Густав Флобер
Простая душа
I
В продолжение целого полувека служанка г-жи Обен, Фелиситэ, была предметом зависти пон-л\'эвекских дам.
За сто франков в год она стряпала, убирала комнаты, шила, стирала, гладила; она умела запрягать лошадь, откармливать птицу, сбивать масло и оставалась верна своей хозяйке, хотя та была особа не из приятных.
Муж г-жи Обен, красивый, но бедный малый, умер в начале 1809 года, оставив ей двух маленьких детей и множество долгов. Она продала свои поместья, кроме тукской и жефосской ферм, которые давали всего-навсего пять тысяч франков дохода, и переселилась из своего дома на улице Сен-Мелен в другой, требовавший меньших расходов. Он издавна принадлежал семье г-жи Обен и находился за рынком.
Дом этот, крытый черепицей, был расположен между проездом и уличкой, выходившей на реку. Полы в одной комнате были ниже, чем в другой, отчего все спотыкались. Узкие сени отделяли кухню от залы, где г-жа Обен по целым дням сидела у окна в соломенном кресле. Вдоль выбеленной стены стояло восемь стульев красного дерева. На старом фортепиано, под барометром, возвышалась пирамида коробочек и папок. По бокам желтого мраморного камина в стиле Людовика XV висели гобелены с двумя пастушками. Посредине стояли часы, изображавшие храм Весты. В комнате слегка пахло плесенью: пол ее был ниже уровня сада.
Во втором этаже находилась прежде всего большая комната «барыни», оклеенная обоями с бледными цветами; в ней висел портрет «барина» в щегольском костюме. Дверь из нее вела в комнату меньших размеров, где стояли две детские кровати без тюфяков. Дальше была всегда запертая гостиная, уставленная мебелью в чехлах. Из коридора попадали в кабинет. Книги и вороха исписанной бумаги наполняли полки, окружавшие с трех сторон широкий письменный стол черного дерева. Два панно на шарнирах, сплошь покрытые рисунками пером, пейзажами, сделанными гуашью, и гравюрами Одрана, напоминали о лучших временах и о былой роскоши. Слуховое окно в третьем этаже освещало комнату Фелиситэ, выходившую на луга.
Она вставала с зарей, чтобы не пропустить ранней обедни, и работала до вечера без отдыха. После обеда, убрав посуду и плотно закрыв дверь, она зарывала в золу головешку и дремала у очага, с четками в руках. Никто не умел так торговаться, как она. Что касается чистоты, то блеск ее кастрюль приводил в отчаяние других служанок. Она была бережлива и ела медленно, подбирая со стола крошки хлеба; она пекла для себя ковригу в двенадцать фунтов, и ее хватало на двадцать дней.
Во всякое время года Фелиситэ носила ситцевый платок, приколотый сзади булавкой, чепец, скрывавший волосы, серые чулки, красную юбку и фартук с нагрудником, как больничная сиделка.
У нее было худощавое лицо и пронзительный голос. Когда ей минуло двадцать пять лет, ей давали сорок, а после того как ей исполнилось пятьдесят, уже никто не мог определить ее возраста; всегда молчаливая, с прямым станом и размеренными жестами, она была похожа на автомат.
II
И у нее была своя любовная история.
Отец ее, каменщик, разбился насмерть, сорвавшись с лесов. Потом умерла мать, сестры разбрелись в разные стороны. Один фермер дал ей у себя пристанище и, хотя она была совсем маленькая, заставлял ее пасти в поле коров. Она дрогла в лохмотьях от стужи, пила, лежа плашмя на земле, болотную воду. Ее били за всякий пустяк и, наконец, прогнали за кражу тридцати су, которой она не совершила. Она поступила скотницей на другую ферму, и так как хозяева любили ее, приятели ей завидовали.
Однажды в августовский вечер (ей было тогда восемнадцать лет) они взяли ее с собой на бал в Кольвиль. Визг скрипок, фонарики на деревьях, пестрые костюмы, кружева, золотые крестики, толпа танцующих, подпрыгивавших в такт, – все это с первой же минуты ошеломило ее; у нее закружилась голова. Она скромно стояла в стороне, как вдруг к ней подошел щеголеватый молодой человек, который курил трубку, облокотясь на ручку корзины, и пригласил ее танцевать. Он угостил ее сидром, кофе, лепешками, подарил ей шелковый платок и, полагая, что она догадывается о его намерениях, вызвался ее проводить. На краю засеянного овсом поля он грубо повалил ее. Она испугалась и стала кричать. Он ушел.
Другой раз, вечером, на бомонской дороге, она хотела обогнать большой воз сена, который медленно двигался впереди, и, поровнявшись с ним, узнала Теодора.
Он подошел к ней как ни в чем не бывало, говоря, что она должна ему все простить, так как тогда «в голове у него шумело».
Она не знала, что ответить, и хотела убежать.
Но он заговорил об урожае и о наиболее видных лицах округи; его отец переселился из Кольвиля на ферму в Эко, так что они теперь соседи.
– А! – сказала она.
Он прибавил, что родные желают, чтобы он обзавелся своим хозяйством. Впрочем, его не торопят, и он хочет раньше найти себе жену по вкусу. Она опустила голову. Тогда он спросил, думает ли она о замужестве. Она ответила, улыбаясь, что нехорошо смеяться над ней.
– Да нет же, ей-богу, нет! – и он обнял ее левой рукой за талию.
Она шла, поддерживаемая его объятием; они замедлили шаг. Дул теплый ветер, звезды блистали, огромный воз сена колыхался перед ними, и четверка лошадей, лениво переступая, поднимала пыль. Затем лошади сами повернули направо. Он еще раз обнял ее. Она исчезла в темноте.
На следующей неделе Теодор добился от Фелиситэ свидания.
Они встречались в укромных местах во дворе, за какой-нибудь стеной, под одиноким деревом. Она не была наивна, как барышни, – животные научили ее многому, – но здравый смысл и врожденная порядочность помешали ей пасть.
Это сопротивление разожгло страсть Теодора, и чтобы удовлетворить ее (а может быть, он и сам верил тому, что говорил), он предложил Фелиситэ выйти за него замуж. Она не знала, верить ему или нет. Он клялся всеми святыми.
Вскоре Теодор сообщил ей нечто весьма неприятное: в прошлом году родители поставили за него рекрута, но со дня на день его могли снова призвать; мысль о военной службе приводила его в ужас. Эта боязнь была для Фелиситэ доказательством его любви, и она еще больше полюбила его. Она потихоньку пришла к нему ночью. Явившись на свидание, Теодор долго мучил ее своими опасениями и неотступными просьбами.
Наконец он объявил, что сам пойдет в префектуру за справками и сообщит все, что узнает, в следующее воскресенье, между одиннадцатью часами вечера и полуночью.
В назначенный час она прибежала к своему возлюбленному.
Вместо него она застала его приятеля.
Тот сказал, что ей больше нельзя видеть Теодора. Чтобы избавиться от солдатчины, он женился на очень богатой старухе, г-же Легуссэ из Тука.
Горю Фелиситэ не было границ. Она бросилась на землю, кричала, призывала бога и стонала до восхода солнца одна в поле. Затем она вернулась на ферму, объявила о своем намерении уйти и, получив в конце месяца расчет, завязала все свои пожитки в платок и отправилась в Пон-л\'Эвек.
У входа в гостиницу она разговорилась с дамой во вдовьем чепце, которой как раз была нужна кухарка. Девушка мало понимала в кулинарном искусстве, но с такой готовностью соглашалась на все и была так нетребовательна, что г-жа Обен сказала в конце концов:
– Ладно, я вас беру!
Через четверть часа Фелиситэ водворилась у нее в доме.
На первых порах ее приводили в трепет «этикет дома» и память о «барине», царившие над всем. Поль и Виргиния, – первому было семь лет, а второй едва минуло четыре, – казались ей сделанными из драгоценного материала; она таскала их на спине, как лошадь, но г-жа Обен запретила ей целовать их каждую минуту, что поразило ее в самое сердце. Тем не менее Фелиситэ чувствовала себя счастливой. Ее печаль растаяла в этом тихом уголке.
По четвергам приходили друзья сыграть партию в бостон. Фелиситэ заранее приготовляла карты и грелки. Гости являлись ровно в восемь часов и расходились около одиннадцати.
Каждый понедельник торговец случайными вещами, лавочка которого находилась в проезде, с раннего утра раскладывал на земле железный лом. Затем город наполнялся гулом голосов, к нему примешивались ржанье лошадей, блеянье ягнят, хрюканье свиней и стук телег, катившихся по улице. Около полудня, в самый разгар базара, на пороге появлялся старый высокий крестьянин с крючковатым носом, с фуражкой на затылке – жефосский фермер Роблен, а вскоре после него – Льебар, фермер из Тука, толстяк, маленького роста, с красным лицом, носивший серую куртку и кожаные гетры со шпорами.
Оба предлагали своей помещице кур или сыр. Фелиситэ неизменно разоблачала их плутни, и они удалялись, преисполненные уважения к ней.
С давних пор г-жу Обен навещал ее дядя, маркиз Греманвиль, промотавший все свое состояние и проживавший в Фалезе на последнем клочке своих земель. Он всегда являлся к завтраку с. ужасным пуделем, пачкавшим лапами мебель. Несмотря на старания казаться чистокровным аристократом, – он даже приподнимал шляпу всякий раз, когда говорил: «Мой покойный отец», – укоренившиеся привычки брали свое: он пил стакан за стаканом и отпускал двусмысленные остроты. Фелиситэ вежливо выпроваживала его, говоря: «Довольно, господин Греманвиль! До свидания!» – и запирала за ним дверь.
Она с удовольствием отворяла ее старому стряпчему, г-ну Бурэ. Его белый галстук и плешь, жабо, широкий коричневый редингот, манера нюхать табак, округляя руку, – все его существа вызывало в ней то смущение, в какое повергает нас вид необыкновенных людей.
Бурэ управлял поместьями «барыни» и целыми часами просиживал с ней, запершись в кабинете «барина»; он больше всего боялся уронить свое достоинство, был проникнут безграничным уважением к судейскому сословию и любил ввернуть в разговор латинские слова.
Чтобы сделать уроки занимательными, он подарил детям географию в картинках. Они изображали сцены в различных частях света: каннибалов с перьями на голове, обезьяну, похищающую девушку, бедуинов в пустыне, охоту с гарпуном на китов и т. п.
Поль объяснил содержание этих картинок Фелиситэ. Этим и ограничилось все ее образование.
Детей обучал Гюйо – бедняк, служивший в мэрии; он славился своим почерком и имел обыкновение оттачивать перочинный нож на сапоге.
В ясную погоду отправлялись рано утром на жефосскую ферму.
Двор фермы был расположен на склоне холма; дом стоял посредине; море, видневшееся вдали, было похоже на серое пятно.
Фелиситэ доставала из корзинки ломтики холодного мяса, и все завтракали в комнате, примыкавшей к чулану для хранения молока. Одна лишь эта комната осталась от былых времен, когда дом служил дачей. Ветер шевелил обрывками обоев. Г-жа Обен сидела с поникшей головой, подавленная воспоминаниями; дети не осмеливались даже разговаривать. «Играйте же, играйте!» – говорила она, и они убегали.
Поль забирался в овин, ловил птиц, швырял в лужи камни, отчего по воде расходились круги, или барабанил палкой по огромным бочкам для вина.
Виргиния кормила кроликов, носилась по полю, собирая васильки, и ее кружевные панталончики мелькали на бегу.
Как-то раз осенью семья возвращалась вечером лугами.
Молодой месяц освещал часть неба, и, точно шарф, развеваемый ветром, носился туман над излучинами Тука. Лежавшие среди луга быки спокойно глядели на четыре двигавшиеся фигуры. На третьем лугу несколько быков встали и окружили их. «Не бойтесь!» – сказала Фелиситэ и, что-то приговаривая, погладила по спине быка, который стоял к ним ближе всех; тот отскочил назад; другие последовали за ним. Но когда они пересекали следующий луг, вдруг раздался ужасный рев. То был бык, которого скрывал туман. Он двинулся к ним навстречу. Г-жа Обен хотела бежать.
«Нет, нет, не бегите!» – говорила Фелиситэ. Однако они ускорили шаг; за их спиной все ближе и ближе раздавалось громкое сопение быка. Стук его копыт по траве был похож на удары молота. Вот он пустился вскачь. Фелиситэ обернулась, вырвала обеими руками пласт земли и стала бросать ее быку в глаза. Он страшно заревел и нагнул голову, потрясая рогами и дрожа от ярости. Г-жа Обен, растерявшись, пыталась перелезть со своими малютками через высокую ограду на краю луга. Фелиситэ шаг за шагом отступала перед быком, продолжая бросать ослеплявшие его комья дерна, и кричала: «Скорее! Скорее!»
Г-жа Обен спустилась в ров, подтолкнула Виргинию, затем Поля. Несколько раз она падала, стараясь взобраться на откос, и, наконец, с величайшим трудом вскарабкалась туда.
Бык прижал Фелиситэ к самой изгороди, брызгая пеной ей в лицо; еще мгновение – и он поднял бы ее на рога. Она успела проскользнуть между двумя перекладинами, и огромное животное в недоумении остановилось.
В продолжение многих лет это событие служило в Пон-л\'Эвеке темой для разговоров. Фелиситэ нисколько не гордилась своим поступком, не подозревая даже, что проявила героизм.
Все ее помыслы сосредоточились на Виргинии; девочка заболела от испуга, и доктор, г-н Пупар, рекомендовал ей морские купанья в Трувиле.
В те времена они мало посещались. Г-жа Обен навела справки, обратилась за советом к Бурэ и стала готовиться в путь так, как будто ей предстояло дальнее путешествие.
Чемоданы были отправлены накануне в двуколке Льебара. На следующий день он привел двух лошадей; на одной из них было дамское седло с бархатной спинкой, на крупе другой устроено сиденье из свернутого плаща. Г-жа Обен поместилась позади Льебара; Фелиситэ посадила с собой Виргинию, а Поль сел верхом на осла, которого одолжил г-н Лешаптуа, с условием беречь его, как зеницу ока.
Дорога была отвратительная; восемь километров ехали два часа. Лошади увязали в грязи по самые бабки, делая судорожные движения, чтобы вылезть из нее, или спотыкались, попадая в колею, а иногда им приходилось прыгать. В некоторых местах кобыла Льебара вдруг останавливалась. Льебар терпеливо ждал, когда она снова тронется, и рассказывал разные истории о владельцах земель, прилегавших к дороге, дополняя их рассуждениями морального свойства. Так, посреди Тука, когда они проезжали мимо окон с настурциями, он сказал, пожимая плечами:
– Вот некая госпожа Легуссэ. Вместо того чтобы взять молодого парня…
Фелиситэ не слышала остального. Лошади побежали рысью, осел поскакал. Все пустились по тропинке, обогнули плетень. Появились два мальчика, и наши путешественники сошли, перешагнув через навозную жижу, прямо на порог двери.
Увидя хозяйку, старуха Льебар не знала, как выразить свою радость. Она подала завтрак. За жарким из филе следовали рубцы, кровяная колбаса, фрикасе из цыпленка, пенистый сидр, фруктовый торт и сливы, настоенные на водке; все это приправлялось комплиментами по адресу барыни, у которой «такой прекрасный вид», барышни, которая стала «красавицей», и г-на Поля, который «выглядит молодцом». Она не забыла упомянуть об их покойных дедушке и бабушке, которых Льебары знали, так как служили нескольким поколениям Обенов.
Ферма была так же стара, как и они. Черви источили балки потолка, стены почернели от дыма, пол стал серым от пыли. В дубовом поставце хранились всевозможные инструменты и посуда: жбаны, тарелки, оловянные миски, волчьи капканы, ножницы для стрижки баранов. Огромная клистирная трубка вызвала смех детей.
На трех дворах фермы не было ни одного дерева, у корней которого не росли бы грибы, а на сучьях не торчали бы пучки омелы. Некоторые из них сорвал ветер. Они принялись снова и гнулись под тяжестью покрывавших их ягод. Неровные соломенные крыши, похожие на коричневый бархат, выдержали самые сильные бури. Но каретный сарай почти развалился. Г-жа Обен сказала, что подумает об этом, и велела седлать лошадей.
До Трувиля ехали еще полчаса. Маленький караван спешился, чтобы перейти через Экор, скалу, нависшую над судами. Через несколько минут они въехали во двор «Золотого ягненка» – гостиницы тетки Давид, в конце набережной.
С первых же дней Виргиния стала чувствовать себя лучше благодаря перемене климата и морским купаньям. За неимением особого костюма, она купалась в рубашке; няня одевала ее в домике таможенных надсмотрщиков, которым пользовались купальщики.
После обеда, захватив с собою ослика, отправлялись за Черные скалы, по направлению к Эннеквилю. Сначала тропинка поднималась по пересеченной местности, похожей на лужайку парка, а потом шла по плоскогорью, где пашни чередовались с пастбищами. Среди буйно разросшихся вдоль дороги кустов ежевики возвышался остролистник; там и сям сучья большого засохшего дерева зигзагами вырисовывались в голубом воздухе.
Почти всегда отдыхали на лугу между Довилем, лежавшим слева, и Гавром – справа. Впереди расстилалось открытое море. Оно блестело на солнце, гладкое, как зеркало, настолько тихое, что едва можно было уловить его рокот. Где-то чирикали воробьи. И все покрывал необъятный свод неба. Г-жа Обен, сидя, шила что-нибудь; около нее Виргиния плела камыши; Фелиситэ рвала цветы лаванды; Поль скучал, – ему хотелось домой.
Иногда, переехав в лодке Тук, собирали раковины. После отлива на берегу оставались морские ежи, водоросли, медузы, и дети бегали, стараясь поймать хлопья пены, которые уносил ветер. Сонные волны набегали на песок и развертывались вдоль бесконечного плоского берега, терявшегося вдали; с суши границей были дюны, отделявшие взморье от Болота – широкого луга, имевшего форму конского ристалища. Когда они возвращались по этому лугу, Трувиль с каждым шагом вырастал перед ними на склоне холма, раскидываясь все шире и шире, со всеми своими рассыпавшимися в веселом беспорядке домиками.
В слишком знойные дни они не выходили из комнаты. Ослепительно сверкавшее солнце бросало полосы света через планки жалюзи. В деревне – ни звука. Внизу на тротуаре – ни души. Царившая повсюду тишина подчеркивала спокойствие, которым дышало все кругом. Издалека доносились удары молота конопатчиков, заклепывавших подводную часть судов, и тяжелый морской ветер приносил с собою запах смолы.
Любимым развлечением было наблюдать возвращение баркасов. Миновав буи, они начинали лавировать. Паруса спускались с мачт на две трети; нижний парус фок-мачты надувался, как шар, и баркасы скользили среди плеска волн, пока не достигали средины порта, где внезапно падал якорь. Затем они причаливали к набережной. Матросы выбрасывали через борт трепещущую рыбу. Вереница тележек ожидала их, и женщины в ситцевых чепцах кидались за корзинами и обнимали мужей.
Как-то раз одна из них заговорила с Фелиситэ, и та вскоре, сияя, вошла в комнату. Она встретила свою сестру. Появилась Настази Баретт, жена Леру, с грудным младенцем; правой рукой она держала другого ребенка, а слева, рядом с нею, шел, подбоченясь, маленький юнга в матросской шапке набекрень.
Спустя четверть часа г-жа Обен выпроводила ее. Их постоянно встречали у порога кухни или во время прогулок. Муж не показывался.
Фелиситэ приняла в них участие. Она купила им одеяло, белья и печку; они явно ее эксплуатировали. Эта слабость раздражала г-жу Обен, которой к тому же не нравилось, что племянник Фелиситэ вел себя запанибрата с ее сыном: он говорил ему «ты»; и так как Виргиния начала кашлять, а погода испортилась, г-жа Обен вернулась в Пон-л\'Эвек.
Г-н Бурэ помог ей выбрать коллеж и указал на канский, считавшийся лучшим. Поля отправили туда, и он простился без слез, радуясь, что ему предстоит жить в доме, где у него будут товарищи.
Г-жа Обен решилась на разлуку с сыном, потому что это было необходимо. Виргиния стала мало-помалу забывать брата. Фелиситэ с сожалением вспоминала беготню Поля. Но у нее явилось занятие, которое развлекало ее: начиная с рождества она ежедневно водила девочку на уроки закона божия.
Леж Юрий. От рассвета до заката, или дорога в Сумеречный город
III
Фелиситэ преклоняла в дверях колени, а затем проходила между двумя рядами стульев под высокими сводами храма, опускала скамью г-жи Обен, садилась и оглядывала все вокруг.
Справа мальчики, слева девочки заполняли места на хорах; кюре стоял у аналоя. На одном из расписных окон абсиды святой дух парил над девой Марией; на другом она была изображена коленопреклоненной перед младенцем Иисусом; а за престолом виднелось деревянное изваяние – архангел Михаил, поражающий дракона.
Сначала кюре читал отрывки из священного писания. Фелиситэ казалось, что она видит рай, потоп, вавилонскую башню, города, объятые пламенем, погибающие народы, ниспровергнутых идолов. От этих ослепительных видений в ее душе оставалось благоговение перед всевышним и страх перед его гневом. Она плакала, слушая о страстях господних. За что они распяли его? Он так любил детей, насыщал толпы народа, исцелял слепых и, по милосердию своему, пожелал родиться среди бедняков, в хлеву, на соломе. Посевы, жатвы, давильни для винограда – все эти предметы повседневной жизни, о которых говорит евангелие, были так хорошо знакомы ей; бог освятил их своим присутствием. И она стала нежнее любить ягнят, из любви к агнцу, и голубей, – потому что дух святой принял образ голубя.
У Фелиситэ было очень смутное представление о нем, ибо он был не только птицей, но и огнем, а иногда дуновением. Быть может, свет, блуждающий ночью на краю болот, исходит от него, его дыхание гонит тучи, от его голоса становится гармоничным звон колоколов?.. И она пребывала в состоянии экстаза, наслаждаясь веявшей от стен прохладой и спокойствием храма.
— Ника… это… слишком… но ведь… всё на самом деле?.. — сбивчиво и еще более гнусаво, чем обыкновенно, произнес Векки. — Но ведь такого не бывает, почему же ты об этом молчала всю дорогу, да и там, у себя дома, тоже ни слова не сказала… — А ты ни о чем и не спрашивал, — логично, а что еще она могла сказать, ответила Ника. — А по дороге вы почему-то всё больше про Сумеречный город выспрашивали, а не про старую технику, которая у меня на дачке без дела хранится… Перекресток. Часть вторая. Госпожа инспектор Знаю я, есть края — походи, поищи-ка, попробуй. Г.Сукачев
Что касается догматов, то она ничего в них не понимала и даже не старалась понять. Кюре объяснял, дети отвечали. Она в конце концов начинала дремать, – и вдруг просыпалась, когда они, уходя, стучали своими деревянными башмаками по каменным плитам.
Слушая, Фелиситэ познакомилась с законом божиим, – ее религиозное воспитание было заброшено в молодости, – и с тех пор она во всем подражала Виргинии: постилась и исповедывалась вместе с нею. В праздник тела господня обе они соорудили алтарь на пути церковной процессии.
Прохладная ночь с яркими звездами, странной лохматой кометой почти в самом зените черного неба, чужой, не городской тишиной и оглушительным перезвоном лягушачьего хора перед рассветом, казалось бы, совсем невдалеке, едва ли не под окнами мотельчика, сменилась похожим на солнечную вспышку утром, шумом запускаемых двигателей, доносящимся со стоянки, едва слышным шорохом покрышек, скользящих по асфальту, пневматическими вздохами и скрипом тормозов за окном, и — оживленным, задорным голоском Ники:
Немало тревог пережила Фелиситэ перед первым причастием. Она волновалась из-за ботинок, четок, молитвенника, перчаток. С каким трепетом помогала она матери одевать Виргинию!
— Долго спишь, Карев! Удивляюсь, как ты вообще успеваешь хоть что-то делать в этой жизни с такой любовью ко сну…
В продолжение всей обедни Фелиситэ томилась ожиданием. Г-н Бурэ заслонял от нее одну сторону хоров; но прямо напротив нее видна была толпа девушек в белых венках и опущенных вуалях, походившая на снежное поле, и она узнала издали свою дорогую крошку с ее тоненькой шейкой, всецело ушедшую в молитву. Зазвенел колокольчик. Головы склонились; воцарилось молчание. Вдруг раздались громовые звуки органа, певчие и все присутствующие запели «Agnus Dei»; затем началось шествие мальчиков; вслед за ними поднялись девочки. Сложив руки, они шаг за шагом подвигались к алтарю, который весь горел огнями, становились на колени на первую ступень, причащались одна за другой и в том же порядке возвращались на свои места. Когда очередь дошла до Виргинии, Фелиситэ нагнулась, чтобы видеть ее, и, с той силой воображения, какую дает истинная любовь, перенеслась в этого ребенка: лицо Виргинии сделалось ее лицом; на ней было надето ее платье; в груди билось ее сердце, и когда та, закрыв глаза, открыла рот, Фелиситэ едва не лишилась чувств.
Свеженькая, умытая и — о, диво! — уже одетая по-дорожному блондинка сидела в открытом окне на узеньком намеке на подоконник и по-детски болтала левой ножкой.
На другой день рано утром она тоже предстала перед ризницей, чтобы принять из рук г-на кюре причастие. Она приняла его с благоговением, но не испытала такого восторга, как накануне.
— Я не долго сплю, а просто уснул только под утро, — пробурчал хрипло Антон, поворачиваясь на бок, что бы скрыть утреннюю эрекцию. — Всю ночь меня кто-то пинал острыми коленками в живот и бил локтями по плечам…
Г-жа Обен хотела, чтобы ее дочь получила образцовое воспитание, и так как Гюйо не мог давать ей уроков английского языка и музыки, то она решила поместить Виргинию в пансион урсулинок в Гонфлере.
— А что — не нравятся простые народные кровати, буржуй? — весело засмеялась Ника. — Привык на лежбищах морских котиков дрыхнуть, когда я в одном уголку, ты в другом, и никто друг другу не мешает…
Девочка не противилась. Фелиситэ вздыхала, находя барыню бесчувственной. Потом она стала думать, что ее хозяйка, может быть, поступает правильно; не ее дело судить о таких вещах.
— Лучше бы ты промолчала, аристократка, — не сдержался спросонья романист, утреннее настроение у него привычно было похабным, особенно — в момент пробуждения. — Сама-то, дома, тоже не на кушеточке девичьей спишь…
И вот однажды у крыльца остановилась старая повозка, из которой вышла монахиня, приехавшая за барышней. Фелиситэ разместила вещи наверху, дала наставление кучеру и положила в кузов шесть банок варенья, десяток груш и букет фиалок.
— А зато мне пофиг где, — не обижаясь, ответила очередным смешком Ника. — Лишь бы человек хороший попался… Вставай уж, не прячь свое достоинство, я отвернусь, если ты таким стыдливым за одну ночь стал, как в сказке… И давай побыстрее, я уже мотоцикл заправила и вещи собрала, нас так и так скоро выгонять будут, тут какой-то карнавал, похоже, приехал…
В последний момент Виргиния зарыдала; она обняла мать, которая поцеловала ее в лоб, повторяя: «Ну не плачь же! Не плачь!»
— А в душ?.. — успел спросить Антон, тут же осекшись, будто прикусив язык.
Подножка поднялась, повозка тронулась.
— На хвостики не нагляделся? — радостно засмеялась блондинка. — Сходи, глянь еще разок, вдруг она уже там…
Г-жа Обен совсем расстроилась, и все ее друзья, – семейство Лормо, г-жа Лешаптуа, барышни Рошфейль, г-н де Гуппевиль и Бурэ, – явились вечером утешать ее.
Вчера вечером, сразу после размещения в номере мотеля, они вместе наблюдали в здешней общей душевой игривый, веселый хвостик между ягодиц самой обыкновенной, казалось бы, девушки, которая закончила плескаться под струями воды раньше их.
Разлука с дочерью сначала очень удручала г-жу Обен; но она три раза в неделю получала от нее письма, в остальные дни писала ей сама, гуляла в саду, читала понемногу и таким образом коротала время.
— К чертям хвостики, — решительно сказал Антон, резким движением усаживаясь на узкой постели и ощущая босыми ногами тепло не успевших остыть за короткую летнюю ночь крашеных досок. — А как насчет завтрака?
Фелиситэ по привычке входила по утрам в комнату Виргинии и окидывала взглядом стены. Она скучала, так как не могла больше причесывать ей волосы, зашнуровывать ботинки, укладывать ее в постель, постоянно видеть ее милое лицо и держать за руку, выходя из дому. Не зная, куда девать время, она попробовала вязать кружева; ее огрубевшие пальцы рвали нитки; она стала ко всему равнодушна, потеряла сон; по ее словам, ее «заела тоска».
— Туда же и завтрак в этаком месте, — отозвалась Ника, вспархивая с подоконника. — Все потом, по дороге, я и об этом позаботилась…
Чтобы «рассеяться», она попросила позволения приглашать своего племянника Виктора.
Минут через десять, спустившись вслед за блондинкой на первый этаж, Антон сразу же обратил внимание, что столик, за которым сидела все та же девица с раскосыми сонными глазами, что вчера вечером развлекалась необязательным разговором с ними, сейчас оказался в плотном кольце желающих непременно остановиться именно днем и именно в этом придорожном мотеле. Какие-то мужчины в настоящих, шикарных фраках, женщины, неухоженным внешним видом и яркой, броской косметикой на лицах напоминающие дорожных проституток, но в роскошных и неожиданных вечерних платьях, клоун с красным шариком носа и посыпанным мукой париком, две абсолютно похожие, даже одетые одинаково, симпатичные девушки лет двадцати, что-то непрерывно тарахтящие в ушко друг другу, мрачный, одноглазый мужчина с широкими плечами, обтянутыми чем-то бархатным, ярким, как перо попугая… Ника, как обычно, была права — все это напоминало какой-то странный карнавал, на котором маски прекрасно знают и понимают друг друга, вплоть до мельчайшего отрепетированного годами жеста, а посторонних перед началом этого праздника для своих по обыкновению просят удалиться из зала. С трудом сдерживая себя от любопытствующих взглядов на окружающих, Антон продрался через эту негустую, но плотно заполнившую вестибюль толпу и, уже выходя из мотеля, оглянулся на будто бы не заметившую его и продолжающую толочься у стола публику, и увидел, как девица, смахивая в очередной раз челку с глаз, быстро показала ему длинный розовый и какой-то шершавый даже на вид язычок.
Он являлся в воскресенье после обедни, краснощекий, с голой грудью, и приносил с собой запах полей. Фелиситэ тотчас же накрывала на стол. Они завтракали, сидя друг против друга. Сама она, чтобы не было лишнего расхода, ела как можно меньше, но зато угощала Виктора так усердно, что он в конце концов засыпал. Как только звонили к вечерне, она будила его, чистила ему брюки, завязывала галстук и отправлялась в церковь, с материнской гордостью опираясь на его руку.
Возле входа в мотель, на улице, то и дело попадались такие же, как и внутри, не стандартные личности, вроде карлика в панталонах и средневековом камзоле, расшитом блестками, бледной, будто театральная смерть в гриме, женщины в просторном буром измятом балахоне, скрывающем её от тонкой шеи до кончиков неразличимых под метущим землю подолом туфель, которой явно не хватало лишь просто деревенской косы в руках для полноты картинки, еще какие-то, быстро промелькнувшие перед глазами персонажи то ли сказок, то ли фантасмагорических снов, но пристально их рассматривать у романиста уже не было настроения и желания.
Родители всегда поручали Виктору что-нибудь выпросить у нее: сахарного песку, мыла, водки, а иногда и денег. Он приносил ей для починки всякое старье, и она охотно бралась за работу, радуясь тому, что он лишний раз навестит ее.
Их мотоцикл теперь находился не на стоянке, загроможденной добрыми двумя десятками странных и не очень автомобильчиков, занявших место уехавших ранним утром дальнобойщиков, а уже возле самого выезда на трассу. Антон остановился рядышком, его уставшая за прошедший день задница и начавшая неожиданно ныть спина вместе старательно оттягивали неизбежный и роковой для них момент посадки. Ника хозяйственно укладывала на багажник и деловито крепила на нем свою дорожную сумку, не обращая сперва на спутника никакого внимания, но потом все-таки грубовато поторопила романиста:
В конце августа отец взял его в береговое плавание.
— Так и будешь ждать приглашения?
Это как раз совпало с временем каникул. Приезд детей утешил Фелиситэ. Но Поль сделался капризным, а Виргиния так выросла, что было неудобно говорить ей «ты». Между ними стала стена, непринужденность отношений исчезла.
— Да я всегда готов, — неохотно ответил Карев. — Просто гляжу по сторонам, думаю — погодка и сегодня жаркой будет?
Виктор побывал в Морле, Дюнкерке, Брайтоне и всегда возвращался с каким-нибудь подарком. В первый раз он привез Фелиситэ шкатулку из раковин, во второй – чашку для кофе, в третий – пряничную фигурку. Он похорошел, очень вырос, у него начинали пробиваться усы; глаза были добрые, честные, и он носил маленькую кожаную шапочку, заломив ее назад, как лоцман. Он забавлял ее рассказами, в которые вставлял морские термины.
— На скорости не заметишь, — пообещала блондинка, лихо, легким прыжком, размещаясь за рулем и озабоченно оглядываясь: — Ну?..
В понедельник, 14 июля 1819 года (она не забыла этой даты), Виктор сообщил, что отправляется в дальнее плавание и едет послезавтра в ночь на пакетботе из Гонфлера в Гавр, на свою шхуну, которая должна вскоре отчалить. Он проплавает, может быть, два года.
Перспектива такой долгой разлуки привела Фелиситэ в отчаяние, и вот, в среду, после обеда барыни, она надела башмаки на деревянной подошве и отмахала четыре льё от Пон-л\'Эвека до Гонфлера, чтобы сказать ему последнее «прости».
Еще несколько часов гонки… это много или мало? Для людей хорошо выспавшихся, отдохнувших, сбросивших нервное напряжение последних дней перед поездкой — совсем чуть-чуть, но для уставшей задницы Карева, напряженной спины Ники и сильных, вцепившихся в «рога» мотоциклетного руля её же рук — показалось многовато. Впрочем, надо отдать должное, пустынное шоссе не создавало никаких неудобств в движении, кроме борьбы с собственными капризными организмами.
Когда она подошла к Голгофе, то, вместо того чтобы повернуть налево, пошла направо, заблудилась в верфях и вернулась назад. Люди, к которым она обращалась, советовали ей торопиться. Натыкаясь на канаты, она обогнула док, полный судов; затем начался спуск. Замелькали огни, и она подумала, что сходит с ума, увидя в небе коней; другие ржали на краю набережной, пугаясь моря. Их поднимали на блоках и спускали в судно, где пассажиры толкались между бочками сидра, корзинами сыра, мешками зерна. Слышно было кудахтанье кур. Ругался капитан. А на носу, облокотясь на крон-балку, стоял юнга, не обращая на все это никакого внимания. Фелиситэ, сначала не узнавшая его, крикнула: «Виктор!» Он поднял голову; она бросилась к нему; но в эту минуту убрали сходни.
Трасса с каждой минутой становилась все лучше и лучше, постепенно превратившись в пустынное, прямое, как стрела, покрытое великолепным асфальтом, будто положенным здесь не больше недели назад, шоссе государственного значения, которое упиралось прямо в Сумеречный город, и Ника разогнала мотоцикл под сотню верст в час, уже не опасаясь наскочить на камешек или влететь с разгона в глубокую выбоину в темно-сером, чистом и ровном асфальте. Солнце, высоко взошедшее над горизонтом, и припекающее все жарче и жарче, что непременно ощутилось бы под плотными куртками седоков, если бы не свежий, летящий им навстречу довольно суровый на такой скорости ветер, начало постепенно, мелкими, незаметными пока глазу, шажочками, скрываться за плотной серой пеленой, темнеющей на юге, в конце трассы, а когда мотоцикл, не снижая скорости, взлетел на пригорочек, блондинка резко притормозила, слегка обалдев от неожиданной в своей эффектности картины, открывшейся перед глазами.
Пакетбот, который женщины тянули с песнями бечевой, вышел из порта. Он скрипел; тяжелые волны хлестали об его нос. Паруса были спущены, на судне никого не было видно; оно черным пятном выделялось на море, посеребренном луной, постепенно тускнело, погружаясь во мглу, и, наконец, исчезло.
Когда Фелиситэ проходила мимо Голгофы, ей захотелось попросить бога, чтобы он не оставил того, кто был ей дороже всего, и она долго молилась, простояв на одном месте; лицо ее было мокро от слез, а глаза устремлены на облака.
Далекий Сумеречный город виднелся, как на ладони: кажущиеся крошечными дома, игрушечные водонапорные башни, миниатюрные трубы неработающих заводов, просторные проспекты и узкие проулочки, неожиданные пустоши и нагромождение небольших, совсем мелких цехов и складских ангаров подступали вплотную к кольцевой транзитной дороге, опоясывающей город по периметру, — ныне пустынной, совершенно свободной от машин и людей. И — никакого движения, ни малейших звуков, обязательно присущих большому городу, заметных даже с такого расстояния, не было ни видно, ни слышно. Только ряды кварталов, улицы, чернота между домами, индустриальный пейзаж промышленных районов и — серое плотное облако то ли смога, то ли тумана, то ли смеси того и другого сразу, геометрически четким овалом с чуть разлохматившимися краями накрывающее Сумеречный город.
Город спал; таможенные надсмотрщики расхаживали по берегу; несмолкаемый шум воды, падавшей через шлюзы, походил на грохот грома. Пробило два часа.
Антон, даже не подумав об уставшей спине, занудливо нывшей всю дорогу, одним движением соскочил с седла, и шагнул вперед, к рулю мотоцикла, вглядываясь в необычное зрелище, к которому он так стремился. Солнечный свет, будто по чьему-то странному, прихотливому волшебству, обрывался перед окружающей город геометрически неправильной петлей дорогой, продолжая при этом щедро заливать и пригорок, на котором остановился мотоцикл, и маленькую лощинку под ним, и пустошь, поросшую бурьяном и полынью, раскинувшуюся позади лощинки. От казавшегося игрушечным города веяло неощутимой прохладой великой тени, огромным, величественным, вселенским спокойствием и — безмерным, бесконечным равнодушием к людям и их суетным делам и проблемам.
В приемную монастыря пускали лишь днем. Если бы она опоздала, то барыня, конечно, была бы недовольна; и Фелиситэ побрела домой, несмотря на желание обнять другого ребенка. Служанки гостиницы только что начинали вставать, когда она входила в Пон-л\'Эвек.
В повседневной жизни совершенно лишенный пафоса и наносного нарочитого романтизма Антон, замерший на несколько секунд рядом со стальным конем, будто памятник самому себе, неожиданно заговорил негромко и с каким-то ярким, но трудно уловимым чувством в голосе:
Бедный мальчуган! Сколько месяцев он будет носиться по волнам! Его прошлые путешествия не пугали Фелиситэ; из Англии и Бретани возвращаются; но Америка и колонии, острова – это неведомые страны на краю света, где пропадают без вести.
— А над городом плывут облака, Закрывая небесный свет. А над городом — серый дым, Городу две тысячи лет…
С тех пор Фелиситэ думала исключительно о племяннике. В солнечные дни ее мучила мысль, что он изнемогает от жажды; в грозу она боялась, что его убьет молния; когда ветер завывал в трубе и срывал черепицы, ей представлялось, что эта же буря мечет Виктора, и он, скрывшись под пеленой пены и опрокинувшись назад, держится за верхушку сломанной мачты. Или же – воспоминания из географии в картинках – его пожирали дикари, похищали в лесу обезьяны, он умирал на пустынном морском берегу. Но она никогда не говорила о своем беспокойстве.
— Там было про желтый дым, — сказала Ника, слегка касаясь плеча своего друга, будто желая удостовериться в его реальности.
А г-жа Обен тревожилась за дочь.
— Да, я знаю, — как-то на удивление мрачновато согласился Карев. — Но здесь — дым серый…
Монахини находили, что девочка очень ласкова, но слишком хрупкого здоровья. Малейшее волнение вызывало у нее упадок сил. Ей пришлось оставить игру на фортепиано.
— И городу гораздо больше двух тысяч лет, если верить историкам, — вновь поправила песню блондинка, сделав это просто для того, чтобы не молчать, сейчас все слова казались мелкими, суетными и глупыми, но и молча смотреть на Сумеречный город было невыносимо. — Кажется, теперь я начинаю понимать, почему ты рвался сюда…
Мать требовала регулярной корреспонденции из монастыря. Как-то раз утром почтальон не пришел. Г-жа Обен в тревоге ходила взад и вперед по залу. Четыре дня нет вестей! Чтобы утешить ее, Фелиситэ привела в пример себя:
— А я и сам до сих пор не понимаю, — откровенно признался Антон, отворачиваясь от городского пейзажа и пытаясь заглянуть в защищенные непроницаемыми, черными очками глаза блондинки. — Просто тянет… как магнитом…
– А я, барыня, вот уже полгода не получаю писем…
Они молчаливо постояли еще десяток минут, вглядываясь в эту рукотворную бездну, манящую в свои объятия, пока им не стало казаться, будто бездна всматривается в них, если верить высказыванию Ницше.
– От кого это?
Служанка кротко ответила:
… Чертовщина какая… Вот уже на третий, нет, кажется, на четвертый круг пошли они по окружной дороге, но ни на вершок не приблизились к Городу…
– Да… от моего племянника.
– А, от вашего племянника!
Вечерело, начинало темнеть, свинцово-серая тень неба, укрывающая теперь почти весь горизонт, кроме узенькой полоски в самом его краю, мрачнела от предчувствия приближающейся ночи. Кое-где вдоль трассы начали вспыхивать яркие огни мачт освещения, но их было слишком мало, чтобы полностью осветить всю дорогу, и Ника рефлекторно сбросила скорость, опасаясь в полумраке наскочить на выщербину в асфальте, кусок кирпича или поломанный и изогнутый в дугу обломок стальной арматуры, в изобилии валяющиеся на внутренней, ближней к городу, части трассы. Внешняя же сторона дороги, казалось, была тщательно подметена добросовестными дворниками. И это поражало и удивляло ничуть не меньше, чем неожиданные ляпы блондинки при каждой безуспешной попытке въезда в Сумеречный город.
И, пожав плечами, г-жа Обен стала снова ходить по комнате; она точно хотела сказать: «А мне это и в голову не приходило. Да и какое мне дело до него? Какой-то юнга, нищий, ничтожество!.. Тогда как моя дочь… Вы только подумайте!..»
Ничто не предвещало каких-то неприятностей, неудобств или пакостей на въезде, даже набухшее, казалось, чуть шевелящееся, как живое, серое облако над городом не выглядело зловещим или угрожающим — простой природный феномен плотного свинцового цвета. Но, как-то так получилось, что после заправки бака «под горловину» из притороченной к мотоциклу запасной канистры, выехав на трассу и, не спеша, разогнавшись в пологую горку перед эстакадой, переброшенной через развязку-лепесток, Ника вдруг свернула с прямого и ясного пути в город к окружной дороге, вправо-вниз.
Фелиситэ возмутилась, хотя с самого детства не видела ничего, кроме суровости; потом она все забыла.
— Ты куда? — слегка хлопнув девушку по плечу, выкрикнул Антон. — Надо же было прямо!
Ей казалось вполне естественным потерять голову из-за малютки.
— Сама знаю, ладно, объедем чуток по окружной, посмотрим, — не оглядываясь, огрызнулась Ника, не желая признаваться, что этот поворот случился не совсем по ее воле. — Свернем где-нибудь еще… с окружной и — прямо в город…
Оба ребенка были одинаково дороги ей; одни и те же нити связывали их с ее сердцем; и их ждала одинаковая судьба.
— Как? — занервничав, крикнул Антон, показывая на полуаршинную бетонную стенку, разделяющую внешнюю и внутреннюю часть окружной дороги, но блондинка только отмахнулась на ходу, мол, великое ли дело перебросить мотоцикл через этот барьерчик?
Фелиситэ узнала от аптекаря, что судно Виктора прибыло в Гаванну. Он прочел об этом в газете.
Медленно, не только давая возможность Антону оглядеть противоположную сторону дороги и подступившие к ней пустые, кое-где обветшалые и обрушившиеся дома, но и себе привыкнуть к неожиданному голому и жесткому бетону дорожного покрытия, Ника неторопливо проехала полдесятка верст.
Благодаря своим сигарам Гаванна представлялась Фелиситэ страной, где все только и делают, что курят; и Виктор расхаживает там среди негров в облаках дыма. Можно ли «в случае надобности» вернуться оттуда сухим путем? Далеко ли Гаванна от Пон-л\'Эвека? Она обратилась к г-ну Бурэ с просьбой объяснить ей это.
Но, несмотря на лихое, самоуверенное заверение блондинки, свернуть «где-нибудь» не удалось. Сначала миновали три улицы, выходящие на окружную, но перегороженные развалинами упавших на них домов, наверное, еще со времен Катастрофы, потом началась парковая зона из густых зарослей почему-то мрачно черных деревьев и кустов, отделенная от внутренней стороны трассы довольно глубоким рвом-кюветом, в котором то ли плескалась вода, то ли застыло нечто голубовато-призрачное, неподвижное — на скорости, даже небольшой, не разобрать, а потом Нике надоело плестись на десяти верстах в час, и она рванула газ так, что появившиеся после черных деревьев дома, улицы, какие-то непонятные, на первый взгляд промышленные, объекты, цеха, ангары вихрем пролетали мимо.
Он достал атлас и пустился в объяснения относительно долгот, с улыбкой педанта поглядывая на Фелиситэ, которая только хлопала глазами.
Притихший за спиной блондинки, слегка недоумевающий и жадно впитывающий мелькающие городские пейзажи Антон, вспомнив рассказанную всего несколько дней назад за ресторанными посиделками малознакомым бывшим офицером из осназа Игорем историю-страшилку, понял, что никакая это была ни страшилка, и очень может быть, что Игорь цитировал тогда, за столиком, прочитанный им когда-то протокол допроса или запись бреда психически ненормального человека, вернувшегося отсюда, с бетонной дороги, мертвой петлей охватывающей Сумеречный город.
– Вот! – сказал он наконец, указывая карандашом на чуть заметную черную точку в вырезе овального пятна.
Десять-пятнадцать-двадцать-тридцать минут уверенно ведомый твердой рукой блондинки мотоцикл летел вперед по чистой, абсолютной пустой внешней стороне окружной трассы, пока, через три четверти часа, не очутился возле еще одной развилки-лепестка. Сбросив скорость и прижавшись к обочине, Ника остановила машину и, обернувшись к Антону, с отчаянным и тревожным недоумением в голосе спросила:
Фелиситэ наклонилась над картой; она глядела на сеть разноцветных линий и ничего не могла разобрать; у нее зарябило в глазах, и когда Бурэ спросил ее, что ее смущает, она попросила его показать дом, где живет Виктор. Бурэ развел руками, чихнул и принялся хохотать, как сумасшедший; такое простодушие привело его в восторг. Фелиситэ не понимала причины его смеха; она, может быть, ожидала даже увидеть портрет своего племянника, – так ограниченна была она.
— Что случилось? Мне показалось, или мы уже объехали полгорода?
Две недели спустя, в базарный день, Льебар вошел, по обыкновению, в кухню и подал ей письмо; оно было от ее зятя. Оба были неграмотны, и Фелиситэ обратилась за помощью к хозяйке.
— У тебя самой неплохо было спросить, зачем ты свернула на окружную и, главное, куда так рванула ни с того, ни с сего, — скромно ответил Антон, пытаясь понять — зачем же блондинка спрашивает у него очевидные вещи?
Г-жа Обен считала петли вязанья. Положив около себя работу, она распечатала письмо, вздрогнула и с затуманившимся взором чуть слышно произнесла:
– Вас извещают о несчастье… Ваш племянник…
— Свернула? рванула? — недоуменно переспросила Ника, срывая с глаз черные противосолнечные очки, которые здесь, в великой безмолвной тени, да еще и на чистой, будто подметенной дороге были совершенно не нужны ни для защиты глаз от солнца, ни для защиты от дорожной пыли. — Ну, рванула-то понятно, увидев такую трассу трудно удержаться на десяти верстах черепашьего хода, а свернула… Вот не помню, а не ты меня по плечу хлопнул, мол, сверни? Или я совсем уж чушь несу?
Он умер. Больше ничего не говорилось о нем.
— Как бы это просто все было, если б ты обыкновенную чушь несла, как положено женщинам, — мечтательно и недовольно сказал Антон. — И что теперь? давай думать? Сможешь вернуться на старое место?
Фелиситэ упала на стул, прислонившись головой к перегородке, и закрыла веки, которые внезапно порозовели.
— Что за вопрос? — недоуменно пожала плечами блондинка, к удивлению романиста не обратив никакого внимания на его реплику о женщинах и чуши. — Тут даже разворот искать не надо, все равно ни машин, ни полиции, ни ограничений по скорости, езжай, как хочешь, сейчас стартану — и через четверть часа будем на месте… В смысле там, откуда и уехали…
– Бедный мальчик! Бедный мальчик! – повторяла она с поникшей головой, с бессильно повисшими руками, с устремленными в одну точку глазами.
И в самом деле, через четверть часа они притормозили у той самой дорожной развязки, с которой, кажется, и начали свой путь по кругу. У той, да какой-то странно не похожей на ту. Обветшалая облицовка стен, грязные, обшарпанные непогодой и временем поддерживающие эстакаду колонны, мелкий мусор под колесами, которого не было за все время пути по окружной дороге… Попав сюда впервые со стороны трассы всего час назад, ни Антон, ни Ника ничего подобного не заметили, может быть, просто не обратили внимания, а может быть, развязка состарилась и поднабрала на дорожное полотно какого-то странного мусора за то время, пока они ездили туда-обратно?
Льебар вздыхал, глядя на нее. Г-жу Обен слегка трясло.
— Тебе это все необычным не кажется? — спросила Ника, вертя головой и оглядывая пожелтевшие кусты, чуть прикрывающие от взгляда выезд на трассу.
Она предложила Фелиситэ пойти в Трувиль, повидаться с сестрой.
— Что тут может необычным казаться, если вокруг и так все необычное? — едва ли не пыхтя от напряженных непонятных и невнятных раздумий, рассеянно ответил Антон.
Фелиситэ ответила жестом, что это лишнее.
— Ну, и куда теперь? Вверх и через эстакаду? — поинтересовалась мнением спутника блондинка.
Наступило молчание. Добряк Льебар счел за лучшее удалиться.
— Попробуем? — пожав плечами, отозвался Карев обреченным голосом, будто заранее обрекая предприятие на неудачу.
Тогда она сказала:
– Им это все равно!
Поднявшись вверх, от окружной дороги к самому началу въездной эстакады, они будто вынырнули из прохладного, заброшенного погреба в обжигающую жару летнего полудня. Там, всего на пару саженей глубже и на полсотни дальше, в плотном сером мраке неба было не так жарко, да что там — жарко, там было вполне приемлемо не только быстро передвигаться, но и стоять на месте в их совсем не летних одеждах. А сейчас, едва мотоцикл притормозил, разворачиваясь на скользком, разогретом, летнем асфальте перед набором скорости, как липкий, изнуряющий жар раскаленного воздуха вцепился в Антона и Нику.
Ее голова снова упала на грудь, и она стала машинально перебирать вязальные спицы, лежавшие на рабочем столе.
Впрочем, вполне нормальные, настоящие жара, солнце, легкие кучевые облака, где-то очень далеко плывущие по голубому, ближе к зениту переходящему в белое небу не помогли — после должного небольшого разгона мотоцикл, перед въездом на эстакаду, будто бы сам ушел вправо, не подчиняясь разуму и воле человека за рулем.
Во дворе женщины пронесли шест с бельем, с которого капала вода.
Вновь остановившись уже на бетонном полотне окружной дороги, блондинка обернулась к Кареву с сияющим видом, будто открыла что-то важное и очень новое для себя, а заодно — и для всего человечества:
Увидя их из окна, Фелиситэ вспомнила о стирке: она стирала накануне, сегодня надо было полоскать, – и она вышла из комнаты.
— Заметил?
Ее мостки и бочка находились на берегу Тука. Она бросила на откос кучу рубашек, засучила рукава, взяла валек, и звонкие удары огласили соседние сады. Луга были пусты; ветер поднял на реке зыбь; высокие травы вдали гнулись, как волосы трупов, плывущих в воде. Она крепилась и бодрилась до самого вечера, но у себя в комнате, лежа ничком на постели, отдалась горю, уткнувшись лицом в подушку и сжав кулаками виски.
— Что ты опять съехала вправо? — кислым тоном осведомился романист, и в самом деле ничего иного не приметивший.
— Нет, это и так понятно, — не стала обижаться Ника, увлеченная своим открытием. — А вот то, как выглядит эстакада со стороны трассы, ты заметил?
— Не обратил внимания, — честно сознался Антон. — Эстакада, как эстакада, а что в ней не так?
Много времени спустя она узнала от самого капитана Виктора подробности об его кончине. Он заболел желтой лихорадкой, и ему сделали в больнице слишком сильное кровопускание. Его держали четыре доктора сразу. Он умер тотчас же, и старший врач сказал:
— Да она же новенькая и чистенькая, — вытаращив глаза до предела, чуть возмущенно пояснила Ника. — Карев, нельзя быть таким… невнимательным! Мусора же никакого не видно, плитка на стенах и колоннах сверкает, как вчера положили, а здесь?
– Ладно. Еще один!
Она повела рукой вокруг себя, указывая на явственные следы запущения и потрудившегося над строениями, оставшимися без должного ухода, времени.
Родители всегда обращались с Виктором варварски. Фелиситэ предпочла не видеться с ними более. А они не давали о себе знать по забывчивости или из черствости задавленных нуждой людей.
— Все чудесатее и чудесатее, говорила в свое время Алиса, — пробормотал, как бы про себя, Антон. — Может, это какой-то хроносдвиг?
Виргиния хирела.
— У тебя какой-то сдвиг? — не сдержавшись, захихикала блондинка. — Не замечала до сих пор…
Удушье, кашель, постоянная лихорадка и пятна на щеках указывали на какую-то болезнь. Г-н Пупар посоветовал везти ее в Прованс. Г-жа Обен решила ехать туда и взяла бы дочь домой немедленно, если бы не климат Пон-л\'Эвека.
— Я как-то раз попал на семинар фантастов… — смиренно вздохнув, начал пояснять Антон, приняв язвительное замечание Ники за должное.
Г-жа Обен договорилась с извозчиком, и он возил ее по вторникам в монастырь.
— Ты никогда не увлекался фантастикой, да и пишешь в реальном жанре, даже без мистики, — с нарочитым удивлением покачала головой блондинка, моментально перебив романиста.
В саду была площадка, откуда открывался вид на Сену. Виргиния гуляла там по опавшим виноградным листьям под руку с матерью. Щурясь от солнца, которое по временам пронизывало облака, она глядела на белевшие вдали паруса и на небосклон, раскинувшийся от Танкарвильского замка до маяков Гавра. После прогулки отдыхали в беседке. Мать достала бочонок превосходной малаги. Виргинию забавляла мысль, что она будет пьяной, и она отпивала из стакана два глотка, не больше.
— Мало ли, кто чего пишет и с чем вперемешку, — чуть поморщился Карев, все-таки показывая недовольство поведением подруги. — Фантасты вполне нормальные ребята, и водку пьют не хуже реалистов…
Силы вернулись к ней. Осень прошла спокойно. Фелиситэ ободряла г-жу Обен. Но однажды вечером, возвращаясь из окрестностей, куда она ходила по делу, Фелиситэ увидела у подъезда кабриолет г-на Пупара; сам он стоял в сенях; г-жа Обен завязывала ленты шляпы.
— Так вы просто водку пили вместе, причем тут семинар какой-то? — сделал вид, что, наконец-то, догадалась Ника.
– Дайте грелку, кошелек, перчатки. Скорее! Виргиния заболела воспалением легких, и, может быть, положение ее безнадежно.
— А ты хочешь, что б я сказал «Нажрались мы как-то с фантастами»? — засмеялся сам над собой и откровенно изображаемой непонятливостью блондинки Антон. — «Попал я как-то раз на семинар» звучит значительно приличнее и солиднее…
– Пока еще нет, – сказал доктор.
— Никогда не думала, что ты заботишься о приличиях и собственной солидности, особенно в моем обществе, — жизнерадостно засмеялась в ответ Ника. — Так что там было-то?
Их осыпали кружившиеся хлопья снега, оба сели в экипаж. Наступала ночь. Стало очень холодно.
— Вообщем, нажрались мы как-то с фантастами до полной фантастики, — сознался Антон, уже излишне не набивая себе цену. — И один из них рассказал свою идейку для нового романа, мол, есть такие места на земле, где время течет по-разному, вот, например, перед эстакадой проходит полчаса, а на окружной — полгода. Он это хроносдвигами называл. Про Сумеречный город, он, конечно, ничего не говорил, да и не был здесь никогда, даже близко не проезжал, но… Может быть, мы как раз в такое место и попали?
Фелиситэ бросилась в церковь, чтобы поставить свечу. Затем она побежала за кабриолетом, догнала его через час; легко вскочила на него сзади, держась за шнуры, но тут у нее мелькнула мысль:
— Фантастика, она и есть фантастика, — с сомнением в голосе, скептически отозвалась Ника. — Город, конечно, сам по себе фантастика из нашей жизни, но чтобы вот такие вот сдвиги во времени… Да и одинаково время идет и тут и там…
«Ворота остались открытыми! Как бы не залезли воры!» И она соскочила.
— Ты по своим часам определила? — невинно подколол Антон.
На другой день, едва занялась заря, Фелиситэ явилась к доктору. Он вернулся, но снова отправился в деревню. Она осталась в гостинице, ожидая письма, которое, казалось ей, кто-то должен был принести.
— Нет, по теням, — спокойно отреагировала блондинка. — На бетонке хоть и солнца нет, но тени-то все равно имеются. Сам посмотри, солнце с неба никуда не делось, просто за этой серостью его не видно. И тени, хоть и слабенькие, различить можно вполне отчетливо.
Наконец на рассвете она села в дилижанс, ходивший в Ливье.
— Да, развеяла ты мои фантастические мечты, — с сожалением сказал Антон, подавив в душе невольное удивление наблюдательностью своей подруги. — А как красиво бы получилось: известный литератор и его еще более известная спутница попали в хроносдвиг…
Монастырь находился в конце переулка, поднимавшегося в гору. Дойдя до середины его, Фелиситэ услышала странные звуки – погребальный звон. «Умер кто-нибудь другой!» – подумала она и стала неистово стучать молотком.
Через несколько минут раздалось шлепанье стоптанных туфель, дверь приотворилась, и показалась монахиня. Она с сокрушенным видом сказала, что «барышня только что скончалась». Звон колокола св. Леонарда раздался громче прежнего.
— Известная дама полусвета и исполнительница эротических танцев, не чурающаяся позировать обнаженной, в компании мало кому известного писателишки застряла в хронодыре, — в ответ съязвила Ника, озорно показав Кареву влажный, розовый язычок. — А мне кажется, что тут все проще: оттуда, с трассы, при нормальном освещении видны хорошо сохранившиеся части и эстакады, и развязки. Они просто бросаются в глаза. Съезжаем вниз и — вуаля — открывается вид на недостатки. Как тебе такой вариант?
Фелиситэ поднялась на третий этаж.
— Сплошной реализм, — разочарованно вздохнул Антон. — И куда мы теперь с этим реализмом?
С порога комнаты она увидела Виргинию, распростертую на спине, со сложенными руками, открытым ртом и запрокинутой назад головой; под черным распятием, между неподвижными занавесями, ее лицо могло поспорить с ними белизной. Г-жа Обен судорожно рыдала, ухватившись руками за спинку кровати. Направо стояла настоятельница. Три свечи на комоде бросали красные отблески, а окна казались белыми от тумана. Монахини увели г-жу Обен.
— Давай еще раз объедем город? — чуть азартно предложила Ника. — Тут всей окружной — верст на пятьдесят, максимум, можно даже по спидометру засечь для интереса. За час круг сделаем, ну, за два, если совсем уж не спешить и внимательно смотреть по сторонам. А не найдем места, где можно въехать в город, так и будем думать дальше. Мы же пока по-настоящему не присматривались, ничего не искали. Так — промчались с ветерком — и всё.
В продолжение двух ночей Фелиситэ не отходила от умершей. Она повторяла одни и те же молитвы, кропила святой водой простыни, снова садилась и пристально смотрела на нее.
Антон со вздохом кивнул. Иных вариантов у него в голове тоже не прорисовывалось.
После первой ночи она заметила, что лицо Виргинии пожелтело, губы посинели, нос заострился, глаза впали. Она несколько раз поцеловала их и не была бы особенно удивлена, если бы Виргиния их открыла: для таких, как Фелиситэ, сверхъестественное кажется самой обыкновенной вещью. Она убрала умершую, завернула в саван, опустила в гроб, возложила на нее венок, расплела косы. Они были белокурые и необычайной для возраста девочки длины. Фелиситэ отрезала большую прядь и спрятала часть у себя на груди, чтобы никогда не расставаться с нею.
По настоянию г-жи Обен, тело было перевезено в Пон-л\'Эвек; она следовала за погребальной колесницей в карете. После заупокойной обедни пришлось идти еще три четверти часа до кладбища. Поль, рыдая, шагал впереди. Сзади шли г-н Бурэ, городская знать, женщины в черном и Фелиситэ. Фелиситэ думала о своем племяннике: она не могла отдать ему последний долг и чувствовала, что ее горе растет, как будто она хоронила его вместе с Виргинией.
…Вторичный проезд по окружной с внимательным оглядыванием окрестностей и частыми остановками никаких ощутимых результатов не принес. Многие, выходящие к бетонной трассе городские улицы и проспекты или сразу у пересечения, или чуть поодаль были серьезно перегорожены обвалившимися домами, грудами непонятного строительного мусора, даже останками проржавевших автомобилей так, что не только спокойно проехать, даже пройти через преграды издали Антону показалось нереальным. Правда, его успокоили немного увиденные железнодорожные пути, ведущие в город. Несмотря на проржавевшие рельсы и трухлявые шпалы, они выглядели вполне достойно на фоне всеобщей изношенности и разрушений, а одна колея оказалась даже подозрительно свежей, похоже, это была та самая, единственная действующая ветка, по которой и доставлялись в город все необходимые для его жизни грузы. Но тащить по шпалам мотоцикл и Антону, и Нике показалось безумием, а бросать «стального коня», даже предварительно, как следует, припрятав его, не хотелось, кто знает, как дальше сложится с транспортом? Не ходить же пешком по улицам из конца в конец совсем немаленького города? На такое путешествие уйдет не одна неделя, а учитывая обветшалые здания и завалы почти на всех окраинных улицах — и не один месяц. Конечно, никто их не торопил, не устанавливал сроков пребывания, но — какой интерес, будто бродягам, бесконечно слоняться по развалинам в поисках неизвестно чего?..
Отчаяние г-жи Обен было беспредельно.
В итоге, к эстакаде, ставшей отправной, базовой точкой в их попытках проникнуть в город, вернулись не через час, и даже не через два, как рассчитывала Ника, а через три с половиной, если верить часам Антона.
Сначала она возроптала на бога, находя несправедливым, что он отнял у нее дочь: ведь она никому не сделала зла, и совесть ее была чиста, как кристалл. Нет! Она должна была увезти дочь на юг. Другие доктора спасли бы ее. Г-жа Обен обвиняла себя, хотела соединиться с нею, в тоске кричала во сне; ее мучили кошмары. Особенно часто снился ей один сон: ее муж, одетый матросом, возвращался из далекого путешествия и со слезами говорил ей, что ему приказано взять с собой Виргинию, и они обдумывали, где бы ее укрыть.
— Я проголодалась, — заявила блондинка, останавливая мотоцикл на подсвеченной солнышком стороне. — Осмотр достопримечательностей — дело, конечно, хорошее, но еще один такой рывок, и кишки у меня завяжутся узлом и будут кушать друг друга…
Однажды г-жа Обен вернулась из сада потрясенная. Муж и дочь только что явились к ней вместе (она показывала, где). Они ничего не делали, – они только смотрели на нее.
— Ты предлагаешь вернуться на сотню верст назад? — кисло осведомился Карев, вспоминая совсем не теплый прием в мотельчике и не совсем удавшийся ужин.
В течение нескольких месяцев она не выходила из своей комнаты: ею овладела апатия. Фелиситэ нежно уговаривала ее не падать духом и поберечь себя для сына и для дорогого уголка в память «о ней».
— Ну, вот еще, — фыркнула Ника. — Туда-обратно… это только бензин тратить и очередные неприятности искать… тем более, там, кажется, фестивалить и карнавалиться собрались надолго, как мне показалось, но… я вот тут запасла кое-чего…
– В память о ней? – повторила г-жа Обен, как бы пробуждаясь. – Ах, да, да!.. Вы о ней не забываете!
Блондинка тяжеловато, не то, что с утра, перевалилась через седло мотоцикла, опускаясь на грешную землю, одновременно разминая застывшие от неподвижности мышцы ног и спины.
Это был намек на могилу, посещать которую г-же Обен было строго запрещено.
— Что — прямо здесь? — чуть брезгливо спросил Антон, оглядывая обочину.
Фелиситэ ежедневно ходила туда.
Но его пренебрежительное презрение, рассчитанное на запыленную, политую машинным маслом, покрытую бензиновым перегаром жалкую клочковатую травку, с трудом скрывающую бурую иссохшуюся землю, исчезло с первого же взгляда на веселый зеленый газончик, переливающийся всеми оттенками травянистого колера под лучами уже клонящегося к заходу солнца.
Ровно в четыре часа она огибала дом, поднималась на холм, открывала калитку кладбища и шла к могиле Виргинии. Над могильной плитой возвышалась небольшая колонка из розового мрамора. Разбитый около нее цветник был окружен цепью. Клумбы утопали в цветах. Фелиситэ поливала их, насыпала свежего песку; стоя на коленях, она разрыхляла землю. Когда г-жа Обен смогла прийти туда, она испытала облегчение и как будто утешилась.
— А чем тебе здесь не нравится? — деловито осведомилась Ника, извлекая из дорожной сумки пару чистеньких белых полотенец, маленькие серебряные, с чернением, стаканчики, кусок хлеба в шуршащем, жестком пергаменте, сыр, сало, твердую сырокопченую колбасу, пару маленьких баночек зеленого горошка, две бутылки минеральной воды, бутылку то ли водки, то ли джина — Антон не успел разглядеть этикетку, как последовала чисто женская команда:
Потянулись годы, похожие один на другой; лишь большие праздники – пасха, успение, день всех святых – нарушали их однообразие. События домашней жизни служили датами, на которые после ссылались.
— …и чего сидишь? Открывай консервы, режь хлеб… надеюсь, ножик у тебя найдется или свой дать?..
Так, в 1825 году двое маляров выкрасили сени; в 1827-ом на двор упала часть крыши и едва не задавила человека; летом 1828 года барыня раздавала просфоры. Спустя некоторое время таинственно исчез Бурэ, и г-жа Обен мало-помалу потеряла своих старых знакомых – Гюйо, Льебара, г-жу Лешаптуа, Роблена, дядюшку Греманвиля, уже давно разбитого параличом.
Перекусили они молча, сосредоточенно, деловито пережевывая, запивая, проглатывая, будто не решаясь вновь заговорить о неудачных попытках проникнуть в город, а может быть, просто сказалось физическое утомление, ведь только киногерои могут сутками напролет не сходить со своего «стального коня» даже по малой нужде, а потом — лихо соскочив с седла налево и направо крошить на мелкие кусочки врагов. Нормальному же человеку даже после нескольких часов, проведенных за рулем самого комфортабельного автомобиля на хорошо знакомой и совершенно неопасной дороге, требуется отдых.