Науменко костер стал налаживать, шалаш из пихтовых веток сделал.
Дотери, как и мой брат (да как все, если на то пошло), конечно, догадался, из-за чего я стала состоятельной женщиной. Ни у кого, правда, не хватало духа открыто обвинить меня. Но слова Дотери меня задели; он явно выпендривался перед посетителями. Но что мне было делать? Я загадочно улыбнулась ему, поднося кружку к губам.
- Ну, прощай, Устин... Побегу я... Ух ты, как гудет!.. Страсть...
— Я поступила так, как поступили до меня очень многие, чтобы жить лучше. Я связала свою жизнь с богатыми людьми, мистер Дотери.
И издали, из темноты, крикнул:
- Ты не боишься?.. Один-то?!
- Пошто? - прокричал в ответ Устин. - Нас двое... - и скользнул жалеющим взглядом по скрюченным пальцам Лехмана.
Один из лесорубов ушел вскоре после моего появления, а другой подошел и пригласил меня посидеть с ним за столом. Он услышал, как Дотери упомянул о Бостоне, и мечтал поговорить с тем, кто недавно приехал из большого города. Лесоруб был молоденький, лет двадцати, пожалуй. Милый парень и на удивление чистый — в отличие от большинства тех, кто работал на Сент-Эндрю. Он сказал мне, что родом он из простого скромного семейства, жившего неподалеку от Бостона. В Мэн он приехал подзаработать. Получал он неплохо, но очень страдал от жизни в глуши. Ему не хватало городского разнообразия, веселья. У паренька слезы набежали на глаза, когда я описала, как выглядит городской парк в солнечное воскресенье, как блестит при полной луне вода в Чарльз-Ривер.
Жутко в деревне, темно, к ночи близится. Небо в черных тучах. Уже не видать, где тайга, где небо. Вдали громыхнуло и глухо раскатилось. Где-то тявкнула, диким воем залилась собака.
Погасли огни в деревне. Но никто не смыкает глаз. Лишь у Прова огонек мигает, да в Федотовом дому. Вот еще старая Мошна, как услыхала гром, зажгла восковую свечку у иконы, четверговую, и молится. Грозы она боится, умирать не хочется, скопит денег - в монастырь уйдет...
— Я надеялся уехать отсюда до первых снегов, — признался парень, глядя в кружку, — но услышал, что семейству Сент-Эндрю нужны рабочие руки на всю зиму и что платят они достойно. Правда, те, которые на зиму тут оставались, говорят, что уж больно одиноко и тоскливо.
У Прова в избе тоскливо. Пров под образами сидит, на той самой лавке, где лежал Бородулин, еще поутру увезенный в село.
— Ну, это с чем сравнивать, — улыбнулась я.
Андрей по избе взад-вперед ходит, то и дело хватаясь за голову.
- Скверно все это, скверно... Ну, как же ты, Пров Михалыч?.. Ты оглядись, подумай.
Дотери громко стукнул кружкой по кленовой стойке.
В кути у печки Матрена сидит, подшибившись. Слезы все высохли, устало ныть сердце:
Мы с лесорубом вздрогнули.
- Твори, бог, волю...
- Матушка, - тихо говорит лежащая на двух шубах Анна. - Матушка, скажи тяте, чтобы... Ну, вот этото... самое-то...
— Заканчивайте. Спать пора. Время вам разойтись по домам.
Ветер крышу срывает, того гляди опрокинет избу.
- Экая напасть, господи, - печалуется Пров. Он трясет в отчаянии головой и, ударив тяжелым кулаком по столешнице, ненавистно пронзает глазами мечущегося по избе Андрея.
Мы вышли на улицу и постояли у закрытой двери, ежась от холода. Молодой лесоруб прижался губами к моему уху. Мягкие волосики на моей щеке потянулись к его горячему дыханию, как подсолнухи к солнышку. Он признался, что у него давно не было женщины. Денег у него было немного, и он поинтересовался, согласна ли я удовлетворить его желание на таких условиях.
Тот удивленно покосился на Прова и вышел на улицу. Он чувствовал, что душа его опустошена. Ему хотелось обо всем забыть, уснуть долгим сном, уйти от жизни. Но мужичий грех черной тенью ходил по пятам, ядовито над ним похохатывал, стращал, как палач жертву, и, приперев к стене, требовал ответа. Андрея бросало то в жар, то в холод. Как же поступить с мужиками? Молчать, как мертвому, покрыть их изуверство? Ответа не было, и от этого еще мучительней становилось на душе. А память услужливо подсказывала забытый случай: он где-то читал или слышал про дикий самосуд над таким же, как он, невольным свидетелем мужицкого греха.
- А ведь убьют, - вздохнул Андрей. Он вспомнил грозные глаза Прова. Его вдруг забила лихорадка, заныл висок, и тупая боль потекла к затылку.
— Надеюсь, насчет твоей профессии я верно угадал, — пробормотал он со смущенной улыбкой. — Ты пришла к Дотери одна, ну и…
Шум тайги все разрастался. Было темно. Ветер озоровал на улице, мел дорогу, швыряя в Андрея пылью. Андрей зажмурился и сел на сутунок.
- Ну, научи ты меня... Измучился я, Митрич... тошнехонько... - сказал внезапно подошедший Пров.
Я не стала возражать. Он меня раскусил.
Андрей уловил в его голосе тоску, растерянность и злобу. Пров запричитал и подсел к нему.
Оба долго молчали. Андрей вздохнул. Ему надо успокоить Прова, но он понимал, что случившееся больше, сильнее его слов.
Мы прокрались в амбар Дотери. Домашние животные не испугались — они привыкли к тому, что сюда частенько захаживает народ из паба. Я притянула молодого лесоруба к себе и подняла подол юбки. Пока он овладевал мною, я пыталась представить, что это Джонатан, но у меня не очень получилось. Может быть, Адер был прав. Может быть, все же что-то было в том, чтобы сделать Джонатана одним из нас. Жуткий плотский голод подсказывал мне: я должна попытаться уговорить Джонатана, иначе буду мучиться до конца своих дней — вернее говоря, до конца вечности.
\"Убьют или не убьют?\" - мелькнуло в мыслях.
- Ну, так как? - спросил Пров. Он сидел, низко нагнувшись и пропустив меж колен сомкнутые руки. - Ведь засудят?
Вскоре молодой лесоруб страстно застонал. Затем вытащил из кармана большой носовой платок и протянул мне.
- Не в этом дело, - сказал Андрей. - А дети, а внуки ваши - все так же? Вот в чем главное. - Он встал и схватился за угол избы, чтобы не свалил с ног бушевавший ветер.
- А ты сам-то как? - хмуро спросил Пров. - За нас?
— Вы уж меня простите за откровенность, мисс, — пылко прошептал он мне на ухо, — но так хорошо мне еще ни разу в жизни не было. Вы, наверно, самая лучшая шлюха в Бостоне!
Но, должно быть, ветер смазал слова Прова. Андрей не слыхал или не понял их.
— Куртизанка, — мягко поправила я его.
- Вот, скажем, тайга, - вновь почувствовал Андрей прилив бодрости. Дикая тайга, нелюдимая, с зверьем, гнусом. А сколько в ней всякого богатства... Вот и жизнь наша, что тайга... - Он тяжело дышал и глядел сквозь мрак на широкую согнутую спину Прова. - Что ж надо сделать, чтоб в тайге не страшно было жить, чтоб все добро поднять наверх, людям на пользу? А? Подумай-ка, Пров Михалыч...
- Не так, Митрич... Не про это... Тайга ни при чем...
— Вы, конечно же, заслуживаете большего, — смущенно пробормотал парень и попытался всучить мне деньги.
- Ты погоди, выслушай! - крикнул Андрей. - До всего дойдет очередь... - и с жаром, взмахивая свободной рукой, сыпал словами.
Но Пров раздраженно крякнул и потряс головой. Андрей смешался. Он перестал следить за своей речью, потому что его мысль, опережая слова, неожиданно опять скакнула к тому темному, еще не решенному, на что он должен дать ответ Прову. Как помочь мужикам в беде? Бежать ли, остаться ли? А вдруг убьют? - вновь клином вошло Андрею в душу. Теперь он только краем уха прислушивался к своему голосу и, досадуя на себя, чувствовал, что говорит нудно, вяло, обрываясь и путаясь.
Я сжала его запястье:
- Мудро... шибко мудро, Митрич... Кого тут... где уж... - прервал Пров и сердито засопел. - Засудят, всех закатают, ежели дознаются... Вот ты что говори. Ну, а как ты-то, сам-то? - глухим голосом еще раз спросил он и, нахлобучив шляпу, встал. - Пойдем не то в избу, посовещаемся. Ну и ветрище!
— Не надо. Не нужны мне твои деньги. Только пообещай мне, что никому не скажешь ни слова.
- Пров Михалыч!.. - громко окликнул Андрей, точно вспомнив главное. А как же Анна? Ведь ее в город надо, завтра же.
- Погоди ты - в город... - рубнул Пров. - Тут не до этого.
— Ох, нет, мэм, не скажу — но запомню на всю свою жизнь!
Блеснула, затрепыхала далекая молния. Все избы, словно из-под земли выскочив, подпрыгнули, замигали и снова исчезли.
- Гроза идет, - тревожно сказал Пров, захлопывая за собой дверь избы.
— Я тоже, — улыбнулась я, хотя я понимала, что этот милый парнишка — всего лишь один из многих, а может быть, и последний, которого следовало заменить Джонатаном и только Джонатаном. Так и будет — если мне повезет. Я проводила юного лесоруба взглядом. Он вышел на дорогу, которая вела к дому Сент-Эндрю. Затем я поплотнее закуталась в теплый плащ и пошла в другую сторону. Мне было хорошо, но я мечтала пережить такое же удовольствие с Джонатаном и поразить его своими новыми способностями.
Какая-то сила заставила Андрея обернуться.
Мой путь пролегал мимо хижины кузнеца. По привычке я бросила взгляд в сторону хибарки Магды. Она занавесила окошко цветастой шалью, через которую пробивался свет. Значит, Магда не спала. Забавно… Когда-то мне так нравился ее домик, что я даже ей завидовала. Я до сих пор помнила ее жалкие сокровища, которые в детстве меня так восторгали. Дом Адера был битком набит всякой роскошью, но стоило тебе переступить порог, и ты терял свободу. А Магда была хозяйкой в своем доме, и свободу у нее никто не отнимал.
- Стой-ка... - услышал он сиплый, таяющийся голос. - Эй, прохожий!
Андрей спустил с приступки ногу, шагнул навстречу голосу и лоб в лоб столкнулся с крупным, тяжело пыхтевшим человеком.
Я стояла на пригорке, в самом начале тропки, сбегающей к домику Магды. Вдруг дверь отворилась, и вышел один из лесорубов. За ним вышла Магда, и на миг их силуэты замерли в освещенном дверном проеме. Они смеялись. Магда, кутаясь в накидку, подтолкнула своего клиента к ступеням крыльца и помахала ему рукой. Я проворно отступила в тень, чтобы не смущать лесоруба, но Магда успела меня заметить.
- Признал? Я каморщик, - зашептал Кешка, обдав Андрея едким запахом черемши. - Вот что, проходящий... беги, батюшка... Чуешь? Как уснет деревня покрепче - шагай в тайгу... А тех двоих, в случае, схороню... Где им... Скажу: убегли... Чуешь? А то мужики как бы не того... слых идет.
— Кто здесь? — крикнула она. — Мне не нужны неприятности.
- Андрей! - открыл окно Пров. - Залазь, что ль. Время огонь тушить.
Ветер тайгою ходит, раскачал тайгу от самых корней до вершины. Трещит тайга, ухает, ожила, завыла, застонала на тысячу голосов: все страхи лесные выползли, зашмыгали, засуетились, все бесы из болот повылезли, свищут пронзительно, носятся, в чехарду играют. Сам лесовой за вершину кедр поймал, вырвал с корнем и, гукая страшным голосом, пошел крушить: как махнет кедром, как ударит по лесине, хрустнет дерево стоячее и рухнет на землю. А лесовому любо: \"Го-го-го-го!\"
Я вышла на свет:
Дедушке Устину все это нипочем. У него в руках святая книга, а на пне, в головах у тела убиенного бродяги, восковая свеча горит: здесь место свято.
— От меня неприятностей не будет, госпожа Магда.
Но ветер по низам пошел, метет во все стороны пламя костра, гасит восковую свечечку. Устин отходную Лехману читает, \"Святый боже\" поет надтреснутым своим голосом и, ежась от колеблющейся тьмы, блуждает взглядом. Кто-то притаился там, ждет. Вдруг тьма озарилась молнией. Устин сложил книгу, перекрестился и побрел в зеленый свой шалаш.
\"Го-го-го...\"
— Ланор? Это ты? — вглядываясь в темноту, спросила Магда.
Крестится Устин.
Лег на зеленую хвою, шубенку накинул сверх себя - подарок Науменко. Лежит, смотрит на Лехмана, думает. Костер горит ярко, два пня смолистых зажег Науменко, будут до утра тлеть. Ветер раздувает пламя, не дает заснуть огню.
Я торопливо прошла мимо замешкавшегося лесоруба, взбежала по ступеням и попала в объятия Магды. Она показалась мне такой хрупкой…
Лехман вздрагивает в лучах костра, как живой от холода, шевелит руками, сучит ногами, кивает головой...
— Господи Всевышний, девочка моя! А мне говорили, что мы тебя больше не увидим! — Магда, причитая, ввела меня в дом.
- Нет, это ничего... - шепчет Устин и крестится, а сон уж начинает его убаюкивать и качать на волнах.
Ветер бурей ревел в тайге. Деревья стонали и точно зубами скорготали от нестерпимой боли.
В комнате было жарко и душновато: горел очаг и чувствовались запахи любовной страсти и пота. Лесорубы не так уж часто мылись, порой от них откровенно воняло. Я сняла плащ. Магда взяла меня за плечи и заставила повернуться по кругу. Она оценила мое красивое платье:
Лишь закрыл Устин глаза и, благословясь, укрылся с головой шубой, слышит: стихла тайга, и раздалось два голоса. О чем-то беседу ведут, мирно так говорят, любовно, то вдруг заспорят и сердито закричат.
Один голос очень знакомый. Чей же это голос? Ах, да ведь это Бородулин говорит. Попа. Да, попа... про попа надо сказать, про отца Лексея... Это хорошо... \"А что же ты такой старик, а седой?.. такой лохматый?\" - говорит Бородудин. \"А что же ты лежишь? Пойдем\", - вновь сказал Бородулин. \"Потому что надо, - ответил голос, - тут ясно\".
— Ну, мисс Мак-Ильвре, если судить по твоему виду, то у тебя все просто распрекрасно.
Холодно Устину. Он скрючился. Не хочется выползать из-под шубы. А не бородулинский, незнакомый голос опять: \"А где Устин? Вот тут сидел, надо мной\". - \"Он ушел. И от тебя ушел и от мира ушел, он - черт\". - \"Врешь!\"
И вдруг как ударит его кто-то по плечу ладонью:
— Не могу сказать, что горжусь своей работой, — призналась я.
\"Вставай, старик... Спасибо...\"
Без ума вскочил Устин.
Магда взглянула на меня с упреком:
- Господи Христе!..
Стегнула молния, грянул гром. И видит Устин в синем полыме: не в шалаше он, а возле Лехмана.
— Хочешь сказать, что судьба улыбнулась тебе на том самом пути, по которому идут многие девушки?
Белый скрюченный, сидит рядом с ним Лехман.
- Свят, свят!.. - не своим голосом вскричал Устин.
Я промолчала. Магда резким движением сняла плащ:
Вновь гроза оглушительно трахнула. Устина подбросило, опрокинуло, и он, очнувшись, пустился бежать. Он бежал молча, весь объятый звериным ужасом, и ему почудилось, что сзади гонятся за ним и Бородулин, и разбойники, и оживший Лехман, и все деревья, - вся тайга несется вслед: вот-вот дух из Устина вышибут.
— Что ж… Ты же знаешь — не мне тебя судить. Разве это преступление — пойти единственной дорогой, которая тебе была открыта, и добиться успеха? Если бы Господь не хотел, чтобы мы зарабатывали на жизнь, будучи шлюхами, он дал бы нам другое средство заработка. Но он не дает.
— Строго говоря, я не шлюха, — сказала я. Зачем мне понадобилось уточнять, не знаю. — Есть мужчина, у которого я живу…
- Свят, свят, свят...
— Вы сочетались браком?
А удар за ударом кроет все таежные ночные голоса, гудит на всю тайгу и, спустившись в низины, раскатисто злобно рычит.
Молния сияет синим светом беспрестанно. Звериное чутье по дороге Устина гонит в родную Кедровку.
Я покачала головой.
- Согрешил... мужиков в беде бросил... Возворочусь, - стонет Устин, обессиленно переплетая во тьме старыми, страхом связанными ногами.
— Следовательно, ты его любовница.
\"Согрешил, согрешил!\" - ликует темный рев тайги и, настегивая Устина свистом, гамом, хохотом, гонит вон из своего царства.
Вдруг все засияло.
Это был не вопрос, а утверждение. Магда словно бы сообщила мне, каково мое положение. Она налила джина в два потускневших стеклянных стакана, и я рассказала ей о своей жизни в Бостоне с Адером. Такое облегчение это было — рассказать кому-то о нем. Конечно, в своем рассказе я многое смягчала. Я не говорила Магде о резких сменах настроения Адера, о вспышках жестокости, а также о том, что порой в его постели бывали мужчины. Я сказала, что он красив, богат и привязан ко мне. Пока я рассказывала, Магда кивала:
- Не попусти!! - Устин взмахнул руками и во весь рост грохнул мертвый средь дороги.
Вместе с его криком раскололись, зазвенели, рушились небеса. Золотым мечом молния вонзилась в землю, опалила, съела тьму, всю тайгу всколыхнула, во все застучала концы и предостерегающе замолкла.
— Тебе повезло, Ланор. Только смотри: непременно откладывай часть денег, которые он тебе дает.
Испугалась тайга грозы небесной. Тихо стало в тайге и торжественно.
И среди густой нависшей тьмы запылали-зажглись ярким светом, как гробовые свечи, три высокие лиственницы.
В свете свечи я смогла лучше разглядеть лицо Магды. Годы моего отсутствия не пощадили ее. Нежная кожа в уголках рта и на шее обвисла, черные волосы почти наполовину поседели. Корсаж платья, который когда-то был таким красивым, стал серым и обтрепался. Хоть она и была единственной проституткой в городе, очень скоро ей предстояло расстаться со своим занятием. Лесорубы помоложе перестанут к ней ходить, а те, что постарше, еще готовые платить за ее услуги, будут жестоко с ней обращаться. Да, недолго осталось ждать того момента, когда она станет пожилой женщиной без друзей в недобром городке.
Опять взметнулся ветер.
К лифу моего платья была приколота скромная перламутровая брошь — подарок Адера. В моей семье ни мать, ни сестры ничего не понимали в ювелирных украшениях, поэтому не обратили на брошку никакого внимания, но Магда должна была знать, что такая вещица стоит маленькое состояние. Сначала я думала отдать брошку матери — безусловно, она имела больше прав на это, чем женщина, которая была моим единственным другом… но я решила оставить родным деньги. Приличную сумму. Поэтому я отстегнула от платья брошь и протянула Магде.
XXXIII
Дрогнула над Кедровкой ночь. Кто-то по улице скакал на коне и неистово кричал:
Та склонила голову к плечу:
- Хозяева! Тайга пластат!.. Эй, люди! Тайга!! Тайга!!!
— О нет, Ланор, не надо. Мне не нужны твои деньги.
Густо и грозно из-за деревни вставало пламя, ветер крепчал и гнал огонь прямо на Кедровку.
— Я хочу, чтобы эта брошка была у тебя.
Открывались дрожащими руками окна, высовывались взлохмаченные сном головы и, ахнув, исчезали.
Магда мягко отвела мою руку.
Ветер стучит ставнями, заглядывает под крыши и грозит Кедровке бедой.
- Осподи, светы... - шамкает выскочившая на улицу Мошна, наскоро крестится и, со страхом взглянув на широко разметавшееся за деревней пламя, спешит скорей в избу. Ветер пузырем вздувает юбчонку, крушит и валит старуху наземь и резко захлопывает за ней тяжелую дверь.
— Я знаю, что у тебя на уме. Точно, в ближайшее время я собираюсь завязать со своей работой. Пока я тут жила, мне удалось скопить немного денег. Между нами говоря, старина Чарльз Сент-Эндрю мог бы прямо приносить мне часть того, что платил своим дровосекам. — Магда расхохоталась. — Нет-нет, оставь эту вещицу себе. Ты, пожалуй, сейчас мне не поверишь, потому как ты молода и красива и у тебя есть мужчина, которому ты дорога, но настанет день, когда всего этого не будет. Вот тогда-то тебе и понадобятся денежки, которые можно выручить за эту брошку.
- Тайга занялась!.. Тайга!..
Забегали, засновали кедровцы; ожила, загалдела деревня. Встали и разлились вдруг родившиеся во дворах, под крышами, при дороге, полные испуга голоса и звуки.
Конечно, я не могла сказать Магде, что для меня такой день не наступит никогда. Улыбнувшись, я вернула брошку на место.
Засветились коньки и скаты мокрых крыш, вспыхнули и заиграли огнем стекла стоявших на пригорке избушек, а небеса кругом стали еще темнее и строже.
- Миколка!.. Эй, Миколка-а-а...
— В общем, я собираюсь по весне тронуться на юг, — сообщила Магда. — Поближе к морю. — Она обвела комнату взглядом, словно бы прикидывая, что взять с собой, а что бросить здесь. — Может, подыщу себе какого-нибудь симпатичного вдовца, да и обоснуюсь где-то.
На горе, у часовни, бестолковая, потерявшая себя толпа. Все, разинув рты, смотрят широкими глазами на пожарище и, холодея, роняют, как в воду камни, жалкие слова.
— Я не сомневаюсь: удача непременно улыбнется тебе, Магда, какую бы судьбу ты для себя ни выбрала. Потому что у тебя щедрое сердце, — сказала я и поднялась. — Я пойду. Тебе надо отдохнуть, а мне пора домой. Я была очень рада повидаться с тобой.
- Ишь как садит... Ишь, ишь!..
- Придет, робяты... Ох, придет...
Мы снова обнялись. Она ласково погладила меня по спине:
- Начинай молебну!.. Вздымай образа!
— Береги себя, Ланор. Будь осторожна. Что бы ты ни делала, ни в коем случае не влюбляйся в этого своего господина. Когда мы, женщины, влюблены, мы принимаем самые худшие решения.
- Устина надо... Устина!
Магда проводила меня до двери и помахала мне рукой на прощанье.
- Ушел Устин...
И уж стон стоит в толпе, голоса осеклись.
Ее совет лег камнем мне на сердце. Мою веселость как рукой сняло.
- Ищите Устина!.. Где Устин?!
- Ушел Устин...
По дороге домой моя тревога нарастала. Мне было не по себе из-за того, что я не все рассказала Магде об Адере. И дело было не в том, что я скрыла от нее тайну — нашу с ним тайну. Это как раз было понятно. Но уж если и был в Сент-Эндрю человек, который простил бы Адеру его жуткий характер, так это Магда. И тем не менее я предпочла солгать ей о своих отношениях с этим мужчиной. Больше всего в жизни женщине хочется гордиться своим мужчиной, а я Адером явно не гордилась. Как я могла гордиться тем, во что меня превратил этот человек, что он во мне пробудил, что он понял про меня с первого взгляда? Что я, так же как и он, наделена зловещим плотским аппетитом… Как я ни боялась Адера, одного отрицать не могла: я принимала все его запросы в постели. Так что, пожалуй, я стыдилась не Адера, а себя.
Бабы слезно заголосили:
- Окаянные вы... Мучители вы...
Вот такие ужасные мысли переполняли меня, пока я, кутаясь в плащ, торопливо шагала по тропинке к родительскому дому. Я никак не могла избавиться от воспоминаний о своих кошмарных деяниях и темных восторгах и с тоской думала: «О, доступно ли для меня теперь покаяние?»
- Замолчь!.. Ну вас...
А над тайгой разливалось море огня. То здесь, то там, словно из-под земли взрываясь, враз вставали огненные столбы и, качнувшись во все стороны, наплывали на деревню.
- Ой, край пришел... Ой, светы...
С пригорка видно, как росло и бушевало пламя, и в его пляшущем свете колыхалась и кудрявилась тайга, вся в зелено-темных тонах и переливах, а нависшая над пожарищем туча до краев набухла отблеском пламени.
Глава 35
На взмыленной лошаденке прискакал босой, простоволосый, страшный Пров:
- Мир хрещеный!.. Беда-а-а-а! Погибель!..
Проснувшись утром, я услышала, как в кухне шепчутся мать и Мэве. Они разговаривали так тихо, чтобы не разбудить меня. Наверное, я теперь казалась им избалованной белоручкой, до полудня валявшейся на пуховых перинах. Правду говоря, так рано я давненько не просыпалась.
И опять помчался к своему дому.
— Ой, поглядите-ка, кто проснулся! — воскликнула мать, услышав, как я заворочалась и застонала.
- К речке, к речке выбирайся!.. На пашни!..
Скрипят возы, храпят, поводя ушами, лошади.
— Не сомневаюсь: Невин уже сказал пару ласковых слов насчет того, какая я соня, — отозвалась я, спускаясь с полатей.
- Куда прешь? Легше!..
Собаки воют и бестолково, испуганно взлаивают, снуют со скарбом в руках бабы и ребята.
— Да уж, мы еле отговорили его, а то бы он тебя за ноги сверху стащил, — рассмеялась Мэве, протягивая мне одежду, которая лежала на стуле у очага. Сестра положила мои вещи у огня, чтобы они согрелись.
- К речке, к речке!..
А ветер упругим валом, волна за волной катит над деревней, весь в золотых искрометных огоньках. Он коршуном бросается попутно вниз, метет все голоса и звуки, крутит и выкручивает по ошалелым закоулкам, улицам.
— Да… Мне тут ночью не спалось, и я прогулялась немного в город, — призналась я.
Головни, как сказочные жар-птицы, взвиваясь ввысь, несутся, гонимые ветром, куда попало, и, сложив огненные крылья, садятся среди деревни.
— Ланор! — вскричала мать, чуть не выронив кухонный нож. — Ты в своем ли уме? Ты ведь могла замерзнуть насмерть! Я уж не говорю, что с тобой могло случиться что и похуже…
- Осподи, мать владычица... Шабаш...
- Окульку возьми!..
Мать и Мэве переглянулись. Обе, конечно, понимали, что невинности во мне почти не осталось, поэтому последняя фраза матери прозвучала не слишком убедительно.
— Честно говоря, я забыла, как тут, на севере, холодно по ночам, — солгала я.
- С зыбкой... с зыбкой!..
— И куда же ты ходила?
Засинела, занялась тайга и с боков. Кедровка золотым сжималась морем.
— Не в церковь, это уж точно! — рассмеялась Мэве.
Обабок, согнувшись под громадным узлом, зажав под пазухами двух воющих ребятишек, торопливо бежал в гору, а возле него, не давая ходу, сновали четверо парнишек, голося:
— Нет, не в церковь. Я ходила к Дотери.
- Тятенька, тятенька... Ой, мамыньки нету...
— Ланор…
- Ай-ха!.. - орал Обабок, напрягая свои еще не проспавшиеся ноги.
— Мне было одиноко, хотелось с кем-нибудь поболтать. Я не привыкла ложиться спать так рано. У меня в Бостоне совсем другая жизнь. Придется вам меня потерпеть.
Я завязала поясок на талии, подошла к матери и поцеловала ее в лоб.
Тимоха яростно бил в колокола и, прикусив язык, прислушивался к звону. Колокола зло пересмехались и дразнили Тимоху. Он размахнулся жердью и сразу сшиб два колокола.
— Ну, сейчас ты не в Бостоне, милая моя, — укоризненно покачала головой мать.
- Что ты, окаянный... - зашипела ползущая на карачках Мошна. - Что ты?!
— Ты только сильно не переживай, — успокоила меня Мэве. — Невин тоже к Дотери таскается, бывает. Если мужикам можно, почему тебе нельзя — ну, иногда-то? — Мэве украдкой глянула на мать — что та скажет. — А нам что? Мы привыкнем.
- А ты чего?
Итак, Невин захаживал к Дотери. Значит, мне следовало соблюдать осторожность. Если брат узнает о моих ночных похождениях, это может закончиться для меня плохо.
- Вишь, ползу... Сто разов окружу часовню - откатится огонь.
Столетний дедушка Назар давно за деревней. Он, шаркая ногами, тащит за хвост кота. Кот в кровь исцарапал ему руки, разодрал порты.
В этот момент наш разговор был прерван стуком в дверь. Один из слуг семейства Сент-Эндрю протянул мне конверт цвета слоновой кости, на котором было написано мое имя. Внутри — записка, написанная каллиграфическим почерком матери Джонатана. В записке содержалось приглашение для моей семьи на ужин сегодняшним вечером. Слуга стоял на пороге в ожидании нашего ответа.
- Огонь, огонь... Дым... - бормочет старик и, как на лыжах, не отрывая от земли ног, катит дальше.
- Проваливай, ребята... Это от вас!.. - гнал вон из своей избенки Ваньку Свистопляса и Антона каморщик Кешка.
— Что мне ему сказать? — спросила я, хотя ответ был очевиден. Мать и сестра пустились в пляс, словно Золушка, которой сказали, что она поедет-таки на бал.
- Это от вас!.. - взвизгнула пробегавшая беременная баба, повалилась оттопыренным животом на изгородь и страшно, нечеловечески завыла.
— А как же Невин? Он-то уж точно откажется.
- Горим!.. Горим!.. - перекатывалось по деревне.
- Убегайте!.. Живо, скорей... - метался лавочник Федот, волоча но земле огромный узел.
— Можно не сомневаться. Просто из вредности, — улыбнулась Мэве.
Серой клубящейся горой валил к небу дым, сливался вверху с тучей и, колеблемый ветром, разбрасывался по поднебесью сизыми, подрумяненными облаками.
- Сюда... Сюда-а-а!..
— Жаль, что твоему брату не хватает ума в делах, — проворчала мать. — Мог бы заодно потолковать с Джонатаном, чтобы тот почаще покупал у нас скотину. Полгорода кормится за счет этого семейства. Кто еще станет покупать у нас говядину? А у них в доме вон сколько ртов…
- Эн, как взмыло...
Сразу в трех местах вспыхнули наваленные на крышах копны сена, занялись дворы, загорелась старая сухая часовенка.
Наверное, она думала о Сент-Эндрю плохо из-за того, что те кормили наемных рабочих мясом оленей, которые забредали в границы владений семейства.
И уж все живое катилось вон из деревни: с проклятием, стоном и диким ревом бежали люди; задрав хвосты и бешено мыча, скакали коровы; пронесся вдоль улицы, храпя и сотрясая землю, табун лошадей и вдруг шарахнулся врассыпную от ползущего по дороге забытого мальчонки; с кудахтаньем летали над дорогой незрячие куры. А целое стадо овец, предводимое бараном, ошалело неслось прямо на огонь.
Я вернулась к двери и сказала слуге:
Андрей быстро наклонился над спящей Анной, взял ее за плечо и твердо приказал:
— Пожалуйста, скажи миссис Сент-Эндрю, что мы с радостью принимаем приглашение и на ужин придем вчетвером.
- Анна, встань.
Та вскинула веки, мутно посмотрела на Андрея, приподнялась - и вдруг вся зацвела испуганно-нежданной радостью. Вспомнить хотела - не могла:
- Ты?
Ужин в тот вечер для меня прошел как во сне. За столом сидели члены обоих семейств — моего и Джонатана. За все время нашей детской дружбы такого не случалось ни разу, да и в тот день я бы предпочла, чтобы мы с Джонатаном поужинали вдвоем у камина в кабинете. Но теперь, когда у Джонатана имелись жена и ребенок, это выглядело бы неподобающе.
- Анночка, Анна... - Андрей влек ее к двери. - Мы горим, Анна... Скорей!..
На улице, жмурясь от яркого света, Анна крикнула:
Сестры Джонатана из маленьких девочек стали юными девушками, и в их повадках появилась надменность. Они, словно совы, медленно поворачивали головы, глядя на моих более подвижных сестер, как на обезьянок, которых выпустили из клетки. Бедный слабоумный Бенджамин сидел рядом с матерью, не отрывая глаз от тарелки и поджав губы. Было видно, что он всеми силами старается сидеть тихо и ничего не отчебучить. Время от времени мать бережно брала его руку и нежно гладила. Похоже, это действовало на юношу успокаивающе.
- Солнышко... Солнышко спустилось!..
- Это тайга горит...
Слева от Джонатана сидела Евангелина. Она все еще выглядела ребенком, которому позволили сесть за стол вместе со взрослыми. Ее розовые пальчики прикасались ко всему, что ее окружало, так, словно она делала это впервые, словно она никогда раньше не держала в руках предметов из прекрасных серебряных столовых приборов. Она то и дело устремляла взгляд на мужа — совсем как собачка, которой нужно постоянно убеждаться в том, что хозяин рядом.
- Пусти... не держи!
- Анна, Кедровка горит.
Видя Джонатана в такой обстановке, в кругу семейства, которое полностью зависит от него, я испытала жалость к нему.
- Пошто мутишь? - Она рванулась и, вплеснув руками, словно подхваченная вихрем, понеслась на гору.
- Анна! Анна! - следом бросился Андрей. - Пров Михалыч!!
А Пров, хрипя в борьбе, еле сдерживал рвавшуюся за дочерью Матрену.
После угощения — оленины и дюжины жареных перепелов — на тарелках остались горки чисто обглоданных оленьих ребер и тоненьких птичьих косточек. Джонатан обвел взглядом присутствующих (так уж вышло, что это были по большей части женщины) и попросил меня пройти с ним в старый кабинет его отца, в котором теперь царствовал он сам. Его мать разжала было губы, готовясь возразить, но Джонатан сказал:
- Ой, пусти, злодей! - она кусалась, царапалась, плевала Прову в лицо. - Врешь, не сладишь! Ой, доченька...
Схватив жену в охапку, Пров повалил ее на землю и поволок к речке.
— Тут нет мужчин, которых я пригласил бы выкурить со мной трубку, а мне бы хотелось поговорить с Ланни наедине, если она не против. К тому же иначе она почти наверняка заскучает.
- Матренушка, родимая, очнись... - И его старое сердце разрывалось надвое меж женой и Анной.
Две пылавшие друг против друга избы пресекли бег Андрея. Почувствовав нестерпимый жар, Андрей закрыл голову зипуном и стремглав пронесся мимо. Справа, из-за дымящегося крыльца, ползла на четвереньках страшная, седая Мошна. Она уж тридцать раз оползла часовню и, задыхаясь в дыму, упорно шамкала:
Миссис Сент-Эндрю изумленно вздернула брови, а сестры Джонатана, похоже, нисколечко не оскорбились. Возможно, Джонатан почувствовал, что им неловко в моем обществе — а я не сомневалась, что в этом доме меня сочли шлюхой. Почти наверняка Джонатану довелось выслушать немало возражений из-за того, что он меня пригласил.
- Сгорю, а не отступлюсь... Фу-фу... подуйте, ветры встречные, супротивные... Ох, господи... Тридцать перьвой, тридцать перьвой, тридцать друго-о-ой... А-а?.. Жарко, чертовка?.. Жарко? Вот он каков, ад-от... Во-от!..
- Эй, бабка, - уловив ее взглядом, позвал Андрей. - Не видала ли...
Он закрыл двери кабинета, налил себе и мне виски и набил табаком две трубки. Мы уселись в кресла, придвинутые к камину. Во-первых, Джонатан пожелал узнать, как вышло, что я потерялась в Бостоне. Я рассказала ему более подробный вариант той самой истории, которую поведала своим домашним. Меня якобы взял на работу состоятельный европеец. Взял в качестве американской переговорщицы. Джонатан слушал меня недоверчиво. Похоже, он не мог решить, стоит ли ему со мной поспорить, или лучше просто наслаждаться моим рассказом.
- Ну, где ж она? - прогудел возле него голос Прова. - Погибель... Шабаш...
И оба враз увидали Анну. Вся дрожа, Анна стояла, прислонившись к голенастой, в золотой шапке, сосне.
Как сноп пшеницы, поднял ее Пров.
— Тебе стоит подумать о том, чтобы перебраться в Бостон. Жизнь там намного легче, — сказала я, закуривая трубку. — Ты богатый человек. Живя в большом городе, ты мог бы позволить себе много житейских радостей.
- На речку! Единым духом! Дай-ка сюда зипун... Накрой!.. - сквозь дым потащил он Анну.
Джонатан покачал головой:
- Тятенька... Андреюшка... Не опасайтесь... Где мамынька?
Андрей еле поспевал вслед Прову. Он дико озирался на бушевавший кругом огонь. Ему трудно было дышать.
— Мы не можем уехать из Сент-Эндрю. Нужно рубить лес, это источник нашего дохода. Кто будет управлять лесопилками?
- Ну, в час добрый... Андрей, доченька, лупите к островам. Я за Матреной... - крикнул Пров, когда они выбежали на берег.
Здесь все вздохнули свободно.
— Мистер Свит, как и теперь. Или другой управляющий. Очень многие состоятельные люди именно так обходятся со своей собственностью. Нет никаких причин, чтобы ты и твоя семья страдали здесь, где такие жестокие зимы.
Закрываясь зипуном, Пров торопливо направился проулком.
- На речку, братцы, на речку!.. Бросай все! Сгоришь!! - раскатывался по пожару его голос.
Джонатан уставился в огонь, потягивая дым из трубки:
В бурьяне, возле изгороди, копошились двое.
- Вы чего тут, ребята? Айда на острова! Живо! - крикнул он, узнав бродяг, и побежал дальше.
— С одной стороны, моя матушка, может быть, только о том и мечтает, как бы вернуться к своей родне, однако мы никогда не вытащим ее из Сент-Эндрю. Она не станет в этом признаваться, но она привыкла к своему положению в здешнем обществе. В Бостоне же матушка станет одной из многих постаревших вдов. Возможно, на нее даже будут косо смотреть из-за того, что провела столько лет «в глуши», а она будет страдать. И потом, Ланни, ты не подумала, что станет с нашим городком, если мы отсюда уедем?
Антон повернул вслед ему голову и вновь нагнулся.
— Твое дело останется здесь. Да, тебе придется платить горожанам точно так же, как ты им платишь сейчас. Разница будет только в том, что ты и твоя семья получите жизнь, которой вы заслуживаете. В Бостоне есть врачи, которые позаботятся о Бенджамине. По воскресеньям вы будете встречаться с соседями, ходить на балы и званые вечера; каждый вечер ты сможешь играть в карты с местными светскими львами…
- Иванушка, голубчик... Спасай душеньку... Вздымай, благословясь.
За руки, за ноги бродяги приподняли женщину и грузно понесли.
Джонатан недоверчиво глянул на меня. Мне даже показалось, что о своей матери он сказал просто так, чтобы отговориться. Быть может, это он боялся покинуть Сент-Эндрю — единственное место, которое ему было знакомо, — и стать маленькой рыбкой в огромном незнакомом пруду.
Даша, по пояс нагая, вся розовая в лучах зарева, висла головой к земле, мела землю черной с блеском гривой волос и пьяно бормотала:
Я наклонилась к нему.
- Не бей... Не бей меня, Феденька... погубитель...
- Тащи! Чево встал! - крикнул Ванька Свистопляс.
— Разве ты заслуживаешь такое, Джонатан? Ты работал вместе с отцом, помог ему сколотить капитал… Ты просто не представляешь, что ждет тебя за этими лесами. Эти леса для тебя — как стены тюрьмы.
- Дай дух перевести... Ой, смерть...
Андрей и Анна быстро шли вдоль берега. Ноги их увязали в мокром песке, шуршали галькой. Анна тихо улыбалась, прислушиваясь, как сзади нее звучат шаги Андрея. Она задерживает шаг, берет Андрея за руку и нежно заглядывает в его глаза.