но Волчара выкрикнул: «А ну, стоять, а то на вас их спущу!», и псари замерли в нелепых позах, будто в детской игре «Замри».

В гостиной Найла ожидали совершенно готовые Иста и Вайг: им только осталось надеть плащи. Прокравшись по коридору, все трое осторожно спустились вниз по лестнице и очутились в подвале, где находилась потайная дверь, ведущая на улицу. Здесь Найл, а вслед за ним Иста и Вайг накинули капюшоны: во-первых, шел дождь, а во-вторых, правителя могли узнать случайно попавшиеся навстречу запоздалые прохожие.

Охотник, повернувшись к волкам, коротко рыкнул, и те тоже остановились, продолжая буравить предполагаемую добычу желтыми горящими глазами.

— Но Сэм не врач, — горячилась я. — Не понимаю, как ложь может кому-то помочь.

Волчара снял с плеча и уложил на землю женщину, которая так при этом и не пошевелилась, подошел к пристройке, снял засов, открыл дверь, заглянул в проем и, утробно зарычав, вошел внутрь. Мутоволки неохотно, с опаской, последовали за ним. Когда последняя зверюга скрылась в пристройке, оттуда снова послышалось издаваемое Волчарой рычание, а вскоре и сам он показался в дверном проеме. Закрыл дверь, набросил засов и спросил у замерших бойцов:

Первой, указывая дорогу пошла Иста. Найл втайне боялся, что, торопясь поскорей добраться до Нита, она будет просто бежать, и надолго ее не хватит. Но тревога была напрасной: Иста, действительно, шла очень быстро, но бежать даже и не пыталась, видимо, умея правильно рассчитывать свои силы. И сейчас, глядя в спину девушке, Найл еще раз поразился ее мужеству и упорству. Или это ей помогала любовь…

– Где замок?

— Это не ложь, — возражала мне Виктория. — Это, если хочешь, маскарад. Лгут из эгоистических соображений, а мы это делаем не для себя. Мы даем людям надежду. Доктору они поверят безоговорочно.

Сам Найл также находился в не совсем обычном состоянии. Самоубийство Юса он воспринял как настоящее горе; ему казалось, что он потерял родного, близкого человека, заменить которого не сможет никто, что ничего уже нельзя теперь исправить.

– Дык это… – сглотнул Табурет. – Чичас принесу!

Но неожиданный — действительно, неожиданный — контакт с Шидой, длившийся всего несколько секунд, почему-то унес всю боль и заставил снова радоваться жизни.

— А если кто-нибудь узнает? Тогда нам конец. После этого, что бы мы ни сказали, нас будут считать лжецами!

И моросящий дождь, и темнота, и неизвестность, которая подстерегала их впереди — все это сейчас не только не пугало — наоборот, пробуждала дух приключений, настоящий охотничий азарт. Найл осторожно посмотрел на брата — глаза Вайга остро блеснули из-под капюшона.

– Давай, я! – подхватился Вьюн. – Я быстрей принесу.

Все ясно: он тоже шел сейчас «по следу»; походка его приобрела характерную мягкость и цепкость, а ноздри, наверняка, раздувались, вбирая непривычные, будоражащие запахи ночного города. Хотя, возможно, именно сегодня город был как никогда безопасен.

– Для тебя будет другое поручение, – буркнул охотник и мотнул головой Табурету: неси, мол.

— Да кто узнает? Сэм себя ничем не выдаст, он ведь даже не будет выписывать лекарства. Лекарств-то практически не осталось! Две коробочки аспирина да две упаковки бинтов. А называть себя «доктором Фарром», согласись, еще не значит быть врачом. Он будет говорить, а люди его слушать — всё! Он даст им силу жить.

– Какое – другое? – испуганно заморгал Вьюн. – Ежели этих кормить, то я…

Ни людей, которые, видимо, не хотели мокнуть под дождем, ни пауков, утративших свою активность вместе с Богиней Дельты, не попадалось этой ночью на улицах древнего города. Только крысы шныряли где-то в темноте, да летучие мыши черной тенью изредка проносились в сером плачущем небе. А главная опасность заключалась в том, чтобы не споткнуться и не упасть в темноте, и она превратилась в прямую угрозу, когда Найл, Иста и Вайг прошли по мосту и оказались в бывшем квартале рабом.

– Вот еще, – фыркнул Волчара. – Доверю я тебе их, как же! Ты вот что – дуй бегом к Кардану, скажи ему, чтоб скорей сюда шел.

— А если Сэм не сможет?

Найл не мог этого знать, но у древнего народа, жившего на Земле много-много веков назад, существовала сказка — она вместе с другими хранилась в бездонной библиотеке Белой башни — в ней рассказывалось о правителе, который каждую ночь переодевался простолюдином. Никем не узнаваемый, бродил он по улицам своего города и наблюдал за жизнью людей.

— Значит, не сможет. Но чтобы это понять, для начала надо попытаться, я не права?

Найл не читал этой сказки — он просто сейчас находился в шкуре ее героя. Еще недавно правитель расстраивался из-за того, что жители квартала рабов не выходят ночью на улицу. Теперь же, в полной темноте с неимоверным трудом пробираясь вслед за Истой, — без нее он бы просто и шагу ступить не мог, не сломав себе шеи, — по камням и каким-то обломкам, обходя груды мусора и перешагивая через бесконечно попадавшиеся под ногами ямы и рытвины, Найл понял, насколько мудрее его оказались местные жители.

– Ага! – возмущенно замахал руками парень. – Кто я такой, чтобы Кардану приказывать? Сам-то иди, коли такой храбрый!

Члены Совета могли сколько угодно скандалить из-за до сих пор не убранных завалов, но было уже совершенно ясно: дело не сдвинется с мертвой точки, пока не вмешается правитель.

И Сэм, представь, дал свое согласие, хотя и не сразу.

– Как я в таком виде к Кардану попрусь? – свирепо зыркнул на Вьюна охотник. – Меня охрана и близко не подпустит.

«Ну погодите… завтра же… дайте только вернуться живым…» — то и дело спотыкаясь, сладострастно твердил про себя Найл.

Выглядел Волчара и впрямь знатно: измазанный дерьмом, перепачканный кровью, воняющий, словно нужник в жаркий день… Правда, за неимением носа, последнее Вьюн прочувствовать не мог, но и остального хватило, чтобы парень закивал:

Борьба с непроходимыми препятствиями настолько поглотила все его внимание, что он уже почти забыл, куда и зачем идет. Возможно, это было даже к лучшему, потому что мгновенно перенестись в бывший «светящийся дом» они все равно никак не могли, а идти и каждую минуту отравляться всякими не существующими ужасами, не принесло бы никакой пользы. Дело в том, что ни Найл, ни Вайг, ни Иста так и не были до конца уверены, какая опасность угрожает человеку в злополучном «светящемся доме».

— Сам я до этого никогда бы не додумался, — сказал он Виктории. — Анна находит это циничным, и, пожалуй, я с ней согласен. Но разве наша действительность менее цинична? Люди на улицах умирают пачками, и, дадим мы им тарелку супа или проведем душеспасительную беседу, все равно конец один. Лично я выхода не вижу. Виктория считает, что это облегчит их участь, — обратился он ко мне. — Что ж, не мне судить, права она или нет. Вряд ли это принесет пользу, но и вреда большого не будет. По крайней мере, это попытка что-то сделать, и я готов попробовать.

– Это уж точно, не пустят. Так ты сходи, вымойся да одежку смени, а потом уж и…

Предположение о грибах-головоногах осталось лишь предположением, доказательств же не было, и сердце Найла нет-нет да и сжималось, вспоминая о человеке, находящемся сейчас в полной темноте, где-то на двадцатом с лишнем этаже в давным-давно покинутом людьми доме.

– Ты, щенок безносый, еще учить меня будешь, что мне делать?! – взревел охотник. – А ну – марш за Карданом! Если он узнает, что ты его вовремя сюда не позвал – он тебе еще и уши отрежет для комплекту!

— Это здесь, — голос столько времени молчавшей Исты прозвучал в зловещей тишине как-то неестественно, заставил Найла вздрогнуть. Он и хотел, чтобы они поскорее пришли, и одновременно боялся.

Сэма за то, что он согласился, я не винила, а вот на Викторию какое-то время сердилась не на шутку. Меня неприятно поразило, что свой фанатизм она обставляет витиеватыми аргументами о добре и зле. Как ее план ни назови — ложью, маскарадом или средством для достижения цели, — в моем представлении это было предательством, отказом от тех принципов, которые исповедовал ее отец. Меня давно посещали сомнения по поводу «Уобернского приюта», и примиряла с ним только Виктория. Ее прямота, четкость мотивов, моральная твердость. Она была для меня примером, у нее я черпала силы жить дальше. И вдруг я обнаруживаю в ее душе темную зону, о которой прежде не подозревала. Какое разочарование! Я негодовала, я скорбела о том, что она оказалась такой же, как все. Но когда лучше уяснила себе ситуацию, мой гнев прошел. Виктория скрывала от меня самое главное: «Уобернский приют» был на краю гибели. Весь этот маскарад с Сэмом был отчаянной попыткой отдалить катастрофу, эксцентричной кодой большой, уже практически отыгранной пьесы. Уже падал занавес, просто я этого не осознавала.

Вьюн наконец-то смекнул, что дело, похоже, нешуточное, и помчался за хозяином. А Волчара, снова взвалив на плечи живую ношу, двинул в сторону каморки, в которой обитали псари. Пристроив там женщину на лежанку, он заметил, как подрагивают ее закрытые веки, и буркнул:

— Позови его, скажи, мы скоро к нему придем, — глядя вверх, на мрачно возвышающийся мертвый дом, шепотом сказал Найл. Говорить громко почему-то казалось опасным.

– Хорош щуриться! Меня не обдуришь.

— Я уже пробовала — не отвечает.



Женщина открыла глаза и попыталась сесть.

— Он, должно быть, думает, это какая-нибудь ловушка. Или просто нету сил, — нарочито безразличным тоном предположил Вайг.

– Да ты лежи, отдыхай, – махнул на нее рукой охотник. – Ты мне только вот что скажи: откуда у тебя тот арбалет?

Пальцы Исты вцепились в темноте в руку Найла.

Ирония заключается в том, что Сэм в роли врача имел успех. Свой костюм и реквизит — белый халат, черный саквояж, стетоскоп, термометр — он использовал в полной мере. Мало того что он выглядел как настоящий доктор, со временем у него появились докторские повадки. Оставалось только диву даваться. Вначале, не желая признавать правоту Виктории, я отнеслась к этой трансформации с предубеждением, но в конце концов под напором фактов сдалась. Люди к нему потянулись. Он так умел слушать, что им хотелось говорить; стоило ему только присесть рядом, как они начинали рассказывать и не могли остановиться. Конечно, журналистский опыт ему пригодился, но к этому добавились внушительность и благорасположенность профессиональной маски, которую он на себя надел; люди привыкли доверять этой маске и потому спешили поведать ему такие вещи, которых прежде ему слышать не приходилось. Превратившись в своего рода исповедника, он в полной мере оценил психотерапевтический эффект от душеспасительной беседы, от этого процесса словоговорения, помогающего облегчить душу. Вероятно, велико было искушение до конца вжиться в роль, но Сэм научился отстраняться. Когда мы были вместе, он нередко отпускал шуточки по этому поводу и награждал себя разными смешными именами: доктор Съем Фарр, доктор Шкетоскоп, доктор Лапша-На-Уши. Ирония иронией, но я чувствовала, что эта работа значит для него больше, чем он готов был признать. Новое амплуа неожиданно открыло ему доступ к интимным мыслям, и эти мысли сделались частью его самого. Его внутренний мир, впуская в себя все новые человеческие драмы, расширился и укрепился.

— Ничего. Не надо. Не бойся… Судя по звуку за спиной, Вайг высекал огонь. Одна, вторая, третья попытка — видимо, руки его дрожали.

– Мне велено всё рассказать Кардану, – ответила та, бесстрашно уставившись на Волчару. – Ты ведь не Кардан?

— Готово, — наконец удовлетворенно произнес Вайг. — Держи, — протянув он Найлу зажженный факел. — А это мне… Ну, пошли — а то времени в обрез…

— Это даже хорошо, что мне не надо быть самим собой, — сказал он мне однажды. — Если бы не этот некто в белом халате, с участливым лицом, за которым можно спрятаться, даже не знаю, как бы я выдержал. Эти истории — они бы меня просто раздавили. А так, слушая «чужими» ушами, я могу поместить эти живописания на их законное место, рядом с моей собственной историей, рассказывающей о человеке, от которого мне проще отстраниться, пока я выслушиваю этих людей.

— Подожди… — Найл расслабился, внимательно «слушая дом». — Что скажешь? — через некоторое время обратился он к Исте.

– Не Кардан. Но кабы не я, ты бы сейчас чертям в аду байки травила. Кардану-то ты рассказать еще успеешь, я послал за ним, но мне надо знать: ты нашла этот арбалет, или…

– Мне его дал один парень, – неохотно сказала женщина.

— Они там, но, кажется, им сейчас не до нас.

– Цапл? – подался к ней охотник.

В тот год весна пришла рано, и к середине марта в саду уже вовсю цвели крокусы — желтые и сиреневые выскочки на зеленых островках, окруженных еще не высохшей грязью. Ночи стояли теплые, и мы с Сэмом иногда прогуливались за оградой. За спиной дом с темными окнами, над головой едва различимые звезды, и мы одни. Во время этих коротких прогулок мне казалось, что я снова влюблена; я держала его за руку и вспоминала самое начало, ту Страшную Зиму, от которой мы укрывались в своей комнатенке, а по ночам вглядывались в черноту через большое перепончатое окно. Мы больше не говорили о будущем. Не строили планов, не рисовали картины, как мы вернемся домой. Настоящее поглощало нас целиком, работа и еще раз работа, после чего наваливалась усталость и ни на какие посторонние мысли сил уже не оставалось. Эта жизнь была не так уж плоха со своим призрачным равновесием, иногда мне даже казалось, что я счастлива тем, что принимаю все как есть.

Та кивнула.

Найл удовлетворенно кивнул: его ощущения были похожи. Нечто вялое, будто бы сонное, с трудом зафиксировало их присутствие.

– Он живой?

— Теперь идем, — он еще раз глянул вверх, и уже собирался открыть дверь, но Вайг решительно оттолкнул его и вошел первым.

Женщина снова кивнула.

Другое дело, что долго так продолжаться не могло. Этот мир, как правильно говорил Борис Степанович, был иллюзией, и грядущие перемены не остановить. К концу апреля давление в котле, если можно так выразиться, стало угрожающим. Виктория не выдержала и объяснила нам серьезность положения, а за этим последовали суровые меры экономии. Прежде всего, отказались от выездов на машине по средам. Все посчитали, что нет смысла тратиться на дорогое горючее, чтобы подбирать людей на улице, когда и без того приют осаждают толпы. Здравую мысль высказала Виктория, и даже Фрик не нашелся, что на это возразить. В тот день мы последний раз сели в машину — Фрик за баранкой, рядом Вилли, мы с Сэмом на заднем сиденье. Мы кружили по окраине, иногда заглядывали в тот или иной квартал. Фрик старательно объезжал колдобины, но все равно нас то и дело трясло и подбрасывало. Почти все время мы молчали. Мимо проносились пейзажи, которых больше нам не увидеть, через какое-то время мы вообще перестали смотреть и отдались во власть отчаяния из-за этих бессмысленных повторяющихся кругов. Потом Фрик поставил машину в гараж и с того дня, по-моему, ни разу его не открывал. Однажды, когда мы вместе вышли в сад, он показал пальцем на гараж и широко улыбнулся своим беззубым ртом:

– Тогда ладно. Остальное Кардану расскажешь.

Когда Найл, вслед за Вайгом перешагивал через порог, он инстинктивно предполагал увидеть необычно, но факелы осветили самую заурядную картину: осыпавшаяся штукатурка, мусор, грязный, неровный пол, и запахи были самые заурядные — плесень, запустение. С потолка, угрожая в любую минуту обвалиться и накрыть собой непрошеных гостей, свисало что-то темное. Мрачно поблескивали стены. Возможно, холл, в котором они сейчас находились, действительно, в иные времена потрясал роскошью и размахом, но это было слишком давно.

Волчара услышал снаружи шаги, выглянул и, увидев шкандыбающего Табурета, вышел к нему навстречу. Псарь протянул ему замок с торчащей из него связкой ключей. Охотник взял замок и сказал Табурету:

— Вот, видел, а больше не видеть. Бай-бай и забыл. Только тут, — он постучал себя по темечку, — свет. Вжик, и ничего нет. Потом свет и забыть.

– Я сейчас волков запру и опять в лес пойду, дело там одно осталось. Кардана ждать не стану – чего зря вонять, всё одно то, что нужно, ему эта баба расскажет, – мотнул он головой в сторону каморки.

— Куда? — свет факела, который держал Вайг, выбирая, из трех, находившихся здесь дверей, плясал по очереди то на одной, то на другой.

– Очухалась? – прошептал псарь.

– Да, в норме она. Но ты на всякий случай следи, чтоб не убегла или еще что.

— Вот в эту, — не колеблясь, указал Найл на крайнюю слева.

Затем пришел черед одежды, которую мы бесплатно раздавали нашим резидентам: рубашки и обувь, свитера и куртки, брюки, шляпы и ношеные перчатки. Борис Степанович закупал все это оптом у одного агента в четвертой избирательной зоне, но этот человек свернул свой бизнес, точнее, его выдавила из района местная шпана в союзе с Агентами По Восстановлению Качества, у нас же, в свою очередь, не осталось денег на такие закупки. В лучшие времена на одежду для резидентов уходило тридцать—сорок процентов нашего бюджета. Пришел момент затянуть пояса, и мы вычеркнули эту статью расходов. Не урезали, не пошли на постепенные сокращения — просто ликвидировали как класс. Виктория начала кампанию под названием «Чиним и латаем». Запаслась иголками с нитками, наперстками и грибками для штопки, а также разными лоскутами и принялась чинить лохмотья наших клиентов. Смысл кампании был в том, чтобы выкроить больше денег на еду, а так как важнее этого ничего не было, мы все согласились с ее доводами. Увы, по мере опустошения хозяйских комнат продуктовая составляющая тоже пострадала. Исчезало одно за другим: сахар, соль, масло, фрукты, кусочки мяса, которое мы себе иногда позволяли, редкий стакан молока. Всякий раз, когда Виктория объявляла об очередном витке экономии, наша глухонемая повариха Мэгги Вайн закатывала истерику, устраивая клоунскую пантомиму с расшибанием лба об стену и хлопаньем себя по ляжкам, точно курица, пытающаяся взлететь. Да, тот еще пикник. Мы все привыкли к нормальной еде, и эти лишения стали для нас болезненным ударом. Опять мне пришлось задуматься над извечными вопросами: что такое голод, где проходит грань между насущной необходимостью и излишествами, как приучить себя обходиться малым. К середине лета наш рацион свелся к крупам, крахмалу и корнеплодам — репа, свекла, морковь. Из скудного запаса семян нам удалось вырастить во дворе лишь несколько кустиков салата. Мэгги импровизировала, как могла, варила жиденькие супы, с отвращением смешивала фасоль с макаронами, варганила из клейкой муки расползающиеся клецки, которые лезли обратно изо рта. Упали мы, прямо скажем, низко, но как-то выживали. Худо было даже не то, что приходилось довольствоваться баландой, а сама мысль, что дальше будет еще сквернее. Мало-помалу стиралась разница между «Уобернским приютом» и остальным миром. Нас поглощала пучина, и мы не видели путей к спасению.

Волчара навесил замок на дверь пристройки для волков, снял и оставил себе один ключ, остальные бросил Табурету, развернулся и зашагал в сторону леса. Терять арбалет ему было всё-таки жалко.

— Почему?

* * *

— Остальные — лифты.

Вдруг исчезла Мэгги. В один прекрасный день ее не оказалось на месте, и никаких следов обнаружить не удалось. Вероятно, она ушла ночью, когда все спали, но тогда почему остались все ее вещи? Если она собралась сбежать, логично предположить, что она захватила бы с собой самое необходимое. Два-три дня Вилли искал ее в окрестностях, но, кого он ни спрашивал, в ответ все только пожимали плечами. Пришлось нам с Вилли взять стряпню на себя.

Кардан метался по кабинету похлеще волка в загоне. Не зря говорится, что ждать и догонять – хуже всего. Ну, догонять ему, положим, было некого, зато подобное ожидание могло бы стоить хозяину города монстров седых волос, имейся они у него вообще. Ведь от того, что доложат посланные к «диким» мутантам разведчики, зависело многое, если не всё. Нападать на Великий Устюг вслепую было бы смерти подобно; Кардан никогда не считал себя фаталистом, не действовал наугад, особенно в таких важных вещах, когда на карту поставлено всё.

У него даже стали возникать мысли, что лучше было бы не посылать в устюгские деревни бойцов, а пойти туда самому. «Хочешь, чтобы было сделано хорошо – сделай это сам». В то же время Кардан понимал, что сам бы он, скорее всего, ничего сделать не смог. Во-первых, вряд ли дошел бы туда невредимым по лесу (впрочем, ничто не мешало взять с собой проводника и охрану). Во-вторых, не смог бы обойти много деревень (но могло повезти уже и в одной-двух). В-третьих, он бы не смог притвориться своим (тем более, с учетом охраны), и деревенские вряд ли стали бы с ним особо откровенничать.

— Остальные что? — не понял Вайг.

В общем, вот так – в раздрае и полном смятении чувств мерил Кардан нервными шагами кабинет, когда в дверь постучался охранник:

Не успели как следует развернуться — последовал новый удар: умер Фрик. Оставалось успокаивать себя мыслью, что он был уже стар (под восемьдесят, по словам Виктории), но это слабое утешение. Умер он во сне, в начале октября. Утром Вилли позвал дедушку, тот не ответил, парень начал его тормошить, и окоченевшее тело, к ужасу Вилли, грохнулось на пол. Конечно, самым большим ударом это было для него, но мы тоже, каждый по-своему, приняли это близко к сердцу. Сэм даже всплакнул, а Борис Степанович часа четыре не проронил ни слова — для него рекорд. Виктория внешне казалась невозмутимой, но ее безумный поступок показал степень ее отчаяния. Закон запрещает нам хоронить мертвых. Труп должен быть доставлен в один из Центров Трансформации. Нарушителя ждет суровое наказание: штраф в двести пятьдесят глотов, который следует заплатить немедленно, а иначе — исправительно-трудовой лагерь. Так вот, невзирая на строжайшие запреты, через час после печальной новости Виктория объявила, что Фрик будет предан земле в саду. Сэм попытался ее отговорить, но она твердо стояла на своем.

— Лифты, — повторил Найл и тут же пояснил: — Это такая машина. В древности люди поднимались на ней вверх. — Не надо, — остановил он Вайга, который, укрепив факел, пытался раздвинуть плотно сомкнутые дверцы одного из лифтов. — Он все равно уже давно не работает. Пошли.

– К тебе там Вьюн просится.

— Никто не узнает. А хоть бы и узнали, мы поступим по совести. Если мы спасуем перед каким-то дурацким законом, значит, грош нам цена.

Освещая дорогу, Вайг вошел в указанную Найлом дверь и начал медленно подниматься по лестнице; она тоже была завалена всякой дрянью, и перила местами уже обвалились, но к счастью, выглядела достаточно крепкой.

– Какой еще Вьюн? – рыкнул Кардан. – Фамилия? Имя?

– Дык… это… – замялся охранник. – Не знаю я его фамилии. А зовут Васькой вроде.

Это была безрассудная и безответственная акция, на которую, по-моему, она решилась ради Вилли. В свои семнадцать лет этот недалекого ума парень жил в каком-то своем сумбурном мире, вне связи с окружающей действительностью. Фрик был для него ведущим, его руками, его мозгом. Теперь, оставшись без руля и без ветрил, Вилли как никогда нуждался в подтверждении, что он не один, что мы сделаем для него всё, невзирая на последствия. Погребение было огромным риском, но я Викторию не осуждаю — даже после того, что произошло.

Чудом сохранившиеся островки краски на стене пузырились от сырости, кое-где виднелись проломы и трещины.

– И чего этому Ваське надо?

Можно было не сомневаться: множество людей прошли до них именно этой дорогой. Разумеется, Найл думал сейчас не о тех, древних, а о живших в этом городе последние двести лет. Однако на высоте примерно четырнадцатого этажа пришлось повернуть назад: дальше лестница обрывалась — несколько пролетов были точно вырваны, и добраться отсюда до следующего, видневшегося примерно двумя этажами выше, не представлялось никакой возможности.

Перед церемонией захоронения Вилли пошел в гараж, снял клаксон и добрый час его драил. Это был старомодный рожок вроде тех, что ставят на детские велосипеды: здоровый медный раструб и черная резиновая груша величиной с грейпфрут. Потом он вместе с Сэмом выкопал могилу под кустом боярышника. Шесть резидентов вынесли тело в сад, и, перед тем как они опустили его в могилу, Вилли положил Фрику на грудь клаксон. Борис Степанович прочитал написанное по этому случаю стихотворение, а затем Сэм и Вилли забросали тело землей. Хотя вся церемония была проще некуда — ни молитв, ни песнопений, — она получилась значимой, ибо сумела объединить всех, и сотрудников, и резидентов. У многих в глазах стояли слезы. На место погребения лег небольшой камень, и все ушли в дом.

– Лопочет про бабу какую-то…

— Это они… — тихо-тихо сказала вдруг Иста, со страхом глядя вверх. Больше она ничего не добавила, но и Найл, и Вайг сразу поняли, что она имела ввиду, и безнадежность, прозвучавшая у нее в голосе, невольно передалась и им.

– Бабу?! – вскипел главарь. – Гони его в шею!

— Ничего, дом большой: наверняка, здесь есть еще какой-нибудь ход, — о появившемся у него нехорошем предчувствии Найл пока говорить не стал. Тем более, что другого способа, кроме как вернуться и попытать счастье на другой лестнице, он все равно пока не видел.

– Слушаюсь!.. Только он… это… про Волчару еще что-то сказал. Орет, мол, на говно исходит. И сам весь в говне и в кровище. И волки еще…

Мы все прилагали усилия, чтобы как-то встряхнуть Вилли. Виктория возложила на него почетную обязанность стоять с ружьем на входе, пока я проводила собеседования. Сэм, взяв над парнем шефство, учил его правильно бриться, писать свое имя, а также складывать и вычитать. Вилли делал успехи. Если бы не злосчастный случай, я думаю, его дела пошли бы в гору. Но не прошло и двух недель после похорон Фрика, как в наш приют пожаловал констебль из Центрального полицейского управления, нелепейшего вида персонаж, пухлявый, краснолицый, в новой униформе — алая рубаха навыпуск, белые бриджи-галифе, черные ботинки из настоящей кожи и, для полноты эффекта, кепи. Он превосходно чувствовал себя в этом шутовском наряде и так выпячивал грудь, что казалось, отлетят все пуговицы на рубахе. Когда я открыла входную дверь, он щелкнул каблуками и отсалютовал. Если бы не ручной пулемет у него на плече, я бы, наверно, послала его куда подальше.

Снова на втором этаже они оказались довольно быстро: во-первых, они не поднимались, а спускались, во-вторых, спускались без всякого страха, потому что лестница была опробована ими всего несколько минут назад.

– Стоп! А ну, помолчи! – поднял руки Кардан. – Слишком много информации. Давай сюда этого Ваську!

Найл на всякий случай еще раз огляделся, хотя отлично понимал, что искать здесь еще одну «пожарную» лестницу (он вдруг вспомнил, как она правильно называлась) не имело никакого смысла. Два лифта и дверь, которая осталась у них за спиной — все.

Через минуту Вьюн (это, кстати, и была его настоящая фамилия), бледнея и вздрагивая, уже стоял перед хозяином, не особо внятно передавая тому наказ Волчары:

— Здесь живет Виктория Уоберн? — спросил он.

Возглавляемые Вайгом, они вышли на улицу и медленно обошли вокруг здания, самым тщательным образом оглядывая его стены.

– Он того… Волчара-то… Веди, говорит, сюда Кардана!.. Это он говорит, это не я!.. Я говорю: как же я могу, он же – о-го!.. Я говорю: сам веди!.. Нет… сам иди! Это я говорю. А он говорит: я говном воняю. Это он воняет, а не я, и он говорит, что это он… Я-то… это… не чую вонь без носа-то. Вот. Я и пошел…

— Вот, смотрите! — первым заметил Вайг. Найл подошел — свет его факела присоединился к факелу Вайга.

– А это кто говорит? – оскалился Кардан, вперив в парня не предвещающий ничего хорошего взгляд.

— Да, в числе прочих.

— Это гараж, — и, предупреждая вопрос брата, пояснил: — Здесь находились машины, на которых вместо повозок ездили по улицам.

– Чего – «это»?.. – сглотнул Вьюн.

— Как думаешь, может там начинаться какая-нибудь лестница? — сразу перешел к делу Вайг.

— Тогда не мешайте мне, мисс— Он убрал меня с дороги и вошел в прихожую. — Я приступаю к расследованию.

— Не знаю.

— Тогда я ломаю.

– Вот эту хрень всю, мать твою так! – взревел главарь. – Я с вами что, зря занимался, время тратил, что вы теперь и двух слов связать не можете?!

Короче. Кто-то стукнул в полицию, и он пришел по сигналу. Скорее всего, этот «кто-то» был одним из наших резидентов, но, пораженные таким неслыханным предательством, мы не рискнули вычислять, кто бы это мог быть. Понятно, что этот человек присутствовал на похоронах, а потом пришло время возвращаться на улицу, и он затаил на нас обиду. Так, по логике, получалось, хотя какое сейчас это имело значение. Может, просто месть, а может, что другое. Как бы там ни было, информация была убийственно точна. Констебль вышел в сад вместе с двумя помощниками, походил вокруг и указал прямиком на то самое место. Принесли лопаты, и эти двое не мешкая взялись за дело, прекрасно зная, что они сейчас обнаружат.

Не встретив ничьих возражений, Вайг с силой толкнул плечом огромную, в два человеческих роста и очень широкую металлическую плиту. Раньше она, похоже, так плотно прилегала к стене, что ни Вайг, ни кто другой, в такой темноте ее бы просто не заметили; но сейчас плита вся насквозь проржавела и держалась, как говорится, «на соплях», поэтому подалась с первого же удара.

– Со мной не занимались, – вдохнул Вьюн. – Я при Серпе у Шинкаря был.

— Это ни на что не похоже, — витийствовал констебль. — Какой эгоизм, какая дерзость — в наши дни похоронить человека! Если бы мы не сжигали трупы, что бы с нами было, страшно подумать! Где бы мы брали топливо для поддержания жизни! Нация в опасности, и мы должны быть предельно бдительны. Мы не можем себе позволить бесхозяйственность в отношении мертвых. А те, кто саботирует закон, всякие ренегаты и отщепенцы, будут с корнем вырваны из земли, как сорняки!

Найл не ошибся: в просторном помещении стояли на удивление целые, почти не поврежденные автомобили. Лишь скользнув по ним взглядом — сейчас было не до машин, Найл посветил вперед.

– Ладно!.. – отмахнулся Кардан. – Говори четко и ясно, и только то, о чем я буду спрашивать. Понял?

«Так, лифт… и еще один…»

Мы все столпились вокруг могилы, слушая бредовые речи напыщенного болвана. Виктория побледнела, и если бы не я, она бы просто упала. По другую сторону расширяющейся ямы Сэм озабоченно приглядывал за Вилли. Когда полетели комья земли, глаза парня наполнились слезами, а в голосе зазвучала паника:

Вьюн кивнул.

— Да сколько же здесь этих лифтов! — будто прочитав его мысли, возмутился Вайг. — Наконец-то, — слетела от удара его плеча. — Еще и запирают…

Главарь, окончательно взяв себя в руки, спросил:

Сюда, видимо, не заходили уже очень давно: воздух был спертый с характерным, каким-то угнетающим, запахом. Наверно, так пахнет в склепе — сразу невольно захотелось снова оказаться на улице. Пока Вайг переменял факелы — старые уже прогорели — Найл жалел, о том, как не вовремя перестал светиться «светящийся дом». Затем, наступая прямо на поверженную дверь, — в ответ та издавала отвратительный скрежет — все трое двинулись к следующей, расположенной через пролет наверху.

— Это дедушкина земля! Не разбрасывайте дедушкину землю!

– Нечаев хочет, чтобы я пришел к псарне? Так?

Здесь Вайгу пришлось повозиться: тяжелая металлическая дверь подалась только с третьего или даже четвертого раза. Потирая ушибленное плечо, Вайг качал головой. А Найл, глядя на брата, в этот момент думал, что бы он делал сейчас без Вайга. Без его уравновешенности и спокойствия в сочетании со здоровым азартом, без его любознательности и одновременно опыта, наконец без его силы? Найл ведь уродился в мать — вышибать с ходу двери ему было не по плечу. И в прямом смысле тоже.

Продолжение лестницы оказалось, как две капли воды, похожим на ту, самую первую, которая так неожиданно оборвалась на середине пути.

– Не! То Волчара хочет.

Правда, хорошо изолированная, она сохранилась заметно лучше: и ступеньки, и перила — во всяком случае на первый взгляд — казались совершенно целыми. Не было здесь также ни мусора, ни осыпавшейся штукатурки, и это заметно обнадеживало.

Из-за этих громких выкриков констебль оборвал свой монолог на середине. Презрительно посмотрев на Вилли, он потянулся к автомату, но тут Сэм ладонью зажал мальчишке рот и потащил его, как тот ни упирался и ни лягался, к дому. Тем временем многие резиденты, бухнувшись на колени, умоляли констебля поверить в их невиновность. Они ничего не знали про это гнусное злодеяние; их здесь не было, когда его совершили; разве бы они переступили порог этого дома, предупреди их кто-нибудь, какие мерзости здесь совершаются; и вообще, их тут держат насильно. Массовая истерия трусости. Хотелось плюнуть им в рожи. Одна женщина, Беула Стански, вцепилась в ботинок констебля и стала покрывать его поцелуями. Не сумев ее отпихнуть, он пнул ее в живот другой ногой, и она отползла, поскуливая, как побитая собака. На наше счастье, открылась балконная дверь, и из дома прогулочным шагом вышел Борис Степанович. Он спокойно приблизился к месту происшествия с таким видом, будто все это он видел сотни раз и его ничуть не удивляло ни присутствие властей, ни автомат. В этот момент из могилы как раз вытащили бедного Фрика и уложили на траве, безглазого, облепленного комьями земли, с копошащимися во рту белыми червями. Борис в его сторону даже не посмотрел. Он направился прямиком к констеблю и, назвав генералом, увел его в сторонку. Я не слышала, о чем они говорили, зато хорошо видела, что с губ Бориса не сходила усмешка, а брови весело подпрыгивали. В какой-то момент он извлек из кармана пачку денег, отсчитал несколько купюр и положил их в ладонь представителя власти. Уж не знаю, был ли то штраф или некая сумма, о которой они договорились, но после этой короткой операции все завершилось. Фрика через дом вынесли на улицу и зашвырнули в грузовик. На крыльце констебль еще раз произнес свою обвинительную речь, затем отсалютовал, щелкнул каблуками и направился к грузовику, по дороге разгоняя зевак и оборванцев. Как только они отъехали, я бросилась назад к могиле, за клаксоном. Я хотела оттереть его до блеска и отдать Вилли, но в яме ничего не оказатось. Клаксон, как многое другое в нашем городе, бесследно исчез.

– Он и есть Нечаев! – вновь начал закипать главарь, но вспомнив, что сам он тоже приказал подчиненным называть себя лишь Карданом, решил не по делу к бойцу не цепляться. – А почему он сам ко мне не пришел?

Найл заметил, как сразу повеселела, словно оттаяла Иста. Она, конечно, не забывала о Ните ни на минуту, не в состоянии, подобно Найлу и Вайгу, отвлечься на двери, лифты или на что-нибудь еще. Сломанная лестница страшно напугала девушку; кажется, Иста мысленно уже чуть ли не попрощалась с любимым. Но сейчас в ее глазах снова появилась надежда…

– Так я ж говорю: он в говне весь и в крови, вот и…



Первым, своим почти звериным инстинктом почуял неприятность Найл. До «рокового» четырнадцатого было еще довольно далеко, когда он неожиданно вспомнил свой сон: лестница — и обрыв. С тяжелым сердцем, уже почти не сомневаясь в том, что ожидает их впереди, уныло брел правитель за бодро шагающим Вайгом. Примерно этажа через два настроение Найла передалось Исте — она ничего не сказала, но он почувствовал. А потом все трое остановились, молча разглядывая следующую ступеньку, расположенную… на высоте по меньшей мере пяти-шести метров… Мм-да, искать еще одну пожарную лестницу, похоже, не имело смысла… Да ее и не существовало…

– В чьей крови? – перебил его Кардан. – Он ранен?

— Ну? Что будем делать? — первым пришел в себя Вайг.

– Не, он здоров вроде как. А кровь – волков, наверно. Он же волков с собой привел. А может, бабы той кровь… Точно, бабы! Волки-то целы, сами пришли за ним, а бабу он нес. И она тоже в крови была.

— Сейчас, — Найл задумчиво смотрел на выход с лестничной клетки на этаж. — Попробуем сделать так, — наконец, видимо, решился он и на этот раз первым толкнул дверь.

– Что за баба?

Мы были спасены, от тюрьмы во всяком случае, но, откупившись от констебля, Борис серьезно подорвал наши и без того скудные финансы. Через три дня после эксгумации из комнат на пятом этаже были распроданы последние остатки: разрезной нож с золотой рукояткой, туалетный столик красного дерева и синие бархатные шторы. После этого мы наскребли еще немного денег за счет продажи книг из библиотеки на первом этаже — две полки с Диккенсом, пять собраний сочинений Шекспира (в том числе тридцать восемь миниатюрных томиков величиной с ладонь), Джейн Остин, Шопенгауэр, «Дон Кихот» с прекрасными иллюстрациями, — но к тому времени книжный рынок практически рухнул, так что мы выручили сущие гроши. С этого момента мы держались на плаву только благодаря усилиям Бориса. Конечно, его антикварные запасы были не безразмерны, поэтому далеких планов никто из нас не строил — три-четыре месяца, в лучшем случае. А может, и меньше — не за горами была зима.

– Не знаю, не наша – точно. У нее борода еще. Рыжая.

Длинный-длинный коридор со множеством дверей, а в конце — такой же выход на противоположную пожарную лестницу, на ту самую, где они уже побывали недавно. Найл ни капли в этом не сомневался: планировка дома была ему теперь совершенно ясна: четыре лифта, подвозившие людей прямо к помещениям, расположенным в центре, и две запасные — пожарные — лестницы, находящиеся по краям.

– И что говорит эта бородатая баба?

Итак, обе лестницы выведены из строя, лифты, естественно, не работают, лазить по отвесным стенам они, подобно паукам, не умеют, значит, оставалось…

Разумнее всего было бы закрыть «Уобернский приют». Мы уговаривали Викторию это сделать, но она все колебалась, и несколько недель прошли в неопределенности. И вот когда Борис, кажется, сумел ее убедить, вышло так, что решение от нее, как и от всех нас, уже не зависело. В дело вмешался Вилли. Задним числом такой исход представляется логичным, даже неизбежным, но я покривила бы душой, если бы сказала, что мы это предвидели. Каждый был слишком озабочен сиюминутными вещами, так что для нас это стало громом среди ясного неба, внезапным извержением вулкана.

– Ничего не говорит. Она без памяти была. А может, мертвая… Не, мертвая вряд ли. Волчара… или как его?.. Нечаев ее аккуратно на землю поклал. С мертвой бы так не стал. Да и чего бы он чужую мертвую бабу к нам попер? Волкам скормить разве… А! Мож и впрямь для них? Много волков-то привел, с десяток.

— Попробуй раздвинуть дверцы лифта, — попросил вдруг Найл брата.

— Которого?

С тех пор как Фрика унесли, парень был не в себе. Свои обязанности он исполнял, но молча, отделываясь пустыми взглядами и равнодушным пожатием плечами. Стоило к нему приблизиться, как в его глазах вспыхивали враждебность и обида. Однажды он со злостью сбросил с плеча мою руку, потом еще раз, и я поняла, в следующий раз будет что-нибудь похуже. Поскольку мы теперь терлись локтями на кухне, я проводила с ним больше времени, чем кто-либо другой. Я пыталась до него достучаться, но, кажется, напрасно. О дедушке, говорила я, ты, Вилли, не беспокойся. Он теперь в раю, а его тело — это все не важно. Главное, душа его жива, и она огорчается, если ты здесь убиваешься. Ему уже никто не сделает больно. Он там счастлив и хочет, чтобы ты здесь тоже был счастлив. Я выступала в роли родителя, пытающегося объяснить маленькому ребенку, что такое смерть, я повторяла фальшивые благоглупости, которые когда-то говорили мне мои родители. Впрочем, я могла бы всего этого ему не говорить, поскольку мои слова были для него пустым звуком. У Вилли как у человека первобытного могла быть только одна реакция на смерть — поклонение усопшему предку как богу. Виктория инстинктивно понимала это. Могила Фрика была для его внука священным местом, которое осквернили. Миропорядок рухнул, и никакие мои слова не могли его восстановить.

– Ты что-то опять разговорился, – нахмурился Кардан, в голове у которого между тем стала разгораться мысль, сильно отдающая надеждой. В самом деле: зачем бы охотник понес в Лузу мертвую женщину? На корм волкам? Даже если и так, то он бы просто скормил ее им в лесу – десять хищников разделались бы с ней моментально, не пришлось бы зря надрываться. Значит, баба, скорее всего, жива. А зачем бы Нечаев, рискуя заслужить его недовольство, стал посылать за ним бойца? Всяко уж, не волков показать, а скорее всего – именно эту бабу. Опять же, зачем ее просто так показывать? Оттого, что у нее борода имеется? Такую шутку он бы не одобрил, и Нечаев это знает. Стало быть, причина веская. И наверняка эта женщина знает что-то такое, что – и охотник в этом уверен – заинтересует его, Кардана. Заинтересует настолько, что наказывать Нечаева он и не подумает, несмотря на то, что тот, невзирая на субординацию, позвал его к себе.

— Все равно.

Передав Исте факел, Вайг попытался просунуть между дверей палку. В образовавшуюся щель он просунул руку, затем изо всех сил уперся ею в одну из створок — лицо его страшно напряглось — резкое движение рукой, и створки послушно разошлись…

Он начал исчезать после ужина и возвращаться в два-три часа ночи. Что он делает в городе, никто не знал; сам он помалкивал, а задавать ему вопросы не имело смысла. Однажды в конце ноября он не вернулся, и я уже решила, что он от нас ушел, но после обеда он вдруг вошел в кухню и, ни слова не говоря, начал шинковать овощи, словно желая произвести на меня впечатление своей независимостью. Вилли превратился в этакую блуждающую звезду с непредсказуемой траекторией. Я уже махнула на него рукой. Если он был рядом, поручала ему какую-то работу; если его не было, делала все сама. В другой раз он пропал на два дня; потом на три. Эти увеличивающиеся отлучки приучили нас к мысли, что мы его, в сущности, потеряли. Наступит день, когда мы его больше не увидим, точно так же как Мэгги Вайн. Справедливости ради замечу: все так вкалывали, чтобы наш корабль не пошел ко дну, что думать о Вилли не оставалось ни времени, ни сил. Когда шесть дней кряду о нем ничего не было слышно, мы решили, что он пропал с концами. Но как-то среди ночи (уже в декабре) нас разбудил страшный грохот, как будто кто-то ломал входную дверь. Я подумала, что это уличная толпа врывается в дом. Сэм вскочил с постели и схватился за обрез, который он постоянно держал в комнате. В это время на первом этаже послышалась автоматная очередь, одна, вторая. Испуганные крики, топот ног, звон разлетающихся вдребезги окон. Я зажгла свечу и пошла за Сэмом на лестницу, ожидая увидеть внизу констебля и его людей, готовясь к тому, что нас сейчас изрешетят. Впереди уже бежала безоружная Виктория. Нет, это был не констебль, хотя я узнала его автомат. По лестнице нам навстречу с опасной игрушкой на плече поднимался Вилли. Слабый свет свечи не позволил мне разглядеть его лицо, но я во всяком случае заметила, что при виде Виктории он замешкался.

«Так что надо идти, – подумал Кардан. – Нет, даже бежать, а то вдруг эта бородатая баба кони откинет?»

— Готово! — тяжело дыша, Вайг отошел.

— Ну всё, Вилли, хватит, — сказала она. — Брось это. Немедленно брось оружие.

– За мной! – махнул он преданно моргающему Вьюну и ринулся к двери.

С факелом в руке Найл встал на его место и заглянул вовнутрь. Несколько минут он внимательно рассматривал что-то там внутри, потом снова повернулся к Исте и Вайгу и хитро улыбнулся:

Уж не знаю, собирался ли он в нее выстрелить, но автомат не бросил. Сэм уже стоял с ней рядом, и только она произнесла эти слова, как он спустил курок. Выстрел отбросил Вилли назад, и он кубарем покатился с лестницы до самого низа. Когда мы к нему подбежали, он был уже мертв. Я думаю, он был мертв еще до того, как осознал, что в него выстрелили.

— А вот этого они и не учли!



Глава 10

Он с удовольствием заметил, что в ответ ему улыбнулась Иста. Правда, очень робко и несмело, но все же…

Это случилось шесть или семь недель назад. Из восемнадцати наших резидентов семь погибли на месте, трое выжили, пятерым удалось бежать. Мистер Хсия, накануне показывавший карточные фокусы, скончался на следующее утро. Раны мистера Розенберга и миссис Рудники оказались легкими, за неделю мы их выходили и отправили на волю. Это были наши последние постояльцы. Наутро после трагедии Сэм прибил на парадную дверь табличку: ПРИЮТ ЗАКРЫТ. Толпа не спешила расходиться, но вдруг резко похолодало, и, безуспешно прождав несколько дней, народ схлынул. После этого мы ввели режим жесточайшей экономии, чтобы попытаться протянуть до весны. Сэм с Борисом каждый день возились с машиной, поддерживая ее в рабочем состоянии. План простой: при первой же оттепели уехать. Виктория вроде бы тоже хочет присоединиться к нам, но тут у меня есть сомнения. Время покажет. Глядя на небо в последние трое суток, я думаю, ждать нам недолго.

Нежданная гостья

В дверь подземной «квартирки», которую занимали Саша с Глебом, осторожно постучали.

— Значит, кто-то из нас сейчас попробует — конечно, я имею ввиду себя или Вайга — подняться вверх по металлическим скобам, вделанным в стену шахты лифта… ну, в общем, в стену… неважно… — заметив, как удивленно поползли вверх брови Вайга, быстро заключил Найл.

Возвращаюсь к той страшной ночи. Мы поспешили избавиться от мертвых тел, ликвидировали последствия разгрома, замыли кровь. Уборка закончилась уже под утро. Мы поднялись к себе, чтобы немного вздремнуть. Сэм тут же уснул, а у меня сна — ни в одном глазу. Тихо, чтобы его не потревожить, я выскользнула из постели. В углу валялась моя старая сумка. Я села на пол и, сама не знаю зачем, стала ее перебирать. Тут-то я и обнаружила синюю тетрадь, которую когда-то купила для Изабель. Вначале шли ее коротенькие записки для меня, нацарапанные в последние дни болезни, когда она уже не могла говорить. Простые вроде бы фразы — «спасибо», «вода», «милая Анна», — но, когда я вгляделась в эти крупные слабеющие буквы и вспомнила, с каким напряжением она старалась довести до меня смысл этих посланий, они перестали мне казаться такими уж простыми. В голове сразу зароились воспоминания. Не задумываясь, я вырвала из тетради эти страницы, аккуратно их сложила и спрятала в сумку. Потом взяла огрызок карандаша мистера Гамбино, положила тетрадь на колени и принялась писать это письмо.

— Дай-ка я посмотрю… ага, здесь не оборвали… и лезть недалеко — этажа три, — бормотал, наполовину высунувшись, Вайг, — только вот смогу ли я раздвинуть дверцы?

– Да-да! – раздраженно буркнула Саша, которая решила освоить азы вязания и как раз пыталась создать первое свое творение – детский чепчик. Вот только вместо чепчика получался какой-то блин, и девушка стала убеждать себя, что это будет не чепчик, а миленький славный беретик. Ладно, пусть не миленький, пусть просто беретик. Ну, подумаешь, слегка скособоченный! Почти как у десантников – она видела такие на картинках. Только если ее вот так будут отвлекать, то и беретика не получится – выйдет в лучшем случае подставка под сковороду.

С тех пор я каждый день пишу тебе по несколько страниц, стараясь изложить все по порядку. Порой я спрашиваю себя, что же я все-таки упустила, какие моменты забылись и уже никогда ко мне не вернутся — вопросы без ответов. Времени в обрез, тут не до лишних слов. Поначалу думалось, что я в три-четыре дня уложусь. И вот уже почти вся тетрадь исписана, а я только прошлась по поверхности. Неудивительно, что мой почерк становится все мельче и мельче; хочется все вместить, добраться до конца, пока еще есть время, но сейчас я вижу, что занималась самообманом. Слова — это такая штука: чем ближе точка, тем больше остается сказать. Конец — плод нашего воображения, порт назначения, который мы придумываем, чтобы было к чему стремиться, но в какой-то момент мы понимаем, что никогда там не окажемся. Остановка означает только одно: закончилось отпущенное время. Мы останавливаемся, но это не значит, что мы добрались до конца.

— Как-нибудь, — Найл смотрел в глаза брату странным, застывшим взглядом, но тот никак не понимал. Тогда прямо в сознании Вайга прозвучал приказ: «Скажи — смогу…»

В дверь просунулась белобрысая голова охранника:

Слова делаются все мельче и мельче; наверно, их уже невозможно прочесть. Они напоминают мне кораблики Фердинанда, его лилипутскую флотилию парусников и шхун. Зачем я пишу, сама не знаю. Мое письмо никогда до тебя не дойдет. Это все равно что кричать в пустоту, огромную чудовищную пустоту. Но когда у меня случаются проблески оптимизма, я с содроганием представляю себе, что ты все-таки получаешь это письмо. Ты приходишь в ужас от моего рассказа, тебе становится за меня страшно, и ты повторяешь мою роковую ошибку… Пожалуйста, не надо. Я знаю, что ты на это способна. Если ты меня еще любишь, прошу тебя, не попадай в ту же ловушку. Меня бросает в дрожь от одной мысли, что ты ходишь, как неприкаянная, по этим улицам. Хватит того, что я сбилась с курса. А ты оставайся на месте, там, где я мысленно тебя вижу. Я здесь, ты там — не лишай меня моего последнего утешения.

— Да, конечно, смогу… — прозвучавшее без всякого перехода, это было настолько неестественно, что Найл сразу же получил ответ.

– Вы велели доложить, если Степан…

«Спасибо… но не надо… даже ради меня… не надо…»

Вязание полетело в сторону. Мысли о чепчиках, беретиках и прочих подставках дружно покинули голову.

Впрочем, даже если эта тетрадь попадет к тебе в руки, еще не факт, что ты ее прочтешь. Ты мне ничем не обязана, и мне не хотелось бы думать, что я заставила тебя что-то сделать против твоей воли. Иногда я именно так себя успокаиваю: дескать, у тебя не хватит духу открыть эту тетрадь. Знаю, что сама себе противоречу, но вот такие чувства меня порой охватывают. Если я угадала, то все написанное ни к чему. Твои глаза не увидят этих слов, они не лягут камнем на твою душу. Может, оно и к лучшему. И все же мне бы не хотелось, чтобы ты уничтожила или выбросила мое письмо. Пусть бы, непрочитанное, оно попало к моим родителям. У них останется на память моя тетрадь, даже если они тоже никогда ее не откроют. Может, они положат ее в мою комнату. Да, хорошо бы. На одну из полок над моей кроватью, рядом со старыми куклами и балетной пачкой, подаренной мне в семь лет, — последнее, что будет напоминать им обо мне.

«Хорошо…» — Найл незаметно посмотрел на Исту.

Отломав на лестнице перила, Вайг перекинул их наподобие моста от коридора до скоб, укрепленных на противоположной стене. Затем крепко затянув веревку на точно таком же фрагменте перил и положил его сверху.



«И как он догадался все это с собой прихватить…» — наблюдая за тем, как старший брат теперь обвязывает еще одну веревку вокруг пояса, поражался Найл.

– Куда они летят? – вскочила Саша.

— Ну, я пошел, — еще раз проверив все на прочность, Вайг подал брату конец второй веревки и осторожно вступил на импровизированный мост.

Вопрос не был праздным. Обычно, чтобы лишний раз не травмировать жителей, Стёпик с Марусей садились на берегу Сухоны, возле пристани. Но иногда, как, например, в прошлый раз, когда Саша почувствовала себя неважно, приземлялись и прямо в городе, поближе к собору.

Я теперь редко выхожу. Только когда подходит моя очередь делать покупки, но чаще всего Сэм вызывается меня подменить. Я отвыкла от улиц, и каждая вылазка для меня — мучительное испытание. Что-то произошло с моим вестибулярным аппаратом. Всю зиму меня терзала мигрень, и стоит мне пройти пятьдесят или сто метров, как меня начинает шатать из стороны в сторону. Мне кажется, что я сейчас упаду и не встану. В доме проще. Кухарю понемногу — все-таки не на двадцать — тридцать человек готовить, а на четверых. Да и едим мы всего ничего — так, чтобы только унять резь в желудке. Все деньги мы откладываем на поездку, поэтому приходится не отступать от режима. Зима выдалась холодная, хотя, конечно, не сравнить с той зимой, по крайней мере без затяжных снегопадов и убийственных ветров. Мы разобрали часть дома и жгли все, что можно, в печке, чтобы согреться. Идея принадлежала Виктории. Означало ли это, что отныне ее взгляд устремлен в будущее или что ей все стало безразлично, сказать не берусь. Мы изрубили на дрова перила, двери, дощатые перегородки. Поначалу в этом была какая-то дикая радость разрушения, но со временем не осталось ничего, кроме ощущения безысходности. Почти все комнаты стоят пустые, и кажется, что мы живем на заброшенной автобусной станции, в старом здании, предназначенном на слом.

От страха Найлу захотелось зажмуриться: под Вайгом сейчас находилась целая пропасть — четырнадцать этажей… Он шел очень медленно и осторожно, каждый раз сначала тщательно испытывая то место, куда собирался наступить; для равновесия широко расставив руки и глядя только вперед…

– Мне передали, что к пристани. И летит один Степан.

«Уф…»

– Один?.. – всполошилась Саша. – А что с Марусей?

Пальцы брата намертво вцепились в первую скобку.

— Прочно, — повернувшись к Найлу и Исте, сказал Вайг. Голос его эхом отразился от нет шахты лифта.

Последние две недели Сэм прочесывает окраины города, изучает укрепленные пункты, следит за перемещением войск. Все это может нам пригодиться в нужную минуту. В данный момент наши взгляды устремлены к Бастиону Скрипача. За этой крепостью на западной границе начинается открытое пространство. Ворота Миллениума на юге также привлекли наше внимание. По слухам, там куда более оживленное движение, зато охрана слабовата. Единственный путь, который нам заказан, это на север. В тех краях очень неспокойно, даже поговаривают о возможном вторжении иностранных войск, которые сосредоточиваются в лесах и только ждут весны, чтобы напасть на город. Конечно, такие разговоры ходили и раньше, так что трудно судить, насколько это серьезно. Хотя Борис Степанович достал для нас транзитные пропуска, дав на лапу какому-то чиновнику, тем не менее он каждый день крутится в районе правительственных зданий в центре города в надежде раздобыть важную информацию, которая впоследствии может нам пригодиться. Пропуска — это, конечно, хорошо, но не факт, что мы сумеем ими воспользоваться. Если они окажутся фальшивыми, нас арестуют на месте. А то еще начальник блокпоста может просто конфисковать наши пропуска, и нам придется возвращаться несолоно хлебавши. Такое у нас бывает, так что надо быть готовыми к любому повороту. Нет, не зря Борис постоянно вынюхивает и высматривает. Увы, слухи темны и противоречивы, и проку от них никакого. По мнению Бориса, это может говорить о скором падении правительства. Если это так, хорошо бы воспользоваться временной неразберихой. Ну а пока длится эта неопределенность и мы застыли в ожидании, в гараже стоит под парами автомобиль со всеми нашими чемоданами и девятью запасными канистрами бензина.

– Не могу знать.