И.Н. Степаненко

Пламенное небо

Пусть память о героических событиях прошлого служит грядущим поколениям добрым уроком бдительности, мужества и героизма. И.Н. Степаненко, дважды Герой Советского Союза
Книга о героизме советских авиаторов

Воспоминания дважды Героя Советского Союза, заслуженного военного летчика СССР, генерал-майора авиации запаса И. Н. Степаненко «Пламенное небо» посвящены советским летчикам-истребителям, сражавшимся с немецко-фашистскими асами в годы Великой Отечественной войны. Автор рассказывает, главным образом, о воздушных бойцах 4-го истребительного авиационного полка 20-й смешанной авиационной дивизии, в составе которой мне пришлось воевать в районе Кишинева и на юге Украины.

Многое из того, о чем автор повествует в первых главах, помнится и мне. Все мы восхищались тогда самоотверженными действиями в небе Родины командира полка В. Н. Орлова, старшего батальонного комиссара Н. И. Миронова, которые показывали всему летному составу пример личной храбрости и ратного умения, воспитывали неудержимое стремление к победе. Уже в первых боях с фашистами, прикрывая свои войска и военно-стратегические объекты с воздуха, советские истребители в тяжелейших условиях добились значительного успеха, противопоставили хваленым фашистским асам высокую морально-психологическую закалку, стойкость и боевое мастерство. За те бои многие летчики награждены правительственными наградами, а капитан А. Г. Карманов, старший лейтенант А. А. Морозов и лейтенант М. П. Галкин удостоены высокого звания Героя Советского Союза.

В своих воспоминаниях автор на конкретных примерах как бы прослеживает нелегкий путь роста наших авиаторов в пламени войны, показывает, каких высот они достигли благодаря самоотверженному ратному труду.

В книге предельно лаконично и правдиво повествуется о героических событиях военных лет, о людях большого мужества и отваги, патриотах-интернационалистах, совершавших беспримерные подвиги в борьбе за свободу и независимость своей социалистической Родины.

Известно, что борьба эта была нелегкой. Герой войны И. Н. Степаненко не скрывает трудностей и невзгод, которые приходилось преодолевать советским авиаторам на пути к завоеванию превосходства в воздухе. Как человек, испытавший на себе все тяготы фронтовой жизни, горечь поражений и радость побед, он с неподдельной искренностью и присущей ему наблюдательностью воссоздает дух военного времени, рисует картины воздушных схваток с врагом, передает характеры советских авиаторов — отважных сынов Отчизны.

Автору книги И. Н. Степаненко пришлось участвовать в воздушных боях на Южном, Брянском, Воронежском, Сталинградском фронтах, в небе Кубани, над Орлом, в битве на Курской дуге, в Прибалтике. За годы войны отважный авиатор произвел более 400 боевых вылетов, участвовал в 120 воздушных боях, сбил лично 33 и в групповых боях — 8 фашистских самолетов. В полку, в составе которого он служил всю войну, выращено 15 Героев Советского Союза, 4 летчика удостоены этого высокого звания дважды: Владимир Лавриненков, Амет-Хан Султан, Алексей Рязанов и Иван Степаненко.

В мемуарах И. Н. Степаненко хорошо представлен образ советского аса — патриота, отлично знающего технику, в совершенстве владеющего тактикой воздушного боя. Четко прослеживается становление кадров советской авиации, когда крестьянские дети, получившие трудовую закалку в колхозе, воспитанники заводских коллективов учились в аэроклубах Осовиахима, становились курсантами военных училищ, пополняя Военно-Воздушные Силы нашей Родины.

Все дальше уходят в прошлое события, описанные в воспоминаниях бывалых людей, героев минувшей войны. Советский читатель учится на этих правдивых и искренних рассказах горячо любить нашу великую и прекрасную Родину и беречь светлое небо планеты от разрушительного военного пламени.

А. И. ПОКРЫШКИН, трижды Герой Советского Союза, маршал авиации

Из кладовой памяти

Каким бы малым, далеким, неприметным ни было родное село, оно всегда кажется нам самым близким, дорогим, всегда зовет и как бы притягивает к себе. Наверное, потому, что именно там ты сделал свой первый вдох, первый шаг по земляному полу, носился босиком по росистой лужайке с такими же мальцами, как сам, пошел в первый класс. И все то, что ты вбирал в себя, наблюдал, познавал, навсегда осело, закрепилось в твоем сознании, изначально открыв перед тобой мир. И хотя на протяжении последующих быстротекущих лет ты узнаешь множество нового, встретишься с сотнями интересных людей и неизмеримо расширятся перед тобой горизонты бытия, все это не затмит радостей детства, не вытеснит из памяти родных и близких, друзей, деливших с тобой радости и беды, а потом ушедших каждый своей дорогой…

Воспоминания часто возвращают меня на Черкасщину, в Нехайки Драбовского района. Нынче это большое село, раскинувшееся на берегу узкой, мелководной реки Супой, в 25 километрах от ближайшей железнодорожной станции. А в старое время было среди моих односельчан много таких, кто, прожив всю жизнь, так и не увидел никогда бегущего по стальным лентам рельс паровоза. Безропотно копались они на крохотных клочках земли, не подозревая, что где-то есть другой мир. В селе не было фельдшера, не было школы.

Существует легенда о том, что когда-то на этом самом месте располагались казацкие курени. Верховодил своим войском удалой и храбрый запорожец по прозвищу Нехай. На старинном кладбище на горе за селом Нехайки в прежние времена, как говорили старики, было множество надгробных плит — памятников погибшим казакам. С годами плиты куда-то исчезли, но остались героические легенды.

Испокон веков великий труженик — крестьянин — стремился к лучшей жизни. Свои чаяния, простые, как сама душа народа, мои земляки пронесли сквозь все тяготы крепостничества, политического, экономического и национального угнетения. Непосильная работа на помещиков, неграмотность и вековая отсталость были постоянными спутниками жителей села. Только Советская власть, дав крестьянам землю, открыла перед ними возможность строить новую, светлую жизнь, без богатых и бедных, без голодных и пресыщенных.

Конечно, в первые годы после Великого Октября это была еще только возможность. Чтобы она стала действительностью, селу предстояло пройти нелегкий путь экономических и социальных преобразований. Для того чтобы изменить жизнь и быт крестьянина, нужны были громадные усилия всего народа, направляемые ленинской партией.

…Родился я 13 апреля 1920 года в бедной крестьянской семье. Овдовевшие отец Никифор Денисович и мать Прасковья Дмитриевна уже имели от первых браков троих детей: у отца было два сына Иван и Тимофей, у матери дочь Варвара. Прокормить такую семью было нелегко. От зари до зари отец и мать работали на помещика, имея в своем хозяйстве лишь одну десятину земли.

Отстояв завоевания революции, отец вернулся из армии домой. Стала расти семья. Вскоре она пополнилась Катериной, Мариной, Марусей, Иваном. Семеро детей на двоих кормильцев! Однако теперь Советская власть выделила нам целых десять гектаров земли.

Солженицын Александр И

Детство вспоминается мне постоянным стремлением к куску хлеба. Голодным, босоногим было оно, но и… счастливым. Особенно в пору, когда отступали холода.

Весной река Супой широко разливается, и ее воды покрывают пойму, луга, заливают канавы и овраги. Эти водоемы, обычно неглубокие, всегда были богаты рыбой: окунями, линями, карасями, даже щуками.

Телеинтервью с Малколмом Магэриджем для Би-Би-Си

Весной и летом мы, деревенские мальчишки, да и многие взрослые ходили с сачками, вентерями, удочками на реку и заводи. Помню радость всех домашних, когда я появлялся со своей добычей.

Однако рыбалка — в порядке развлечения. Одними карасями да линями сыт не будешь. Главное — хлеб. Труд на земле. Отец купил лошадь, выезжаем в поле всей семьей. Радуемся: скоро конец нищете.

Александр СОЛЖЕНИЦЫН

— Может, и разбогатеем, — высказывается старший брат Иван.

ТЕЛЕИНТЕРВЬЮ С МАЛКОЛМОМ МАГЭРИДЖЕМ ДЛЯ БИ-БИ-СИ

— А что! — оживлялся отец. — Вот поработаем — и станем на ноги. Верно, хлопцы?

Лондон, 16 мая 1983

Старшие братья (и, конечно, я) соглашались. В самом деле, почему бы и нет: приложим руки к земле, потрудимся — и осенью успевай только собирать урожай. Проще простого!..

Когда были опубликованы ваши три книги о ГУЛАГе, они произвели огромное впечатление на общественность. Но мне кажется, большинство людей считает, что ГУЛАГ отошёл в прошлое, кончено с этим. По-моему - вовсе не кончено, и то, что происходило раньше, происходит и сейчас. В конце концов, глава Госбезопасности даже стал теперь главой вашего государства.

Доныне с содроганием вспоминаю те страшные дни, когда по селу прошли эпидемии. Первым умер отец, затем — мать, брат — Тимофей, сестренки Марина, Маруся, Катерина.

Самый старший из нас, Иван, крайне удрученный, уехал в город Каменское[1] на Днепре. «Устроюсь на завод, может, помогу и вам…» — сказал на прощанье.

У нас в Советском Союзе книга об Архипелаге ГУЛАГе воспринимается как книга о сегодняшнем дне. Был момент в нашей истории, когда казалось, что Архипелаг ГУЛАГ начнёт исчезать. И то - момент этот был очень короткий и обманчивый. Архипелаг ГУЛАГ существует в сегодняшнем Советском Союзе. В смысле жестокости он не изменился. Нашёл другие формы жестокости. А вот в смысле объёма - Архипелаг всё же уменьшился. Если раньше население Архипелага доходило до 15 миллионов одновременно, то сейчас, например по оценкам Государственного Департамента Соединённых Штатов, он составляет 4 миллиона, а по данным эмигрантских организаций, которые рассчитывают количество лагерных пунктов, - между 5 и 6 миллионами. Что дало возможность снизить число жителей Архипелага? Не добросердечие руководителей СССР, но то, что Сталин в своё время взял огромный запас ужаса, так что теперь достаточно небольшого давления, которое сразу даёт значительный эффект в людском ощущении. Ещё некоторое время инерция эта будет продолжаться.

Когда началась коллективизация, мы с Варварой вступили в колхоз «Искра». Работы для молодежи хватало, и я находил в ней утешение. Ухаживал за лошадьми, возил воду к молотилке и тракторам, пахал, сеял, бороновал. И учился в школе. Вскоре вступил в комсомол.

Верно ли, что та неоплачиваемая рабочая сила, которую используют советские власти в ГУЛАГе, является для них необходимой?

Вместе с товарищами — Иваном Наталенко, Максимом Козяриным, Иваном Мусиенко, Григорием Точковым — мы часто ездили в райцентр на совещания и собрания сельских активистов, читали в клубе газеты и журналы, выступали перед колхозниками с рассказами, участвовали в художественной самодеятельности. Это возвышало нас в собственных глазах, вдохновляло. Много заботились о колхозных делах, старались все делать как можно лучше, основательнее. Любо было смотреть на зеленеющие колхозные хлеба, чувствовать пряные запахи земли, возделанной нашими руками для общего блага.

Она всегда была необходима и сегодня такова, но особенно в таких местах и на таких работах, на которые почти невозможно нанять никого. Ну например, всякие работы с радиоактивными веществами, где не применяют никакой защиты организма. Во многих местах и добыча радиоактивных веществ, и очистка, например, радиоактивных частей подводных лодок проводится с помощью труда заключённых, которые умирают за несколько месяцев. В таких случаях организовано так, что охрана, привезя заключённых на работу, уходит за защитные бетонные стены или отъезжает на расстояние.

Бурные перемены в жизни страны все более властно вторгались в каждый ее уголок. Не обошли они и наши Нехайки. На смену лошадям и косам в село прибывали тракторы и сенокосилки. Конечно, их пока еще было не так много, можно сказать, единицы, но они рождали твердую уверенность в светлом завтрашнем дне. Знатными людьми становились самоотверженные труженики-хлеборобы.

Можно ли себе представить, что эта страшная вещь, это гулаговское насилие, были бы изъяты из советской жизни?

Все чаще в небе над Нехайками мы слышали непривычное гудение аэропланов. Кто из нас, сельских мальчишек, не мечтал тогда вблизи рассмотреть это чудо!

Видите, не один ГУЛАГ выражает всю насильственную природу коммунистического тоталитаризма. Это только крайняя степень его насилия. Но существует целая градация насилий. Ваш вопрос следует так понять: возможен ли коммунистический тоталитаризм без насилия? Ни одного дня.

Впервые настоящий самолет я увидел в 1931 году над родным селом. Мы с мальчишками пасли коров у дороги. Неожиданно в небе послышалось громкое гуденье. С каждой секундой оно нарастало, и вот почти над самыми крышами хат появилось что-то большое, с длинным хвостом и широкими крыльями.

Я старый журналист, я уже больше пятидесяти лет работаю журналистом. И ко мне часто обращаются с вопросом: какое событие является самым значительным в наше время? И я отвечаю, что самое значительное, что произошло за те пятьдесят лет, что я пишу, - это возрождение христианской веры, и именно в том месте, где можно было считать её угасшей. Можно ли сказать, что усилия коммунистической власти раздавить, уничтожить всякую веру - фактически потерпели крах?

Ребята все как один бросились навстречу машине и совсем близко увидели крылья, мотор и даже самого пилота, на секунду высунувшего из кабины голову. Самолет развернулся, и нам показалось, что летчик что-то сбросил на землю, иначе зачем бы ему прилетать? Обыскали все ржаное поле, вымокли до нитки, но ничего не нашли. После крутого разворота стальная птица исчезла так же быстро, как и появилась, оставив по себе лишь долгие воспоминания.

За прошедшие пять-шесть десятилетий мы видим во многих направлениях и во многих местах Земли - только победы и победы коммунизма. Правда, победы никогда не в пользу людей, не оздоровляющие, не экономические, а победы чисто военного характера. Сигнал к наступлению на христианство дали Ленин и Троцкий, в самом начале своего господства. С тех пор прошло шестьдесят лет. Брошены были все силы чекистского аппарата, политической тайной полиции, уничтожались миллионы крестьян, носителей религии. Истрачены миллионы часов пропаганды на то, чтобы выжечь религию из сознания, не допустить к ней детей. И тем не менее мы видим сегодня, что в нашей стране коммунизм не победил христианства. Христианство потерпело большой упадок, но сейчас действительно стало усиляться и укрепляться. И это самый обнадёживающий знак, который относится не только к нашей стране, но ко всему миру.

«Железо, а летает! — с восхищением думал я о самолете. — А какой же сильный тот человек, что поднимает и направляет его в небо!» И так хотелось взглянуть на родные Нехайки не только с крыши своей хаты, а из-под облаков, откуда, наверное, видно все вокруг до самого Днепра и даже до Киева. Однако долго пришлось ждать, пока, наконец, представилась такая возможность.

Я вспоминаю сейчас, как два-три года назад я был в Советском Союзе, по поводу столетия со дня смерти Достоевского. И в связи с этим я перечитал его Пушкинскую речь. И вот я оказался на московской улице, и цитировал слова, по-английски конечно, из Пушкинской речи Достоевского - о том, что Дух Христов восторжествует против всех врагов Его именно в России.

Поразительно, что Достоевский это видел за сто лет вперёд.

В школе, увлеченные мечтой о небе, мы с товарищем — Иваном Мусиенко — решили построить модель самолета. В поисках образца рылись в газетах и журналах. И вот в нашем воображении сложилась собственная модель, и мы склеили ее из выструганных планок и картона, покрасили красными, синими и черными чернилами. Для нас, школьников, это было настоящее чудо, хотя вид модель, безусловно, имела весьма неуклюжий.

И не только это. Именно Достоевский почуял, что всё произойдёт из беса либерализма.

Закончив первую модель, мы притащили ее в школу и показали учителю математики Юрию Васильевичу Савину, который посмотрел и сказал:

Мы с вами можем видеть то, что уже стало зримым во многих местах Земли. Но как он увидел то, что ещё только зарождалось и чего ещё не было нигде на Земле? Наблюдая современность, мы то и дело возвращаемся к Достоевскому и поражаемся его предвидениям.

— Молодцы ребята. Одобряю. Дерзайте. Начало у вас хорошее. Но и о математике не забывайте.

Я не могу не согласиться. А ведь все знают, что Достоевский в СССР был в опале, его нельзя было читать.

Подбодренные, мы построили целую эскадрилью деревянных аэропланов. Последние уже не вмещались в моем сарае, часть их пришлось перенести домой к Мусиенко.

О, ещё как! Его в моё время совершенно не было в школе. Среди писателей такого имени не было.

Увидев наши «изобретения», отец нахмурился, но мать заступилась за меня.

Но теперь они его снова восстановили, и меня поражает эта совершенно феноменальная идеологическая акробатика. Теперь нас стараются уверить, что Достоевский каким-то таинственным образом продолжает идеологию Маркса; и будто бы Ленин его хвалил.

Отобрав лучшие модели, показали их классному руководителю Наталии Ивановне Еременко. Учительница предложила:

Нет пределов акробатике марксизма. Не только Достоевского они записали уже в свои единомышленники, но, уничтожая христианство, они готовы и Иисуса Христа записать себе. В СССР совершенно серьёзно доказывается в атеистической и политической литературе, что именно лучшее, что есть в христианстве, - христианство осуществить не может, а наследует и практикует марксизм.

— Давайте, ребята, повесим их в классе.

В Восточной Германии праздновали 500-летие Лютера. И при этом утверждали, что именно Лютер начал дело Ленина.

Так и сделали. Две машины с красными звездами на крыльях повисли над нашими головами. Держались они на нитках, но нам хотелось, чтобы ниток вовсе не было видно и чтобы наши модели парили в воздухе.

Но я больше вам скажу: дело не ограничивается только коммунистическими странами. Этот фокус, это мошенничество распространяется на весь мир, потому что социалисты то и дело приписывают себе христианские доблести. Христианство основано только на доброй воле, а социализм только на насилии, хотя бы и мягком.

Я хочу задать личный вопрос: вы надеетесь когда-нибудь вернуться в Россию?

Не знаю, помогала ли наша «выставка» учебе. Скорее наоборот, отвлекала от занятий. Но Наталия Ивановна не могла оставить без внимания наших стараний и сказала:

Знаете, странным образом, я не только надеюсь, я внутренне в этом убеждён. Я просто живу в этом ощущении: что обязательно я вернусь при жизни. При этом я имею в виду возвращение живым человеком, а не книгами, книги-то, конечно, вернутся. Это противоречит всяким разумным рассуждениям, я не могу сказать: по каким таким объективным причинам это может быть, раз я уже не молодой человек. Но ведь и часто история идёт до такой степени неожиданно, что мы самых простых вещей не можем предвидеть.

Ото всей души надеюсь, что это исполнится. Меня уже скоро не будет, но, если я смогу откуда-то наблюдать, я буду радоваться без конца. Дорогой господин Солженицын, в основном я вполне согласен с вашей оценкой положения в мире. Вы уже давно живёте на Западе, скажите, считаете ли вы, что Западу суждено быть захваченным военной силой коммунизма? Или поддаться полному разложению христианской цивилизации?

— Чтобы полететь на настоящем «самолете, нужно учиться только на «отлично». Верно я говорю?

Мы с Ваней Мусиенко с видом знатоков отвечали, что именно так.

И та и другая угрозы сейчас очень высоки. Прямое нашествие коммунизма на Запад весьма возможно. А может быть, Западу будет дано развиваться в себе ещё какое-то количество десятилетий. Но если Запад не найдёт в себе духовных сил, не возвысится духовно, - да, христианская цивилизация развалится. Последние два-три столетия всё идёт в этом направлении. Мы теми же самыми именами называем европейские страны - Англия, Франция, Германия, мы так же называем общественный строй - демократия. На самом деле за эти два-три столетия неузнаваемо переменились и Англия, Франция, Германия, и демократии Англии, Франции, Соединённых Штатов. Демократия, как она создавалась, была перед лицом Бога. И всё основание равенства было - равенство перед Богом. Но люди стали образ Бога отодвигать, и смысл той самой демократии стал странным. Требуется равенство от совсем неравных, и даже наоборот: с большой выгодой для самых посредственных. Ответственность перед Богом теперь исчезла, осталась только ответственность перед законом. Но, лишившись высшей ответственности, мы стали свободно разрушать сами себя и общественную жизнь.

Это был период становления социалистической экономики страны, укрепления могущества ее армии, авиации и флота.

Вы об этом уже говорили в вашей замечательной Темплтоновской речи, на прошлой неделе. Считаете ли вы, что положение безнадёжно?

В газетах все чаще появлялись призывы: «От модели — к планеру, от планера — к самолету!», «Трудовой народ — строй воздушный флот!», «Пролетарий, на самолет!», «Без победы в воздухе нет победы на земле!». Эти призывы пробуждали в головах моих сверстников смелые надежды.

Положение, Божьей волей, никогда не безнадёжно для нас. Мы, в СССР, кажется, потеряли уже всё - и то наше положение не безнадёжно. Я совсем не думаю, что человеческая история при конце. Масштабы, которыми мы пользуемся, очень коротки. Вся эта эпоха - ослабления христианской цивилизации, и коммунизма, пришедшего в мир, и ушедшего из него, - всё это будет измеряться какими-то отрезками времени, а История будет продолжаться. Просто на тот урок, который дoлжно усвоить, мы, человечество, требуем много столетий. Мы слишком непонятливы.

В тридцатые годы наша авиация высокими темпами «набирала» высоту, скорость и дальность полета. Вихрем облетело страну известие о присвоении звания Героя Советского Союза А. В. Ляпидевскому, С. А. Леваневскому, В. С. Молокову, Н. П. Каманину, М. Т. Слепневу, М. В. Водопьянову, И. В. Доронину за спасение челюскинцев, терпевших бедствие во льдах Арктики. Весь мир взволновали полеты В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова и А. В. Белякова на Дальний Восток и через Северный полюс в Америку. Вскоре это достижение перекрыли М. М. Громов, A. Б. Юмашев, С. А. Данилин. А летчицы Валентина Гризодубова, Полина Осипенко и штурман Мария Раскова установили женский международный рекорд дальности полета без посадки.

Вы делаете столь многое, что мне так интересно. Но самой важной мне кажется ваша попытка \"вернуть России её историю\", то, что вы говорите от имени и за тех, которые умерли в ГУЛАГе.

Вся страна жила достижениями и рекордами славных авиаторов. В. П. Чкалов, М. М. Громов, М. В. Водопьянов, B. К. Коккинаки стали подлинно национальными героями.

Я как писатель действительно поставлен в положение говорить за умерших, но не только в лагерях, а за умерших в российской революции. Я 47 лет работаю над книгой о революции, но в ходе работы над ней обнаружил, что русский 1917 год был стремительным, как бы сжатым, очерком мировой истории XX века. То есть буквально: восемь месяцев, которые прошли от февраля до октября 1917 в России, тогда бешено прокрученные, - затем медленно повторяются всем миром в течении всего столетия. И хотя я не ставил себе целью послужить миру для объяснения Двадцатого века, моя задача была только вернуть России её память, - в последние годы, когда я уже кончил несколько томов, я с удивлением вижу, что я каким-то косвенным образом писал также и историю Двадцатого века.

Вслед за этим последовали героические победы наших летчиков в небе Испании, в период сражений на озере Хасан, на реке Халхин-Гол. Боевые подвиги своих соколов Родина отметила высокими наградами. Дважды Героями Советского Союза стали Г. Кравченко, С. Грицевец, Я. Смушкевич. Весь мир с затаенным дыханием следил за необыкновенными деяниями советских соколов.

Эти события, откладываясь в нашем сознании, еще больше разжигали стремление попасть в авиацию. Я поставил перед собой задачу — во что бы то ни стало научиться летать!

Замечательно. Я впервые попал в Россию молодым журналистом, в 32-м, 33-м году. Это было сталинское время, и слово, сказанное против Сталина, было смертельно. Все поклонялись ему, совершенно одинаково, включая и многих выдающихся западных писателей, которые говорили: \"Какой замечательный человек!!\" Потом пришла речь Хрущёва на XX съезде, и все памятники были сняты. Как вы думаете, его когда-нибудь восстановят?

Мечту о крыльях мне помог осуществить случай. Но для этого пришлось расстаться с Нехайками, куда я потом наезжал лишь изредка в гости. Родное село запечатлелось в моем сознании не только воспоминаниями о нелегком детстве, но и радостями первого приобщения к труду, к общественной работе. Оно преподало первые уроки жизни, немыслимой без твоего личного вклада в создание благополучия близких тебе людей, товарищей по колхозу, всего твоего народа. Здесь я воочию убедился, как необходимо было переустройство села на новых, социалистических началах, которые открыли перед крестьянами замечательную перспективу Коллективного хозяйствования.

Думаю, им нет такой необходимости. Например, Андропов сейчас делает шаги, в общем, слабо повторяя сталинские шаги. Но им достаточны для образца такие манекены, такие постоянные куклы, каких они имеют в лице Ленина и Маркса. Если будет слишком много вождей в промежутке, тогда падает роль очередного вождя. Хватит им Ленина.

Вновь и вновь убеждаюсь в этом и ныне, бывая в Нехайках, при виде красивых жилых домов, школы и клуба, всего того, что привлекает каждого исконного крестьянина, где бы он ни побывал, в какие края ни заносила бы его служба Отчизне.

Но если взять простой русский народ, вот было понятие Сталина как великого вождя, и потом вдруг в один прекрасный день он больше - не великий человек, не великий вождь. Какая может быть реакция? Подрывает ли это доверие? Если великий человек - больше не великий человек, так же можно поступить и с его наследником?

Я должен сказать, что здесь история для Запада представлена неверно. В \"Архипелаге ГУЛаге\" я рассказываю несколько случаев, а знаю их десятки, когда простые люди относились к Сталину с насмешкой и полным непочтением, именно в 30-е годы. Это было именно в деревне, самые неграмотные, и вообще низшие слои общества. И для них развенчание Сталина не было никаким потрясением. Они спокойно выбросили из красного уголка, из официального места, портрет Сталина и повесили Маленкова. Потрясением это было для коммунистической элиты, для верхов советской интеллигенции и для западного передового общества, которое верило в Сталина. Откуда и родилось то представление, что XX съезд \"открыл глаза\". Он открыл глаза только тем, кто до этого хотел быть обманутым. У нас в лагерях шапки бросали вверх, когда услышали, что Сталин умер. А кто плакал? - плакали комсомолки по 14, 15 лет.

От плуга — к самолету

Меня всегда очень интересовал самиздат. Ваши книги ходят в самиздате?

Осенью 1938 года в Нехайки приехал в отпуск мой старший брат Иван, работавший тогда в Днепродзержинске. Шесть лет самостоятельной жизни очень изменили нас. Теперь брат — настоящий рабочий. Повзрослел, стал представительным, крепким. Помогая по хозяйству, Иван присматривался ко мне, беседовал с сестрой о моей дальнейшей судьбе, интересно рассказывал о Днепродзержинске, будущем центре металлургии.

Тут есть различие. Самиздатом мы называем то, что перепечатывают или переписывают вручную и распространяют люди, живущие в Советском Союзе. Всякого рода общественные заявления и сегодня появляются в самиздате, и расходятся. И более серьёзные исследовательские работы, особенно религиозного и философского характера. Художественные произведения в 60-е годы тоже распространялись довольно живо, например мои два романа, \"В круге первом\" и \"Раковый корпус\", ходили по рукам широко. Но когда, скажем, меня стали издавать на Западе, по-русски, и делают специально такие маленькие книжечки для России, то люди стали предпочитать каким-нибудь образом достать почитать типографскую книжечку. Это уже - не самиздат. К счастью, мои книги туда проникают. Каждая книжка находит себе много читателей, из рук в руки переходит. Когда у кого-нибудь обыск - мои книги отбирают. Для нас с женой это наша главная цель: чтобы мои книги попадали в Россию, и чтоб читали именно там, - мы больше всего к этому стремимся.

Как-то вечером сел рядом со мною, положил руку на плечо.

Хорошо это знать. Последний вопрос: вы живёте в Америке, реализовалась ли у вас \"американская мечта\"?

— Через неделю уезжаю, Ванюша. Может, махнешь со мной? — предложил неожиданно.

Разговор об этом был и раньше, правда, лишь намеками. Но внутренне я уже был готов к отъезду.

У меня никогда не было её, \"американской мечты\". Но что удалось мне в Америке осуществить, это впервые такой образ жизни, когда вся жизнь есть работа. В Советском Союзе я никогда не мог, во-первых, заниматься только литературой, я должен был всё время зарабатывать себе на жизнь, чем-нибудь другим. Во-вторых, я никогда не мог держать всё своё написанное у себя дома, потому что каждую ночь или день можно было ожидать налёта КГБ. И я держал у себя так мало рукописей, что, когда мне нужно было сверить одну часть \"Архипелага\" с другой, я не мог этого сделать. И, в-третьих, у меня почти не было доступа ни в одну библиотеку. Сперва я было имел такую возможность, членом Союза советских писателей, а потом меня выгнали из Союза писателей. Поэтому доставать книги мне было чрезвычайно трудно, а уж эмигрантские издания для нас там вовсе закрыты. А вот теперь у меня пять, даже шесть столов, на которых лежат все мои рукописи, лежат десятки раскрытых книг, и моя жизнь проходит с утра до позднего вечера в работе. Нет никаких исключений, отвлечений, отдыхов, поездок, - в этом смысле я действительно делаю то, для чего я был рождён. Но всё это освещается только тем солнцем, что я надеюсь ещё увидеть Россию, освободившуюся от коммунизма.

— Согласен, — с готовностью ответил я.

— Значит, собирайся, — одобрительно улыбнулся Иван.

Замечательно. Вы - для всех нас урок и поучение.

Настал день отъезда. Мне собраться — подпоясаться. Рано утром нас провожали друзья, родственники. Сестра Варвара вытирала платком глаза, просила писать. Все долго шли за нами, затем остановились и махали платками и картузами до тех пор, пока мы не скрылись за горой.

Телеинтервью с Малколмом Магэриджем для Би-Би-Си (16 мая 1983). Записано в Лондоне. М. Магэридж - английский интеллектуал, писатель, в молодости журналист. Передавалось несколько раз английской службой Би-Би-Си. Русский текст впервые напечатан в \"Вестнике РХД\", 1983, № 140.

Я оставлял родной край, где прошли детство, юность, учеба в школе, работа в колхозе. Впереди был незнакомый мир, одновременно притягивающий к себе и тревожащий.

— Ничего, Ванюша, не робей, — успокаивал меня Иван. — Будь смелее. Молодому парню чего бояться? Пойдешь на завод, будешь работать. А захочешь учиться — учись, наука от тебя не уйдет, если сам от нее не дашь тягу.

По прибытии в город брат устроил меня вначале учеником слесаря в паровозное депо завода имени Ф. Э. Дзержинского, потом рабочим на вагоностроительный. Огромные цеха со сложными станками по тонкой обработке металла с их необычным шумом и свистом запомнились навсегда. Здесь я получил первую рабочую закалку. Стремился быстрее овладеть профессией токаря, слесаря, фрезеровщика. В большом коллективе оттачивалось рабочее мастерство. Дух захватывали стахановское движение, социалистическое соревнование.

Еще и теперь, вспоминая те годы, всегда думаю о том, что каждому юноше, готовящему себя к летной или любой другой профессии, где нужна физическая сила, очень полезно смолоду пройти школу трудовой закалки. Труд на заводе, в колхозе, на стройке, а потом служба в армии укрепляют человека, дают зарядку на всю жизнь.

На окраине Днепродзержинска размещался аэродром аэроклуба имени В. С. Молокова. Мы, комсомольцы, с завистью посматривали на пролетающие в стороне самолеты. Кто управляет ими в небе? Как им там, наверху?

Однажды к концу рабочей смены ко мне подошел молодой, энергичный человек. Это был инструктор аэроклуба И. С. Приходько, подбирающий кандидатов в учлеты.

— Учлет — это ученик аэроклуба, — объяснил он, представившись. — Если согласны учиться, можно попробовать пройти комиссию. Подумайте.

Долго думать не стал. Уже на следующий день сообщил о своем согласии. Вскоре по рекомендации заводской комсомольской организации мы, несколько молодых рабочих, с путевками в руках направились в аэроклуб. Учеба начиналась для нас с общего знакомства с настоящим самолетом. Для лучшего усвоения материальной части нам поручили чистить У-2 от пыли, грязи и масла. Делали мы это с огромным старанием и любовью — мыли крылья, фюзеляж, мотор, колеса. Больше тут, правда, старались девчата, особенно Антонина Худякова, веселая симпатичная комсомолка.

Занятия на аэродроме проходили почти каждый день — от простого к сложному. Время, казалось, стоит на месте, не движется. Наконец, первые пробы управления самолетом: руление по взлетной полосе. С места стоянки на линию предварительного старта машину рулит инструктор. Мы выстраиваемся там и ждем его указаний.

— Хвост — взяли! — командует он, и четыре учлета поднимают хвост на плечи. Остальные толкают У-2, упираясь в крылья. — Тронули!..

Таким порядком учлеты катят машину к месту руления. Отбуксировав ее на исходную точку, пытаемся запустить мотор, что было тогда на У-2 не так-то просто. Но вот уже кое-кто самостоятельно запускает двигатели, рулит.

…Наконец, инструктор И. Ф. Мусиенко подает мне команду: садиться в кабину. Быстро привязываюсь ремнем и поднимаю левую руку — сигнал готовности.

— Тронули! — командует Иван Федорович.

Прибавляю газ, самолет медленно катится, подпрыгивает. Веду машину на прямую, делаю пробежку для взлета, совершаю круг. Заруливаю на стоянку.

Неописуемая радость овладевает тобой, когда чувствуешь, что машина подчиняется твоей воле. А перспектива подняться в небо вызывает столько энергии, что хочется учиться и учиться без перерывов на сон и еду.