Он повернулся и взглянул на Рейн. Она глядела на него. Он знал, что сейчас на его лице отражается торжество. И не хотел прятать от нее это торжество. Она покачала головой.

— Мор, это ошибка.

— Ты хотела прийти?

— Конечно, я хотела прийти. Очень, очень хотела придти. Но не надо было приходить. Если бы я не хотела, если бы я раньше поняла, чем все обернется, я бы не рискнула принести письмо… я бы попросту не пришла. Но меня мучила мысль, что ты ждешь и ждешь.

— Так ты хотела прийти! — Он не мог в это поверить. — Белого или лучше бренди, что будешь пить? — В эту минуту ему хотелось только одного — чуть-чуть беспечности.

— Бренди. — Она села и рукой нервно взъерошила свои черные волосы. Дождь теперь лил вовсю. Капли все громче, все тревожней стучали по крыше. Блеснула молния, и следом оглушительно прогремел гром. Они не пошевельнулись, лишь глядели друг на друга.

— Я, пожалуй, тоже выпью бренди, — сказал Мор. — Это все как-то так неожиданно. — В комнате становилось все холоднее. Барабанная дробь доходя сделалась громче. Мор включил электрокамин.

Подошел к дивану и встал на колени.

— Милая, дорогая, — он смотрел на нее так изумленно, словно не верил, что это действительно она. — До сих пор не могу поверить, что тебе захотелось прийти. Удивительно. Ты захотела видеть меня. — Он коснулся ее волос.

Рейн забрала бокал из его руки и поставила на пол. Обняла за шею и начала притягивать к себе, пока его голова не легла к ней на грудь. Она прижимала его, гладила по волосам. Мор лежал неподвижно. Глубокий покой и радость были с ним. Он мог бы сейчас умереть. Долгое время они лехсали так. То и дело прокатывался гром, дождь не ослабевал.

Наконец Мор поднял голову и начал целовать ее. Она возвращала ему поцелуи с той же страстью, обвивая его шею, притягивая его голову к себе. Насытившись поцелуями, они легли рядом, лицом друг к другу.

— Когда ты это почувствовал? — спросила Рейн. Мор задумался.

— Мне кажется, с самого начала, как только ты взяла меня за руку, там, на ступеньках сада. Помнишь? В тот первый вечер, когда мы встретились. Меня невероятно тронуло, что ты взяла меня за руку. Но я не осознавал своего чувства вплоть до того дня, когда отыскал тебя в лесу. О, Рейн. Как же я тебя искал в тот день!

Она погладила его лицо, в ее глазах сияла нежность.

— В тот день случилось чудо. Ты пришел и освободил меня от заклятья.

— А когда ты впервые… — он не мог найти слова —…обратила на меня внимание?

— Мор, дорогой — засмеялась Рейн. — Наверное, это произошло, когда я рисовала тебя в доме Демойта, вот тогда, наверное, мне пришло в голову, что, возможно, я… влюбилась в тебя.

Потрясенный этими словами, Мор неотрывно глядел не нее.

— Непостижимо!

— Вот почему я тогда так рано ушла спать. — Рейн снова рассмеялась, но в ее глубоком счастливом смехе слышался отзвук слез. — И вот почему я не показала тебе набросок. Подумала, ты лишь взглянешь, и тут же догадаешься, что я влюбилась.

— Подаришь мне этот рисунок?

— Мне хочется его сохранить для себя, но я тебе покажу.

— Рейн, это такая мука была, эти последние несколько дней. Мне до смерти хотелось тебя видеть. «И только потому не умер, что все же надеялся увидеть», — мысленно досказал он.

— Я знаю… я тоже… думала только о тебе. Понимала, что не должна идти на стадион. И сдерживала себя все утро и весь день. Но потом не выдержала. Я не могла не пойти.

Это судьба, думал Мор, это какая-то высшая воля. Мы оба сопротивлялись, но оказались побеждены. И тут же возразил самому себе. Нет, это наша воля. И сознание этого должно придавать нам бодрость и силы. И он торжествующе обнял ее.

— Мор, — прошептала она ему на ухо. — Мор, мы не должны этого делать, мы ведем себя, как сумасшедшие.

Мор слушал, и ее слова проникали в его мозг, становясь его собственными мыслями. Это были болезненные мысли. Он продолжал прижимать ее к себе. Такую боль невозможно вынести. А если нельзя вынести, значит, надо искать способ избавиться от этой боли.

— У нас нет будущего, — прошептала Рейн.

Он почувствовал ее слезы на своих щеках. Она храбрая девочка, подумал он. Сказала это так легко. Но для меня время еще не пришло. Он держал ее в объятиях и в то же время напряженно думал.

— Мор, пожалуйста, не молчи.

— Дорогая моя, — сказал он и снова присел на корточки. Недопитый бокал бренди стоял рядом. Он отпил немного. Рейн тоже чуть отхлебнула. «Мы плывем вместе, как рыбы, — подумал он. — Нас окружает мир, где одиночество неизбежно. Но по крайней мере, сейчас мы вместе». — Бренди придало ему храбрости. Невозможно, немыслимо отпустить ее. Но что же делать?

— Я не знаю, что делать, но мне хочется и дальше видеть тебя. — Произнеся это вслух, он как будто сбросил с себя часть тяжелой поклажи.

Рейн молчала.

— Я знаю, — наконец произнесла она, — мне надо сказать «нет», но я не могу. Если тебе хочется видеть меня, значит, так тому и быть. Но мы сумасшедшие.

Он почувствовал себя совершенно свободным.

— Неужели ты действительно полюбила меня? — сказал он. — Постарайся понять, что ты на самом деле чувствуешь. Давай не будем спешить и хотя бы это выясним до конца.

Сказанное ему понравилось. По крайней мере, хоть какой-то намек на твердую почву. Ведь пока еще все так неясно. Вполне возможно, чувства Рейн к нему не так уж и глубоки и если это так, значит, и нет никаких трудностей, по крайней мере, тех трудностей, которые могли бы возникнуть. Надо подождать, и тогда станет ясно, каковы их подлинные чувства… а пока встречаться как ни в чем ни бывало и терпеливо ждать.

— Не обманывай себя, — попросила Рейн. — Если мы сейчас не понимаем своих чувств, то вряд ли когда-нибудь их поймем. Если вообще есть то, что называют влюбленностью, значит, мы влюблены друг в друга.

«Господи, какая искренность!» — подумал Мор. Но он не хотел идти вслед за ней туда, откуда не будет выхода. И тут же нашел ответ.

— Ну хорошо, назовем это любовью… хотя как ты можешь меня любить? Это для меня загадка. Но я против скоропалительных решений, ведь мы же не расстаемся прямо сейчас. Нам надо подождать. Сейчас я слишком волнуюсь, чтобы принимать какое-то решение… кроме того, что мы уже приняли.

Рейн покоилась в его объятиях. Она допила бренди.

— Мор, — ее голос чуть задрожал, — о каком решении ты говоришь? Ты женат. Ты не собираешься бросать жену… и этим все сказано. Видеться мы будем, но в конце концов мне придется уехать. — Она спрятала лицо у него на груди.

Мор задумчиво покачивал ее в своих объятиях. Оставить Нэн? Но так ли уж это невероятно? Предположение было таким ошеломляющим и явилось так неожиданно, что у него перехватило дыхание. Нет, лучше об этом не думать. По крайней мере, не сейчас. Нужно время, а пока… держать Рейн в объятиях, убеждать, что ему можно верить, что надо запастись терпением.

— Знаешь, давай не будем больше мучить друг друга. Его тон успокоил ее. Некоторое время они провели в молчании.

— Ты любила кого-нибудь прежде? — Он лежал рядом с ней, и она положила голову ему на плечо.

— Да. А тебя это обижает? Я полюбила, когда мне было девятнадцать, в Париже, он был художник. — Она вздохнула.

Мор ощутил острый укол ревности. В девятнадцать лет!

— Он был французом? И что же произошло дальше?

— Да, французом. Ничего не произошло. Он не понравился моему отцу. Мы расстались. Он женился. — Она снова вздохнула, очень глубоко.

Он страстно прижал ее к себе. Он хотел ее.

— Кажется, ты вслед за мистером Эверардом думаешь, что мне страшно весело жилось во Франции… но это не так. На самом деле мы жили на юге очень скромно, и редко выезжали в Париж или Лондон. Отец ревниво относился к моему окружению.

Мор пытался представить эту жизнь. Удалось с трудом.

— Ты расскажешь мне подробней о себе… со временем. — Это была утешительная фраза.

Мор глянул на часы. Оказывается, уже половина двенадцатого. Теперь, зная что обязательно вновь увидит ее, он yace не тревожился, что она сейчас уйдет. Сердце ему подсказывало, что после всего здесь сказанного между ними возникла прочная связь… и ему не хотелось встревожить Демойта, а так и случится, если она вернется слишком поздно. Он сказал: «Ты должна идти домой, детка».

Рейн поднялась, на лице ее читалось смущение.

— Глупо, но я сказала Демойту, что еду в Лондон и вернусь только утром. Я сказала это, чтобы уйти, иначе пришлось бы просидеть с ним весь вечер. И я действительно собиралась, бросив письмо, сесть в машину и уехать в Лондон. Машина стоит возле школы. Что же мне теперь делать?

— Можно вернуться к Демойту и сказать, что передумала. Но это будет как-то странно выглядеть. Он догадается.

— Мне очень не хочется обижать его.

Они избегали смотреть друг другу в глаза. Дождь барабанил в стены со всех сторон.

— Впрочем, почему бы тебе не остаться здесь. В такой ливень глупо куда-то выходить. Переночуешь в комнате Фелисити. Я сейчас пойду и сменю белье.

Он уже собрался идти, но она остановила его.

— Мор, ты предлагаешь мне остаться и не сомневаешься, что…

Мор опять опустился перед ней на корточки.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Запомни хорошенько, я тебя люблю. — И он поцеловал ее.

Поднимаясь по лестнице, Мор думал — это невероятно, это прекрасно, она все же осталась в моем доме. Он начал стелить постель. Ему хотелось петь.

Рейн поднялась следом.

— Ложусь спать, ужасно устала.

Мор тоже чувствовал себя невероятно утомленным и не сомневался, что этой ночью бессонница ему не грозит. Он присел на краешек постели и привлек ее к себе на колени. Она обняла его за шею.

— Мор, еще одно… А вдруг твоя жена вернется ночью?

— Ну что ты, дорогая. Она же в Дорсете. И в любом случае ночью она не вернется. Я знаю, что она в Дорсете.

— И все же мне страшно. Если она вдруг вернется, я умру.

— Не вернется… а если и так, то ты не умрешь. Слушай, что я сделаю. Все двери внизу у нас с засовами. И я запру их, в том числе и дверь из коридора на улицу, значит, никто не сумеет открыть, даже ключом. Если жена вдруг вернется, раздастся звонок, и пока я буду открывать, ты уйдешь через заднюю дверь. Но это все просто фантазии. Никто не приедет.

Он ушел из спальни. Спустился и запер двери. Когда вновь оказался возле ее комнаты, свет уже был выключен. Он тихо пожелал ей спокойной ночи, услышал столь же тихий ответ и ушел к себе. Дождь не прекращался. Погромыхивал гром. Вскоре он заснул.

* * *

Мор проснулся от пронзительного, настойчивого звука. Вскочил и увидел, что уже утро. Холодный белесый свет заливал комнату. Дождь все еще шел. Он мгновенно вспомнил о прошлой ночи. Рейн у него в доме!

И снова этот звук. Мор похолодел. Это был дверной звонок. Длинный, настойчивый, потом молчание. Кто мог звонить в этот час? Он стоял в пижаме, боясь сделать шаг. Звонок прозвенел опять и опять, две коротких настойчивых трели. Это Нэн, понял он, никто другой так звонить не может, как будто имеет право войти. Страх и ужас наполнили его. В бледном свете он заметался по комнате, надел халат и тапочки. Опять звонок. Мор вышел на площадку.

И в этот момент отворилась дверь спальни, и вышла Рейн. Она была одета. Должно быть, расслышала звонок раньше, чем он. Она держала в руках чулки, как тогда, около реки. На ее лице он прочёл свой собственный ужас. Звонок не смолкал. Соседи в окрестных домах наверняка уже проснулись и прислушиваются. В бледном молчании утра этот трезвон казался просто душераздирающим.

Мор взял Рейн за руку. Они оба не осмеливались произнести ни звука. Он повел ее вниз. Она дрожала и шла с трудом. Мор тоже дрожал от макушки до пяток. А звон продолжался. И затих только, когда они достигли конца лестницы. Они остановились в нескольких шагах от двери. Мор затаил дыхание. Их шаги наверняка расслышали снаружи. Хотя дождь все еще барабанил и, может быть, стук капель заглушил шаги.

Он провел Рейн через кухню и снял засов с двери. Руки у него так тряслись, что он едва справился. И тут снова зазвонили. Мор отворил кухонную дверь и указал на калитку в изгороди, за которой пролегала дорога. На секунду обнял ее и пошел к входной двери.

Сердце у него колотилось. Кто знает, что за демон ярости и подозрения встанет сейчас перед ним. Он предчувствовал, что Нэн набросится на него, как только он откроет дверь. Он начал медленно отодвигать засов. Дверь открылась.

Мор замер от изумления. На ступеньке спиной к двери стоял какой-то мужчина. Он повернулся и взглянул на Мора с таким же удивлением. Так они и стояли, глядя друг на друга. Мор узнал этого человека. Похожий на цыгана незнакомец из леса, игравший в карты сам с собой. И тут Мор понял, что произошло. Цыган искал, где бы укрыться от доходя, забежал сюда, под навес, и, сам того не ведая, давил спиной на звонок.

С неистовым чувством облегчения Мор прижал руки к лицу. И тут же в нем поднялся гнев на цыгана за то, что тот заставил его пережить такой страх.

— Из-за вас проснется весь городок, — прошипел он. — Вы жмете на звонок. Вы не слышите? — Голос его звучал странно после наполненного ужасным предчувствием молчания.

Цыган ничего не сказал. Он не сводил глаз с Мора. Потом не торопясь зашагал по дорожке. Струи дождя безжалостно поливали его черноволосую голову.

Мор затворил дверь. Побежал в кухню. Рейн, наверное, уже далеко ушла. Он выбежал из кухни и почти столкнулся с ней. Она ждала у двери. Он потащил ее назад в дом и сжал в безумных объятиях.

— Мор, Мор, что случилось? — На ее лице все еще отражался испуг, намокшие волосы облепили лицо.

— Это нелепость, нелепость. Мы зря испугались. Это цыган. Тот, что был в лесу. Он спрятался под козырьком и нажал спиной на звонок. — И прижимая ее к себе, он рассмеялся беспомощно, отчаянно и горько.

— Я так перепугалась!

— И я тоже! — Он все еще смеялся, почти истерически, держа ее в объятиях.

— Мор, ты дал ему денег?

— Нет. Разумеется нет. Я так на него разозлился. Рейн освободилась из его рук.

— Пожалуйста, пожалуйста, дай ему денег. Если бы мы тогда дали ему денег, он сейчас не пришел бы. — В ее глазах застыл настоящий ужас.

Мор почувствовал, как холодок пробежал у него по спине.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас за ним побежал? Он наверное еще не ушел далеко.

— Ступай, пожалуйста. Я знаю, что это глупо, но ступай. Мор пошел в коридор, набросил плащ поверх пижамы, обулся. Набрал монеток и вышел из дома.

Утро встретило его зябким тревожным молчанием. Дождь монотонно лил с белесого неба. Было около шести утра. Выйдя на дорогу, он посмотрел вдаль, потом обернулся. Цыгана нигде не было видно. Он прошел немного и повернул на дорогу, ведущую к полям. Намокшие туфли звучно шлепали по лужам. И тут впереди, шагах в тридцати, он разглядел цыгана. Мор догнал его и тронул за плечо. Цыган обернулся.

— Извините, — произнес Мор. Неожиданая робость охватила его. — Надеюсь, вы не откажетесь взять это. Прошу прощения за то, что обошелся с вами так невежливо. — И он протянул монеты.

Мужчина смотрел на него. На нем было поношенное, доходящее до щиколоток пальто с поднятым воротником. В форме облепленной мокрыми волосами головы угадывалось что-то восточное. Лицо его было непроницаемо. Ни удивления, ни тревоги. Он смотрел на Мора так, как смотрят на какую-то вдруг возникшую незначительную помеху. И Мор догадался, что перед ним, возможно, глухой. Этим объясняется и его странный взгляд и то, почему он не слышал звонка. Не обратив внимания на протянутую руку, цыган повернулся и тем же ровным шагом продолжил свой путь к полям. Отяжелевшие от влаги полы макинтоша хлопали его по ногам.

Мор смотрел ему вслед, пока тот не скрылся из виду. Потом медленно побрел назад. Он был до глубины души потрясен — и кошмаром звонка, который все еще не умолкал в его ушах, и немотой цыгана. Он тут же решил, что лучше не признаваться в подобных чувствах. Он шел назад сквозь холодный дождь и неподвижность. С каждой минутой света прибавлялось, но оттенок его оставался все таким же мертвенным. Дождь все лил и лил. Но он слышал только свои шаги. Спящие дома окружали его. Он прошел через палисадник и, войдя в дом, обнаружил Рейн в коридоре.

— Ты дал ему денег? — в тревоге спросила она.

— Дал.

— Что он сказал?

— Пробормотал что-то вроде «спасибо» и ушел. Рейн вздохнула, и он снова обнял ее.

Он увел ее в гостиную, задернул занавески и налил бренди.

— Детка, ты провела ужасный час. Мне так больно. Я виноват. Выпей.

Рейн села на софу, держа стакан, а Мор опустился на пол и положил голову ей на колени. И так они сидели долгое время.

Именно эту картину и застала Нэн, когда двадцать минут спустя вошла в гостиную. Она прошла через входную дверь, которую Мор забыл закрыть. Стук дождя помешал влюбленным расслышать шаги. Они увидели ее только, когда она появилась в дверях.

Мор первым осознал, что случилось. Он осторожно отстранился от Рейн и встал. Он уже собрался сказать что-то, но Нэн повернулась, и пробежав по коридору, выскочила на улицу.

Мор хотел тут же бежать за ней, но Рейн произнесла: «Погоди». Она тоже встала. Теперь, когда и в самом деле случилось нечто серьезное, она вдруг стала спокойной. Вот только рука ее, лежащая на его локте, едва заметно дрожала.

— Я должен пойти, — сказал Мор. — Ты подожди здесь. Не уходи. Подожди. — Он старался говорить спокойно.

Второй раз за это утро ему пришлось выбежать на улицу. Он осмотрелся по сторонам. Нэн как в воду канула. То и дело озираясь, он побежал к шоссе. Густая завеса дождя мешала смотреть. Он подбежал к шоссе. То и дело проезжали автомобили и какой-то велосипедист поднимался вверх по холму. Мор оглядывался беспрерывно. Нэн исчезла. Он еще долго бегал по окрестным проселочным дорогам, высматривая ее. Но так и не нашел. Она как будто растворилась в дождливой утренней мгле.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Первое потрясение Нэн испытала, когда услышала, о чем говорят Фелисти с Дональдом. В доме, который Мор ежегодно снимал для своей семьи, поблизости от Суонэйджа, было два телефонных аппарата — один в гостиной, второй в большой спальне. Раздался междугородный звонок; Нэн не успела подойти к телефону, и Фелисити, решив, наверное, что мать еще не вернулась из магазина, сняла трубку и без утайки поговорила с братом. Придерживаясь мнения, что у детей не должно быть секретов от родителей, Нэн подняла трубку параллельного аппарата, находившегося в спальне, и услышала, к своему удивлению, много интересного.

Из их разговора она поняла далеко не все, и вместе с тем вполне достаточно для подозрения, что за этим кроется еще много чего. Нэн какое-то время просидела в спальне, усиленно думая. Сначала ее охватило громаднейшее удивление. Потом гнев. И он смешался с неким даже удовольствием — от появившейся возможности через какое-то время смело уличить мужа в чем-то явно неблаговидном. Дело в том, что после той ссоры накануне отъезда Нэн испытывала легкие угрызения совести. Хотя вовсе не потому, что так холодно отнеслась к планам мужа; в этом вопросе она считала себя совершенно правой — планы эти непродуманные и неуместные; и все же подозрение, что она перестаралась в своем ехидстве, несколько ее коробило. Но услышанного хватило, чтобы ее чувство вины значительно ослабело; одновременно эти сведения, пусть еще не совсем ясные, можно было считать оружием, приобретенным как раз вовремя. Другой вопрос, придется ли им воспользоваться? Скорее всего, нет — потому что очень скоро Билл перестанет с ней спорить и согласится, что все его «лейбористские» прожекты ни к чему. Ведь всю жизнь так, сначала не уступает, кипятится, а потом сдается. И все же очень хорошо, что неожиданно появился такой вот запасной аргумент, хотя, безусловно, и малоприятный.

Однако вскоре именно неприятная сторона вышла на первый план. Нэн не находила себе места. Она глубоко верила и в порядочность своего мужа, и в его здравый смысл, и именно поэтому в первую минуту восприняла случившееся всего лишь как мимолетный промах с его стороны, который даст ей такое же мимолетное преимущество. Но ее мысли упорно возвращались к мисс Картер. Восстанавливая в памяти ее облик, она постепенно начинала понимать, какое это хитрое и коварное существо. И какая там наивность! Нет, в каком-то смысле она и в самом деле наивна. Такого разряда девицы способны «наивно» вынашивать самые мерзкие планы, обманывая даже самих себя, живя в атмосфере настолько пропитанной ложью, что в ней невозможно отличить ложь от правды. Неужели Билл влюбился в нее? А что, такие кошечки наверняка могут растрогать сильный пол, пробуждают желание успокаивать и утешать, свойственное всем мужчинам, особенно среднего возраста.

Никогда прежде Нэн о таких вещах не задумывалась. Ни разу в жизни она не усомнилась в полнейшей верности мужа. Да и теперь гнала от себя сомнения. Наверняка дети либо что-то преувеличили, либо недопоняли. Ну, допустим, на минуту потерял голову, но сейчас уже несомненно все прошло, растаяло без следа. Наверняка все это пустяк, не более.

А что если не пустяк? Нэн не находила себе места. Что же делать? Она подумала, не написать ли письмо мисс Картер и даже начала мысленно составлять это письмо, но бросила, поразившись собственной несдержанности. Нет, глупо. Никих улик у нее нет, а мало ли на что такого сорта девица способна, наглости хватит возбудить и судебный процесс. Нэн имела весьма смутные представления о диффмации и устной клевете, а при мысли о фиксации чего-либо на бумаге ее вообще охватывала дрожь. И она предпочитала уговаривать себя, что это наверняка недоразумение, и на самом деле ничего нет.



Она бродила по дому и кое как пережила день. Ей как-то удавалось прятать от Фелисити свои терзания, но к шести часам вечера смятение достигло такой степени остроты, что она решила — надо ехать домой, поговорить с Биллом и выяснить все раз и навсегда. И только после этого отдых вновь станет отдыхом. Она удивилась собственной горячности. Может, все-таки обождать до утра? Попробовала читать книжку. Не получилось. И тогда, объяснив Фелисити, что ей надо съездить в Лондон проведать каких-то знакомых, собрала вещи и поспешила на ночной поезд.

То, что она увидела, потрясло ее. Она оказалась дома в такой ранний час вовсе не потому, что хотела застать мужа на месте преступления, а просто из-за собственного нетерпения и из-за расписания поездов. Нэн и подумать не могла, что Билл способен привести в дом девушку. Как же она ошибалась! Дело несомненно зашло слишком далеко. Она повернулась и убежала, отчасти из-за потрясения, отчасти от необходимости все обдумать перед решающим разговором с мужем.

Спешно уходя под дождем и слыша его шаги за своей спиной в хмурой неподвижности раннего утра, она свернула в боковую улочку и спряталась за гаражами. Там она простояла какое-то время, пока шаги его не стихли. Она прислонилась к изгороди, сжимая в руках сумочку, ногами увязая в мокрой траве. С беспокойством поглядывала на окна дома, рядом с которым оказалась. Занавески задернуты. В окрестных домах люди еще спят. Шарфик на голове промок, и капли начали скатываться за воротник.

И тут, впервые после того, как ей стало понятно, что случилось, она почувствовала себя бесконечно несчастной. Недоумение, гнев, дурные предчувствия, все эти переживания, вплоть до того странного возбуждения, какое, наверное, испытывает охотник, подкарауливающий добычу, она считала вполне допустимыми. Но стать несчастной — такого с ней еще не случалось. Никогда в жизни она не позволяла Биллу доводить себя до точки, после которой наступает подлинное несчастье. Не было и не могло быть никакого повода для подобного чувства. В ее жизни, в жизни благополучной замужней женщины, такого рода переживания — просто истерика. А она всегда была противницей истерик. Но сейчас она чувствовала настоящую горечь… и причиной был ее муж. Муж заинтересовался другой женщиной — осознание этого постепенно проникало не только в ее мозг, но и в ее душу. И сейчас, прислонясь спиной к изгороди, промокшая под холодными струями дождя, она все яснее понимала, что оказалась неожиданно вовлечена в какой-то невообразимый кошмар. Ведь она только что убежала из своего собственного дома. Она зажала рот рукой. Слезы потекли по щекам, смешиваясь с дождем. Горе и ужас сотрясали ее.

Потом она пошла по дороге. Мимо домов, за пределы городка, к торговому центру. Магазины еще не открылись, но день вступал в свои права. Уже появились прохожие, спешащие на службу. Дождь затихал. Зайдя в общественный туалет, она привела себя в порядок. Потом вышла и села на автобус, едущий в Марсингтон. Ей хотелось увидеть Тима Берка.

У нее с Тимом были странные отношения. Она знала его более десяти лет, с тех пор как муж, преподававший тогда в средней школе на юге Лондона, познакомился с этим человеком в ходе каких-то дел, связанных с лейбористской партией. Тим ей всегда нравился. С ее точки зрения, в характере его присутствовала какая-то причудливая грация и изысканность, и она помнила, что в те нечастые вечера, когда они приходили с мужем в магазинчик Тима, муж, по сравнению с Тимом всегда казался ей мрачным, скучным и неуклюжим. Но она не придавала особого значения этим мыслям, пока в какой-то момент не поняла, что Тим относится к ней с особым вниманием.

Тим всегда вел себя с ней со слегка старомодной галантностью, которую Нэн объясняла его ирландским происхождением и над которой они с Биллом часто смеялись, но, вместе с тем, эта галантность ей очень льстила. Ее муж не умел быть галантным. И постепенно она начала подозревать, со смесью боли и радости, что Тим Берк, может быть, немножко влюблен в нее. Она не делилась с Биллом своими догадками, не делала никаких усилий, чтобы почаще встречаться с Тимом, но и не избегала его, а попросту внимательно за ним наблюдала. Однажды в девять часов вечера, она оказалась с ним наедине в магазине. Билл вышел на улицу позвонить, потому что тогда у Тима еще не было в магазине телефона. Тим принялся надевать ей на шею ожерелье, так он часто делал, когда они приходили в гости. Застегивая замочек на шее, он поневоле обнимал ее. Замок застегнулся. Но он не разжал рук. И вдруг поцеловал ее в губы.

Нэн была потрясена и обескуражена. Она оттолкнула его. Билл пришел через минуту, и поэтому они не успели ничего сказать друг другу. И позже ни один из них к этому случаю не возвращался. В течение некоторого времени Нэн избегала Тима и если видела, то лишь в обществе Билла. Нэн казалось — всем своим поведением Тим дает ей понять, что очень сожалеет о том, что случилось, при этом оставаясь все таким же галантным и предупредительным. Но Билл ничего не заметил, и Нэн ничего не рассказала ему. Это было четыре года назад. Со временем неловкость ушла, и Нэн вспоминала этот случай уже не с болью, а с какой-то печальной благодарностью. И ей хотелось верить, что Тим тоже вспоминает. Она тешила себя надеждой, что вспоминает. Это все было так мимолетно. Но воспоминание об этом придавало особый оттенок тем случаям, когда, всегда в обществе мужа, Нэн позволяла себе видеться с ирландцем.

В автобусе, повернувшись заплаканным лицом к окну, она ни разу не спросила себя, уместно ли являться к Тиму в таком настроении. Она попала в чрезвычайные обстоятельства. Ей необходима помощь. Она не знает, как быть. Исповедаться кому-нибудь из знакомых дам, например миссис Пруэтт? Ну эта мысль просто нелепа. Тим, вот кто ей сейчас нужен! Уткнувшись в автобусное окно, она плакала, ей было больно, но чем дальше, тем яснее она различала в своей боли обыкновеннейшее чувство ревности. Она тяжело дышала и довольно громко всхлипывала, прикрывая лицо платочком.

Она вышла из автобуса и поспешила по улице к магазину. И тут же увидела Тима. Хотя еще не было девяти, он открывал ставни. Нэн подбежала к нему, тронула за плечо и сразу вошла в магазин. Тим заспешил за ней. Он успел заметить, какое у нее несчастное лицо. Он запер дверь. Внутри было темно, половину ставень еще предстояло открыть.

— Что случилось? — спросил он.

— Извините Тим, что врываюсь таким образом. Случилось нечто ужасное. — Она все еще прижимала платочек ко рту.

— С Мором что-то? Или с мальчиком?

— Я застала Билла с этой девушкой, мисс Картер. Вернулась, а они обнимаются, в моем доме, в шесть часов утра! — И она расплакалась в голос.

— О Господи! — Он провел ее через магазин в мастерскую. Дождь перестал лить, и солнце осветило крохотный, окруженный белыми стенами дворик, в котором росло маленькое платановое дерево. Нэн вышла туда. Это было уединенное место. Сюда не мог заглянуть посторонний. Она взялась рукой за тонкий ствол дерева.

— Позвольте ваше пальто, оно совсем промокло.

Нэн отдала ему пальто и взяла полотенце, чтобы осушить волосы. Она села на маленькую скамеечку возле дерева, опершись спиной о стену. Она чувствовала влажную поверхность, но это ее не тревожило. Мир превратился в груду бессмысленных обломков. Телесные страдания и маленькие обломки ее мира кружились вокруг, то затемняясь, то проясняясь. Она с удивительной отчетливостью видела листья платана, еще в каплях дождя. Протянула руку и сорвала один. О существовании Тима она забыла, пока он не пришел и не сел рядом.

— Когда это произошло?

— Что? А, сегодня утром, около шести. — И опять увидела Билла на полу рядом с девушкой, его голова у нее на коленях. Она вновь заплакала и сорвала еще один лист.

— Мы вот что сделаем… выпьем виски, это вас взбодрит. — Он ушел и принес два бокала. Нэн бездумно взяла один и отхлебнула золотистый напиток. Закашлялась, но потом почувствовала внутри тепло и приток сил. Ей стало чуточку легче.

Тим допил свой бокал одним глотком. И снова сел рядом. Кто-то стучал в дверь магазина. Он не обратил внимания. Сквозь завесу своего горя Нэн начала различать, что он в растерянности. Не знает, как ему быть. Нэн всегда сердилась, когда видела, что другие не знают, как себя вести. Она всегда знала и все решала сама. Но сейчас ей хотелось, чтобы решал кто-то другой.

— Вы, наверное, знали что что-то происходит? — спросила Нэн, утерев слезы. Это движение ее взбодрило. — Неужели вам не случалось видеть их вместе?

— Увы, не случалось. Но вы знаете, там, скорее всего, и нет ничего серьезного. Вскоре все выяснится. Не сердитесь уж слишком на Мора.

— При чем здесь «не сердитесь»! — взорвалась Нэн. Сердиться на Мора или не сердиться — не об это сейчас надо говорить. Тут совсем другое.

— И как же вы поступили?

— Выбежала из дома и приехала сюда. — Она допила виски, и Тим налил еще. Она вновь потянулась к дереву.

— Мой вам совет, возвращайтесь домой. Мор, несомненно, ждет вас и страдает.

Вернуться, да, подумала Нэн. Настоящая боль не в том состояла, что мир превратился в груду осколков. В этом как раз было освобождение от боли. Настоящая боль в том, что мир остался таким же, как и прежде, цельным, незамысловатым, и как же тяжко в жить этом прежнем мире.

— Не сердитесь на Мора. Ему будет нелегко. И вы сильнее его, в любом случае. Да, вы сильнее, и сами это знаете.

Она знала. Ей предстоит справиться с этой ситуацией, как раньше справлялась со многими другими, руководя Биллом, сглаживая последствия его неуклюжести, ведя его вперед. Она должна справиться и с этим. Мысль была нерадостная, но в чем-то утешительная.

— Я выйду отыщу такси. А вы отдохните и не думайте, что вам сказать. Пусть он ищет слова.

Он хочет, чтобы я ушла, поняла Нэн, хочет от меня отделаться, убрать эту скандальную историю из своего дома. Она не чувствовала никакой враждебности к Тиму. В ярком свете дня она видела его лицо очень близко, бледное, болезненное, искаженное беспокойством и растерянностью.

Она потянулась и взяла его за руку. Они сидели какое-то время рядом, неуклюже чинно, словно позируя для старомодной фотографии. Поставив бокал, Нэн другой рукой сорвала еще несколько листьев. Солнце начинало пригревать. Это была странная пауза.

Потом подняла глаза и взглянула на Тима. Он пристально смотрел на нее. Она не отвела глаз.

— Идемте в дом, — вдруг сказал он и потянул ее за руку. — Идемте, посидите в кресле.

Нэн встала. Двор медленно поплыл перед глазами. Должно быть, виски ударило в голову. Она снова села. И снова нахлынуло ощущение ужаса. Все, что было во дворе, предстало перед ней с пугающей четкостью. Она сделала усилие и снова встала. Двор выглядел очень странно — наполнился каким-то блеском и расширился. Она поняла, что оборвала почти все листья с платана. Дерево, некрасиво оголенное этой преждевременной осенью, отбрасывало тень на бугристую, курящуюся под солнцем стену. Необычный свет падал откуда-то сверху. Нэн подняла голову и увидела прямо над своей головой, на фоне оловянного неба, радугу. Она поежилась и прошла через дверь, которую Тим Берк отворил перед ней.

В маленькой мастерской было совсем темно. Тим обычно работал здесь при свете неоновой лампы. Нэн споткнулась о грубую ножку рабочей скамейки. Глубокое кресло стояло в дальнем темном углу, громоздкая ветхая махина, низвергнутая из маленькой верхней гостиной какое-то время назад.

Тим повел ее в угол. Начав говорить что-то, Нэн повернулась к нему. Секундой позднее, частью от толчка Тима, частью от своей собственной неустойчивости, она упала на пружинное сиденье. Она лежала распластанная, неожиданно ставшая беспомощной, ноги вытянуты, высокие каблуки торчат в стороны. Через маленькое окошечко увидела клочок серого неба и обломок радуги. Тим склонился над ней, опершись руками на подлокотники. Он придвигался все ближе, заслоняя окно. Потом, упершись коленом, навалился на нее, обнимая обеими руками, и наконец его тяжелое тело заставило ее утонуть в глубинах кресла.

Нэн лежала безвольно. Одна рука у него на спине, другая на рукаве, не вцепившись, а, скорее, отдыхая, как пара уставших птиц. Плечом он надавливал ей на подбородок, и голова ее погружалась в пыльную, пахнущую затхлостью обивку. Несколько минут она лежала неподвижно, уставясь над его плечом в полузакрытую дверь, за которой темнело помещение магазина. Потом сделала легкое движение, стараясь освободить подбородок. Она начинала осознавать, что ей нравится ощущать на себе тяжесть его тела, и не просто нравится. И все же, обманывая себя, она попыталась освободиться.

Почувствовав ее движение, Тим приподнялся и начал легонько отодвигать ее, чтобы лечь рядом. Минуту они возились — Нэн, убирая руки и неуклюже отодвигаясь в сторону, при этом ее каблуки царапали по полу, а Тим, устраиваясь рядом с ней и при этом не выпуская ее из объятий. Потом они вновь замерли, глядя друг на друга. Нэн слышала, как бьется ее сердце. Она чувствовала легкую панику и какое-то неудобство, глядя на бледное лицо Тима, его влажные раскрытые губы так близко от себя. Потом она обняла его руками за шею и притянула к себе, отчасти ради того, чтобы не видеть эту муку, застывшую в его глазах.

— Нэн, я люблю вас, и вы это знаете, правда? Мне хочется что-нибудь сделать для вас, что-нибудь хорошее.

— Да, — ответила Нэн. — Она знала, что испытываемое ею странное спокойствие долго не продлится.

— Я так мечтал поговорить с вами, рассказать о многом, — прошептал он ей в самое ухо.

— О чем же? — спросила она, чутко улавливая голоса проходящих по улице людей.

— Обо всяких глупых вещах. Об Ирландии, о детстве, то, о чем только вам я и могу рассказать.

Он собирается рассказывать мне о своем детстве, думала Нэн. И тут же увидела эту картину — утро, она лежит в кресле и слушает воспоминания Тима. Наверное, я пьяна, подумала она. Она сделала еще одну попытку встать.

На этот раз, взявшись за спинку кресла, Тим начал сползать, пока не встал перед ней на колени, а она подтянулась и села. Тонкое облачко пыли окружило их запахом прошлого.

Увидев его лицо, она вновь почувствовала отчаяние. То, что они сейчас пережили, на самом деле всего лишь бессмысленная пауза. Еще минута, и они оба почувствуют смущение.

— Вызовите мне такси, Тим.

Кивнув, Тим встал и прошел в магазин, затворив за собой дверь. Она слышала, как он вышел на улицу. Она начала искать свою сумочку. Оглядела себя в зеркальце. В тусклом свете увидела свою растрепанную голову и снова тихо заплакала. Но к тому времени, когда Тим вернулся, она уже успела причесаться и слегка припудрить нос.

Они встретились в дверях магазина. Он обнял ее за талию.

— Боже мой, — сказал Тим, и голос его сорвался.

— Такси приедет?

— Через полминуты.

Нэн глянула ему в лицо. Теперь, когда она стояла на ногах, он больше не пугал ее: и вдруг ей отчаянно захотелось остаться у Тима и говорить с ним, говорить обо всем, об Ирландии, о его прошлой жизни, о которой она ничего не знала, о его надеждах и страхах, и о том, когда он начал любить ее. Вот он стоит перед ней, бледный, растерянный, сильный, своими большими ладонями обнимая ее тело. Близкий, таинственный, непохожий на нее, наполненный до краев свой собственной историей.

Раздался громкий стук в дверь.

— Такси, — сказал Тим.

Они посмотрели друг на друга.

— Отошлем его назад? — спросил он.

Нэн молчала. Ей хотелось, очень хотелось узнать его, этого человека, стоящего сейчас перед ней. Как же она могла себе позволить так мало знать о нем! В сокровенности и неповторимости его прошлого, во всех тех причинах, которые привели его путями, о которых он никогда не рассказывал, к настоящему моменту, для нее хранилось обещание утешения и долгой, долгой радости открытия.

— Если бы вы могли прийти ко мне… быть со мной…

Нэн отвернулась от него. Холодная, беспощадная реальность ее ситуации, невыносимая налепость ее нынешнего положения вернулась к ней. Она покачала головой.

Заметила стоящий на буфете стакан виски, взяла и допила единым глотком. В дверь снова постучали.

— Откройте, — приказала Нэн.

Тим повозился с задвижкой, и бледный свет утра широкой полосой лег на пол магазина, простершись до того места, где стояла Нэн. Таксист ждал на дороге.

Нэн прошла вперед.

— Не забывайте обо мне, — попросил Тим, когда она проходила мимо.

— Да, — кивнула Нэн.

— Не забывайте, — повторил он, выйдя следом за ней и остановившись в дверях.

Нэн села в такси. Через минуту оно уже уносило ее прочь. И горечь вновь наполнила ее. По пути она все думала, каким же будет этот предстоящий разговор с Биллом. В ее прежней семейной жизни не случалось ничего хотя бы отдаленно похожего на нынешние обстоятельства. В той прежней, мирной, жизни она всегда знала, как и о чем они с Биллом будут говорить. О чем бы они ни говорили, это все равно уже проговаривалось прежде настолько часто, что реплики можно было произносить и мысленно. Для каждого типа семейного спора существовало свое давно проложенное русло и свои вопросы, да и ответы каждый знал назубок. Это одна из особенностей семейной жизни, делающая ее такой убаюкивающей. Но отныне все слова придется искать заново. Из еще неведомых слов должен будет возникнуть еще неведомый мир. Нэн не знала, что она скажет… но, вопреки мнению Тима, это она будет говорить, а не Билл. Возможно, он скажет что виноват? Что люди обычно говорят в таких случаях?

Нэн вышла из такси. Тим заранее оплатил проезд. Таксист помог ей выйти. И посмотрел таким странным взглядом. А, наверное, от меня сильно пахнет виски, догадалась она. Подумав об этом, она покачнулась, и висящий перед ее глазами дорожный указатель накренился под неожиданным углом. Она почувствовала легкое головокружение, никак не связанное с ее настроением. Такси уехало, и она принялась рыться в сумочке, ища ключ. И никак не могла найти. Наверное, остался утром в дверях. Она посмотрела на дверь. Ключа не было. Она стояла, не зная, что делать.

Ей очень не хотелось, чтобы Билл узнал, что она пила виски. Значит, надо будет держать его на расстоянии. Она решила не звонить, а обойти дом и проникнуть с тыла, через гостиную, дверь которой обычно оставляли незапертой. После чего, держа дверь нараспашку, поговорить с Биллом. Мысли двигались медленно. Там Билл. Он один. Она победит его. Это касается только их двоих.

Держась за стену, Нэн пошла вокруг дома. Она чувствовала смертельную усталость. Но когда подошла к двери гостиной, оказалось, что дверь заперта изнутри, очевидно на засов. Вот так неожиданность. Она подергала ручку, но напрасно. И тогда решила влезть через окошко, расположенное рядом с дверью и доходящее почти до самой земли. Рама, кажется, была не защелкнута. После дождя почва стала рыхлой, и туфли тонули в грязи. Она нажала на раму, приподняла и сунула одну ногу внутрь.

— Нэн, что ты делаешь? — раздался за ее спиной голос Билла. Он только что вошел в садик через боковую калитку. Нэн краем глаза заметила его.

Промолчав, она упорно старалась перелезть через окно. У нее получилось лишь наполовину, то есть одну ногу она перекинула внутрь, а вторая оставалась снаружи. Комки земли падали с подошвы на диванные подушки. Вторая туфля осталась лежать снаружи, утонув в размякшей земле.

— Нэн! — вновь голос Билла. Он направился к ней.

— Отойди! — закричала Нэн. Она яростно толкала раму. Билл все же подошел к ней. Взялся одной рукой за плечо, другой нажал снизу, и таким образом протолкнул ее внутрь. Она упала на диван. Со всепоглощающим, изо всех сил сдерживаемым желанием лежать и плакать от глупости всего происходящего.

Она села. Билл все еще стоял у окна, заглядывая внутрь. Он держал в руке ее туфлю и пытался сбить с нее землю.

— Билл, — сказала Нэн громко и отчетливо, — сколько это длится?

— Подожди минутку, я сейчас приду.

Как только он отошел, Нэн вскочила с дивана и широко распахнула двери. Потом пододвинула софу поближе к дверями и вновь легла, подоткнув под голову подушку. Отыскала плед и укрыла ноги. Перед ней, по ту сторону двери, расстилался палисадник, весь в каплях воды, сияющих под все более сильными лучами солнца; и растения под этими лучами постепенно выпрямлялись, с еле слышным шепотом и вздохами. Свежий ветерок проникал в комнату, развеивая, как Нэн надеялась, запах виски. Билл появился на пороге с другой стороны.

— Сядь, Билл, — велела Нэн, указывая на стул, стоящий возле двери.

Билл не послушался. Он продолжал стоять у стены. Он был сейчас вылитый Дональд.

— Позволь мне объяснить, что произошло. Мисс Картер провела эту ночь здесь из-за того, что сказала Демойту, будто уезжает, но не уехала, и ей неудобно было вернуться. В этом доме она впервые. До этого я видел ее наедине только дважды… ну, может, трижды, если считать тот вечер у Демойта. И у меня с ней нет никаких отношений. — Он с отвращением говорил все это. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, глядя в пол.

Нэн поверила ему.

— Хорошо, Билл, — сказала она. — Ты, очевидно, что называется дамский угодник. А я и не знала. Ну ладно, вся эта сентиментальная чушь меня не интересует. Может, тебе и не терпится рассказать, но поищи кого-нибудь другого для своих сердечных тайн.

В этот момент Нэн поняла, что ее одолевает икота. Единственный способ справиться с ней — задерживать дыхание. Она глубоко втянула воздух.

Билл ждал дальнейших слов, но она продолжала молчать, и он сказал через минуту или две:

— Мне не хотелось бы, чтобы ты думала, что я расцениваю это как нечто тривиальное.

Нэн по-прежнему сдерживала дыхание. Прождав еще минуту, он продолжил:

— Я даю себе отчет, что повел…

Нэн снова втянула воздух. И решив, что икота побеждена, прервала его:

— Слушай, Билл, я не собираюсь устраивать сцену. Я верю тому, что ты сказал. Я верила тебе всю жизнь, и сейчас, не сомневаюсь, ты не хочешь, чтобы на нас стали указывать пальцем.

— Ты не совсем понимаешь… Он прислонился к стене, хмуро уставился в какую-то точку на ковре, как будто пытался расшифровать смысл узора. И при этом слегка ударял по стене каблуком туфли.

— Перестань. Обои запачкаешь. Почему же, я понимаю. Ты придумал себе сентиментальные чувства к этой девушке. Прекрасно. И в этом нет ничего непоправимого. Но как бы там ни было, сейчас ты должен остановиться. Твой собственный здравый смысл должен подсказать тебе, что делать и как поступать. — Нэн с удивлением обнаружила, что слова, ею сейчас произносимые, не так уж новы. Схема всегдашних разговоров с мужем не исчезла. Оказывается, и с этой ситуацией можно справиться так же легко, как она справлялась со всеми прошлыми. С чувством облегчения ощущала свое превосходство над ним. Неуправляемый кошмар завершился.

— Я не могу остановиться, — глухо ответил Билл, по-прежнему глядя на ковер.

— Ах, оставь. Ты заварил эту кашу, тебе и расхлебывать. Подумай, Билл! Очнись и посмотри на мир вокруг. Ну допустим, я тебе безразлична, ну допустим, тебе все равно, что эта девица едва старше Фелисити, но хоть немного подумай о своей репутации, ты ведь учитель. Подумай об этой своей драгоценной партии. Твое увлечение вскоре пройдет. А если позволишь себе увязнуть, то самому себе причинишь массу хлопот.

— Я люблю эту девушку, Нэн. — Он взглянул на нее, но не выдержал и опустил глаза.

— Если бы ты только знал, как ты смешон сейчас! Да взгляни на себя. Поди посмотри на себя в зеркало. Неужели ты всерьез считаешь, что у тебя может быть роман с этим смазливым, взбалмошным мотыльком, с этой легкомысленной француженкой, годящейся тебе в дочери. Не строй из себя дурака, и так уже вполне достаточно. Если эта глупая девочка привязалась к тебе на минуту, то, может, просто из-за того, что у нее умер отец.

— Я об этом думал.

— Я рада, что ты думал. — Она громко икнула, но сделала вид, что это кашель. — Теперь подумай еще раз, откажись от встреч с этой девушкой… и больше не будем возвращаться к этому разговору. Скандала я не хочу, ты прекрасно понимаешь.

— Я не могу отказаться от встреч с ней. — Он по-прежнему прислонялся к стене с усталым видом.

— Да прекрати эти бредни! Ты прекрасно понимаешь, что выбора у тебя нет.

— Нэн… как ты узнала?

— Дети говорили по телефону, а я подслушала. Он разом выпрямился.

— Узнали, детишки, пронюхали… о, Господи!

— Не надо так говорить. Уж они-то ни в чем не виноваты, ведь так? И они никому не рассказали. Очень надеюсь, слухи еще не поползли. Кто-нибудь еще в курсе твоего маленького увлечения?

— Может, Демойт догадывается. И Тим Берк знает.

— Тим знает? — Она откинулась на подушки. Чувство ужасной усталости охватило ее, и с нею вернулась дурнота. Силы, поддерживавшие ее во все время разговора, вдруг иссякли, и она осталась лежать тяжелая и безвольная. Она поняла, что несчастье рядом. Она не хотела быть несчастной, но несчастье подкарауливало ее. Ей захотелось покончить с этим разговором.

— Уходи, Билл. Ты знаешь, что тебе надо делать, вот иди и делай.

Он нерешительно остановился в дверях.

— Так ты останешься здесь? Может, принести чего-нибудь?

— Нет, иди. Иди в школу и не возвращайся как можно дольше. Я отдохну и уеду в Дорсет.

— В Дорсет? — встревоженно спросил он. — Не лучше ли остаться здесь?

— Следить за твоим поведением? Нет, Билл, я тебе полностью доверяю. Я не хочу испортить отдых Фелисити… и не хочу, чтобы начали судачить, с чего это она вдруг вернулась. Я уеду, а ты все сам уладишь.

— Но….

— Да иди же! Я устала, устала от тебя. Иди. Я напишу из Дорсета. — И повернувшись спиной, она уткнулась лицом в подушку…

Она слышала, как Билл сделал несколько шагов по комнате, как будто собрался подойти к ней. Потом, очевидно, передумал, повернулся и вышел. Через минуту хлопнула входная дверь. Нэн еще немного полежала, затем поднялась, пошла в кухню и там ее стошнило.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Было воскресенье. Мор сидел на своем месте в школьной часовне. Известный тем, что не исповедует никакой религии, он, тем не менее, считал своим долгом как школьный наставник присутствовать на проводимых Эверардом воскресных вечерних службах. Вместе с англиканцами, а их среди питомцев Сен-Бридж было большинство, эту церемонию посещали и остальные ученики, несмотря на их вероисповедание. Часовня представляла собой обширное продолговатое строение со стенами линялого кремового цвета, чем-то напоминающее приходскую церковь. Собравшиеся сидели на довольно удобных новеньких деревянных стульях. Алтарем служил большой стол, украшенный цветами, такой вполне мог стоять в приемной какого-нибудь преуспевающего сельского врача. По обе стороны алтаря уходили вверх узкие неоготические окна, застекленные обычным стеклом, и поэтому видно было, как снаружи, среди веток, с чириканьем порхают птички. Над алтарем висело простое распятие; низкий деревянный заборчик, после службы убираемый одним из старших учеников, отделял алтарь от нефа. Шаткое сооружение из светлого дуба, к которому вела пара столь же непрочных ступенек, возвышалось сбоку от алтаря, служа Эвви кафедрой, с которой он сейчас читал проповедь.

Часовня была освящена как англиканская, и каждый день, на чем настаивал Эверард и чему неприкрыто противился Пруэтт, в семь вечера в обычные дни и в восемь вечера в воскресенье проходила месса, и отправлял ее либо сам Эвви, либо местный священник, либо его помощник. По воскресеньям большая часть учеников эту церемонию, как правило, посещала, но в будние дни, особенно накануне конфирмации, ревностных христиан оказывалось совсем немного. Мор знал, что иногда и вовсе никто не является, кроме Эвви и Бладуарда. Частенько мысленно он представлял эту унылую церемонию. Его нонконформистское воспитание, с годами нисколько не потускневшее, делало его жестоким противником такого попустительства. К тому же Эвви, предлагающий вкусить кровь и плоть Христову одиноко стоящему Бладуарду — в этом ему виделось что-то издевательское и, непонятно почему, жутковатое.

Мор размял ноги. Его не отпускало томительное беспокойство. Эвви говорил уж очень долго и, кажется, не собирался завершать. Недавно он загорелся идеей прочесть ряд проповедей на тему популярных пословиц. Была прослушана проповедь на основе пословиц: «Нет худа без добра», «У семи нянек дитя без глазу», а проповедь на тему «Не всего можно добиться силой», по слухам, была уже на подходе. Сегодня за основу было взято высказывание «Бог дарует тем, кто сам умеет взять». Эвви начал, как обычно, с небольшой присказки.

— Когда я был ребенком, — сказал он, — то фразу «сам умеет взять» понимал как «Бери, что понравится!», то есть я думал, что Господь помогает ворам и вообще людям, которые берут без разрешения что захотят. — И Эвви с увлечением начал растолковывать этот пункт.

Младшие школьники, по крайней мере те из них, кто слушал и понимал, о чем идет речь, захихикали. На лицах старших, наоборот, появилось отстраненно-озабоченное выражение, как всегда, когда Эвви позволял себе шутить в церкви.

Но Мор ничего не слышал. Он думал о Рейн Картер. Прошло уже четыре дня с драматического возвращения Нэн. Она выполнила обещание и сразу уехала в Дорсет. Мор даже успел получить от нее письмо, в котором повторялось то, что она сказала дома. Это было рассудительное, даже участливое письмо. Все сошлось именно так, чтобы уничтожить его чувства к Рейн — настоящий удар током, оттого что их застали, от которого он толком не оправился, он сначала даже не мог поверить, что после такой встряски любовь может выжить; а теперь еще и эта рассудительность Нэн, по своему обыкновению не скрывающей, что лучше знает, как надо поступить. Но как только почва под его ногами перестала дрожать, он понял, что его влечение к Рейн нисколько не ослабело и он нисколько не раскаивается. И это был не сон. Ощущение красоты, радости и полноты жизни, подаренное ему на тот краткий миг, когда Рейн оказалась рядом, вернулось вновь с прежней силой. И все же он боялся, что потрясение, так болезненно его смутившее, ее чувства могло попросту разрушить.

Со страхом и трепетом он вечером после отъезда жены отправился в дом Демойта, отыскал Рейн, и они вышли прогуляться по саду. Поначалу она встревожила его своим спокойствием. Но вскоре успокоила, заверив, что и после случившегося ее отношение к нему никак не изменилось… а это и есть лучшее доказательство, хотя она и прежде едва ли сомневалась, что всерьез и по-настоящему любит его. И все же продолжала повторять — впереди нас ничего не ждет, у нас нет будущего. Значит, она не отказалась от своих сомнений. Они прошли через калитку в тисовой изгороди на лужайку, потом по второй лужайке к ступенькам. Надо искать дорогу, билось в душе Мора. Постараться сделать так, чтобы ее наивность начала прислушиваться к его умудренности. Только так он отвоюет то, что жаждал отвоевать с отчаянием обреченного — хоть немного времени. И он призвал на выручку все свое красноречие, он убеждал, доказывал, он говорил страстно даже с какой-то яростью, и в конце концов, к глубочайшей своей радости, добился того, к чему стремился, — она согласилась, что, наверное, расставаться они не должны. Во всяком случае, не сейчас. И когда она шла среди роз к шелковичным деревьям, пронзительное чувство счастья осеняло все вокруг.

Как только стало ясно, что потрясение, ими пережитое, не затронуло их чувств, Мор ощутил, что у него словно выросли крылья. Он с удивлением понял, сколько глубоких и неясных мыслей, оказывается, способен ей поведать — о себе, о своем браке; мыслей, которые в прошлом и сам не всегда полностью понимал, но теперь, в присутствии Рейн, они становились ясными и больше не пугали. Он говорил и говорил, и на сердце у него становилось легко, как никогда прежде. Он старался объяснять ей и себе, как случилось, что в течение стольких лет Нэн уничтожала его, постепенно разрушая структуру его личностных устремлений. Он объяснял, как и почему произошло то, что он больше не любит свою жену.

Заговорив о своей семейной жизни, Мор вдруг открыл, что в нем живет долго подавляемый гнев — мощный спутник так долго длившегося насилия над собой; гнев, который из-за всегда побеждавшей его робости перед Нэн, он прятал даже от самого себя. Гнев неудержимо разрастался внутри него, потому что память каким-то чудом сохранила все, даже самые мелкие оскорбления и насмешки, и вместе с воспоминаниями о прошлых обидах он обретал силу. Мор призывал этот гнев, приветствовал его рост. Он чувствовал, что должен довериться этой силе, потому что именно она, возможно, и откроет перед ним то самое будущее. Рейн слушала молча, низко наклонив голову, а он все говорил и говорил, пока не высказал ей все — кроме одной вещи. Он ни разу не упомянул о своих политических амбициях. Демойт, очевидно, не рассказывал ей об этом, и Мор решил, что не нужно усложнять ситуацию еще больше. Политика стояла в стороне от его насущных проблем, еще найдется время связать то и другое. Пусть пройдет время, пусть пройдет, и тогда он попытается объяснить ей и эту сторону своей жизни. А пока у них и без того есть о чем подумать.

Сейчас, в церкви, наблюдая за птицами и слыша отдаленное журчание голоса Эвви, Мор восстанавливал в памяти то, в чем признавался Рейн и в то же время спрашивал себя — а такая ли уж это безусловная правда? Он сказал, что больше не любит Нэн. В самом деле, он больше ее не любит. Но сказать так означало не сказать ничего. Они прожили вместе двадцать лет. И это совместное существование было реальностью, и эта реальность придавала оттенок легковесности, или ему так сейчас показалось, самому этому вопросу — люблю я ее или не люблю. Ну хорошо, разлюбил, пусть так, но если это угасание любви оборачивается ненавистью, тут уж нельзя не задуматься. Разумеется, и раньше случались времена, когда он почти ненавидел ее. Вспоминая об этом, он будто воочию видел, как она сидит — такая спокойная, такая самоуверенная, холодно вынося приговор самым дорогим для него замыслам. Впрочем, мы оба виноваты, твердил он себе. Я — неуклюжий глупец, я испортил ей жизнь. Я не мог ее понять… но, по крайней мере, старался. И я никогда не натягивал на себя эту ужасающую маску высокомерия и превосходства. Даже не соглашаясь, я всегда стремился выслушать, всегда был готов идти ей навстречу. И вот зашел так далеко, что делаю именно то, чего хочет она. Гнев в нем вспыхнул с такой силой, что он больше не мог спокойно размышлять.

Эвви все еще разглагольствовал. Как всегда во время проповеди, он по-голубиному выпячивал грудь, захватывал в горсть облачение и ритмично раскачивался туда и сюда на каблуках. Его разгоряченное, сияющее задором мальчишеское лицо склонялось к прихожанам. Мор вновь прислушался.

— И таким образом, мы видим, что о Господе надо думать, как о некоем отдаленном от нас месте единения; это место, где утихают все конфликты, где все разделенное и, с точки зрения нас, не одаренных всесторонним зрением, противоречивое, объединяется и связывается воедино. Для нас, как для христиан, нет неразрешимых задач. Всегда есть разрешение, и Любовь знает это разрешение. Любовь знает! Есть всегда, если мы дадим себе труд достаточно глубоко вдуматься и если мы готовы пожертвовать своими эгоистическими желаниями. Если мы по-настоящему посвятим свою жизнь Господу и будем непрерывно двигаться к этой отдаленной точке, мы получим возможность видеть ясно ту единственную цель, к которой следует стремиться. И несмотря на всю наполняющую нас тщету, мы в такие минуты познаем бесценную радость праведного служения, ибо «не так, как мир дает, Я даю вам» (От Иоанна 14. 27). Часто в жизни нашей обнимает нас тьма, но если есть в нас готовность посредством молитвы и посредством напряжения наших усилий помочь самим себе, тогда благодать Божья не оминет нас. Во имя Отца и Сына… и так далее, и тому подобное…

Школа очнулась от дремы и осовело поднялась на ноги, заглушив финальные слова проповеди дробным стуком опускаемых сидений. Белыми крыльями замелькали страницы молитвенников. Орган начал играть вступление к заключительному гимну — Славит душа моя Господа. Это песнопение Школа исполняла с особенным рвением. Под мелодию его вступления можно было по-раскачиваться и поорать вволю. Мальчики заметно оживились. Потом грянула песнь. Эвви удалился на свое место с правой стороны, которое обычно занимал после проповеди. Он стал рядом с учителями, которые в церкви рассаживались вдоль стен, слева и справа от учеников. Ученики смотрели на алтарь. На лице Эвви читалось блаженное и удовлетворенное выражение, словно эта ликующая песнь был наградой за мощь его проповеди.



Искупленный, воскресший, возрожденный, прощенный,
Славу Ему пою.
Славьте Его! Славьте Его!
Славьте Его! Славьте Его!
Пойте хвалу предвечному Царю. —



выводила Школа самозабвенно. Когда они пели, одни склонившись к странице, а те, кто знали слова наизусть и поэтому глядели вперед с чувством радостной свободы, их лица сияли надеждой и воодушевлением. И хотя Мор догадывался, что в большинстве случаев мальчиков вдохновляет как раз окончание эверардовой проповеди да еще предвкушение веселой суматохи во время раздаваемого после службы чая, он, как обычно, не мог сдержать внутреннего волнения. Именно в такие моменты Школа еп masse, была такой трогательной и умилительной. Какой же я болван, пронеслось у него в голове, жалкий, никчемный болван.

Голоса восходили вверх двумя потоками. Выше юношеских ломающихся голосов старшеклассников взлетали по-птичьи звонкие голоса младших учеников, в верхних регистрах еще чуть шероховатые, как неотшлифованное серебро. Обычно Мор без труда различал в общем хоре голос сына. У Дональда тоже ломался голос, и из его нынешней хрипловатой резкости в будущем обещал прорезаться приятный баритон. Но сегодня Мор, как ни прислушивался, не мог расслышать голос Дональда. Возможно, сегодня у сына не было настроения во всю силу легких выводить «Славьте Его!». Мор украдкой повернул голову, ища Дональда глазами. И вскоре увидел его в конце одного из рядов, сжимающего в руках молитвенник. Дональд смотрел на него. Их глаза встретились, и оба тут же отвернулись.

Мор уставился в пол. Он чувствовал себя голым. Ему стало жарко, и он догадался, что покраснел. Пение завершилось. Раздался голос Эвви и все с шумом опустились на колени. Мор тоже опустился, лицо его было мрачным, с широко открытыми глазами и остановившимся взглядом. Он видел стоящего на коленях Бладуарда. Глаза у того были сощурены, будто он смотрел на слишком яркий источник света, лицо искривлено, а губы шевелились. Должно быть, он молился. По команде Эвви все вскочили. Мор стоял, ожидая, когда разрешат покинуть церковь, стараясь ни на кого не смотреть, чтобы не встретиться глазами с Эвви, Бладуардом или сыном.

Еще немного, и он увидит Рейн… мысль об этом обласкала его, согрела и успокоила. Перед проповедью он увиделся с ней ненадолго. И предложил встретиться потом на корте для сквоша. Это было вполне подходящее место для свидания. По воскресеньям корты оказывались как бы вне границ Сен-Бридж… в сущности, благодаря их укромности они всегда были несколько в стороне от Сен-Бридж, становясь частью школьной территории лишь на время игр. А по воскресеньям все игры и развлечения в школе отменялись, кроме плаванья, почему-то не считавшегося развлечением. Корты были плотно окружены деревьями и к ним вела тропинка, проходящая через учительский садик. Строение, где находились корты, располагались совсем рядом с незаметной калиточкой в заборе, от которой у Мора был ключ. Мор намеревался, встретив Рейн, уйти с ней через эту калиточку. Он специально выбрал такое место для встречи, чтобы, не сомневаясь что их никто не увидит, улучить момент и поцеловать ее. Встречи в доме Демойта его теперь смущали, а в свой собственный дом он еще не решался ее пригласить.

Орган заиграл бодрый марш, под который прихожане гуськом потянулись из церкви. Мору хотелось увидеть Дональда, но тот, наверное, уже вышел. Сказал ли он Рейн правду? Он же не сказал ей о детях. Но что он мог о них сказать? Мор шел к дверям, видя прямо перед собой спину Пруэтта. Музыка резко оборвалась, и он расслышал свои собственные шаркающие шаги по направлению к выходу. Он вышел. Надо подождать, пока дети разойдутся, а потом незаметно отправиться к назначенному месту.

Он сознательно нарисовал перед Рейн свой брак как совершенную неудачу, как нечто исчерпавшее себя, разрушившееся задолго до ее появления. Его тревожило, ужасно тревожило, вдруг она не так все поймет и решит, что лучше уехать. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя виноватой. Можно ли сказать, что действуя так, он искажает правду? Нэн привыкла то и дело спрашивать — почему мы до сих пор вместе? И он всегда этот вопрос оставлял без ответа. Потому что не верил, что Нэн всерьез это волнует. Ему было удобно не верить, что всерьез. А теперь, получается, даже выгодно. Так где же правда?

Может, и в самом деле Нэн спрашивала несерьезно? Но не в этом дело. С точки зрения Нэн, их брак и в самом деле может выглядеть вполне солидным. Почему бы и нет, ведь она… ведь в их жизни она все подстраивала под себя. Но он тоже имеет право решать, что в их браке крепко, а что нет. И это строение развалится… если он решит, что ему надлежит развалиться. Он прислонился к дереву, машинально ударяя по забору ботинком. Сотни раз он мысленно вызывал картинки прошлого, воспоминания о бесконечных ссорах с женой, из которых он выходил как побитый, а она выглядела свежей и улыбающейся, с насмешливой улыбкой на губах. Но сейчас память отказывалась выполнить свою работу. Мор больше не чувствовал гнева. Вместо этого он вновь четко, как на фотографии, увидел взгляд Дональда, которым тот его встретил в церкви. Он закрыл глаза. О Господи, какую кашу я заварил. Только одно было ясно. Нельзя отказываться от Рейн. Это словно самому себе отпилить тупым ножом руку до плеча.

Прошло довольно много времени. Мор взглянул на часы. Еще немного, и он опоздает. Он повернулся и бросился через лес к кортам. Прежняя жара спала, оставив тепло и легкие облачка. Утоптанная дорожка пахла влажным песком и мохом, и маленькие белые облачка, на миг проглядывающие между ветками сосен, медленно плыли по направлению к долине. Мор начал думать, куда бы им пойти этим вечером. Можно поехать куда-нибудь далеко, даже в Лондон, или к побережью, к морю. Постепенно умиротворяющие мысли о Рейн овладевали его сознанием. Она влекла его вперед. Он ускорил шаг.

Тропу, по которой он шел, пересекала другая, протоптанная от общежития Пруэтта. Несколько младших школьников, одетых в резиновые тапочки, шли в сторону бассейна. Увидев Мора, они закричали: «Добрый день, сэр:» и отступили, чтобы пропустить его. Торопливо ответив на приветствие, он быстро прошел мимо и, оставив тропу, побежал напрямик среди деревьев, пока не разглядел сквозь листву здания кортов. Невзрачное вытянутое строение, с дверями на каждом конце и стеклянной островерхой крышей. Внутри находились шесть кортов, коридор и узкая галерея для зрителей. Пробежав по траве, Мор стремительно распахнул двери и направился к первому корту.

Там кто-то стоял, но это была не Рейн. Это был Бладуард. Мору потребовалась секунда, чтобы разглядеть его, и еще миг, чтобы понять, что Бладуард оказался здесь не случайно. Они молча смерили друг друга взглядами. Бладуард был одет по-воскресному — в черный костюм и необыкновенно чистую сорочку. Он глядел на Мора исподлобья. Казался немного смущенным. Стараясь отдышаться после быстрой ходьбы, Мор прислонился к грязно-зеленой стене. После того, как первое потрясение прошло, он почувствовал легкое удивление. С какой стати Бладуард здесь? Впрочем, в сумасшедшее время все складывается не так, как надо. Безумие затрагивает детали.

Бладуард наконец заговорил:

— Я отослал ее.

— Вы отослали ее! — Мор готов был рассмеяться. — Кто вам дал право? Она не ребенок.

— Вы отлично знаете, что она ребенок.

— Куда она пошла? Я сожалею, что не могу высказать все, что думаю о вашем совершенно идиотском вмешательстве.