Вспомнив этот разговор, Гэри с трудом удержался от смеха ведь дворцовые служащие, несомненно, внимательно следили сейчас за каждым его движением. Чтобы вернуться к обычной степенности, Гэри полюбовался причудливыми высоченными деревьями, оформленными в спиндлерианском стиле, господствовавшем три тысячи лет назад. Гэри остро чувствовал неодолимую притягательность естественной красоты живой природы, несмотря на то что долгие годы его жизни были похоронены в глубинах Трентора. Зеленые сокровища Императорских Садов вздымались ввысь, ветви деревьев тянулись к ослепительно сияющему солнцу, словно поднятые руки. Императорские Сады были единственным открытым солнцу местом на планете, и здесь Гэри Селдон всегда вспоминал о Геликоне, где началась его жизнь.

Гэри был смышленым, мечтательным парнишкой из небогатого рабочего района на Геликоне. Работа на полях или на фабрике была несложной и не требовала особых умственных усилий, так что юный мечтатель запросто справлялся с делами и при этом мог сколько угодно предаваться заумным размышлениям об отвлеченных понятиях. И прежде чем экзамены Гражданской Службы навсегда изменили его жизнь, Гэри успел за работой придумать и доказать для себя несколько простых теорем из теории чисел — как же ему потом было обидно, когда он узнал, что эти теоремы уже давным-давно известны! Укладываясь спать, юный Гэри Селдон размышлял о плоскостях и векторах, и пытался представить себе измерения, которых могло быть больше, чем три, и вслушивался в далекий рев драконов, спускавшихся с горных склонов в поисках добычи. Сотворенные древними биоинженерами для каких-то таинственных целей — возможно, для охоты, — эти существа превратились в кровожадных чудовищ. Гэри уже много, много лет не видел ни одного дракона…

Дикие просторы Геликона — вот куда стремился дух Гэри Селдона. Но судьбе было угодно запереть его в стальных стенах Трентора.

Гэри обернулся, и его гвардейцы-охранники, решив, что их подзывают, поспешили к нему.

— Нет, — сказал Гэри, замахав руками (последние дни ему так часто приходилось отсылать бдительных гвардейцев, что это стало почти привычкой). Черт, даже в Императорских Садах они ведут себя так, словно любой садовник может оказаться наемным убийцей!

Гэри решил пойти пешком, вместо того чтобы просто подняться на гравитационном лифте внутри Дворца, потому что любил зеленые сады больше всего на свете. Вдалеке, в туманной дымке, стена деревьев терялась в поднебесной вышине, вознесенная на такую высоту усилиями генной инженерии. За кронами деревьев не было видно стальных защитных сооружений Трен-тора. На всей планете было одно-единственное место, где человек чувствовал себя почти как на открытом пространстве, снаружи. Императорские Сады.

«Какая самонадеянность! — думал Гэри. — Определять все сотворенное по отношению к двери, за которой сидит человечество».

Когда Гэри перешел с устланной специальным покрытием садовой дорожки на тропинку, под подошвами его туфель захрустел гравий. Где-то вдали, за стеной деревьев, в небо поднимался столб черного дыма. Гэри замедлил шаги и присмотрелся, прикидывая, что это может гореть. Наверное, произошел какой-то крупный несчастный случай.

Проходя между высокими неопантеистическими колоннами, Гэри явственно ощутил, какое здесь все значительное и величественное. Дворцовые слуги с поклоном пригласили его войти, его гвардейцы-охранники подтянулись поближе, и вся их небольшая процессия прошествовала по длинным коридорам Императорского Дворца к Залу Аудиенций. Повсюду громоздились бесчисленные образцы произведений искусства, собранные во дворце за многие тысячелетия. Картины, скульптуры словно соперничали друг с другом за право на внимание ныне живущих людей, которое продлевало жизнь им самим.

Тяжелая длань Империи покровительствовала по большей части строгому и немного казенному стилю. В Империи высоко ценились стабильность и надежность прошлого, и эту величественную монументальность как раз и выражало дворцовое искусство — отчасти в ущерб привлекательности. Императоры предпочитали строгие прямые линии стенных панелей и дорожек, правильные параболы и дуги струй пурпурной воды в фонтанах, классические колонны и высокие арки. Повсюду в изобилии были расставлены героические скульптуры. Благородные лики великих взирали в необозримые дали. Картины грандиозных сражений застыли в самые трагические, переломные мгновения, запечатленные в сверкающем камне и голокристаллах.

Все исключительно благопристойно и напрочь лишено даже намека на загадку или хотя бы легкого отпечатка вызова и непокорности. Никакого новомодного бунтарского искусства увольте, как можно! В местах, которые мог посетить Император, «волнительное» строжайшим образом пресекалось. Отвергая все неприятное, овеянное дыханием реальной человеческой жизни, искусство Империи достигло последней стадии застоя, сделалось безвкусным и пресным.

Гэри сильнее других страдал от этой пустоты и бездушности. На двадцати пяти миллионах населенных планет галактики каких только стилей не встречалось, но все причуды меркли перед Империей, искусство которой выросло исключительно на неприятии жизни.

На тех планетах, которые Гэри называл «мирами хаоса», изо всех сил рвался к признанию горделивый и самодовольный авангардизм. Его адепты пытались представить прекрасными страсть к страху и насилию и отвратительный гротеск. Авангардисты вовсю играли масштабом, превозносили резкие диспропорции и скатологию, диссонанс и возмутительные несоответствия.

Обе крайности никаких добрых чувств у Гэри Селдона не вызывали. В них не было и тени свежей, живой радости.

Стена с треском растаяла в воздухе, и Гэри Селдон с сопровождающими вошли в Зал Аудиенций. Дворцовая прислуга мгновенно исчезла, охранники-гвардейцы замерли за спиной, и Гэри внезапно оказался один. Он пошел по устеленному мягким ковром полу. В этом зале его со всех сторон окружали причудливые излишества барокко — выпуклые орнаменты, сложно переплетенные узоры на панелях и карнизах.

Тишина. Ну, конечно же, Император никогда и никого не должен ждать. В этой мрачной комнате ни единый звук не отдавался эхом, словно сами стены поглощали слова, сказанные в Зале Аудиенций.

Собственно, так и было на самом деле. Несомненно, беседы в Императорском Дворце слышало не так уж много ушей. А желающих подслушать было полным-полно во всей Галактике.

Свет, движение. Откуда-то сверху в гравитационной колонне опустился Клеон.

— О, Гэри! Очень хорошо, что вы смогли прийти. Поскольку отказ от встречи с Императором практически всегда грозил ослушнику строгой карой, Гэри с трудом подавил мрачную улыбку.

— Это большая честь для меня, сир!

— Проходите, садитесь.

Тяжеловесный, упитанный Клеон двигался несколько неуклюже. Ходили слухи, что его легендарный аппетит в последнее время разросся так, что с ним не справлялись ни императорские повара, ни врачи.

— Нам надо очень многое обсудить.

Мягкое сияние, которое постоянно озаряло фигуру Клеона, придавало Императору значительность. Благодаря этому сияющему нимбу Клеон резко выделялся на фоне царившего в Зале Аудиенций полумрака. Встроенные системы наблюдения Зала Аудиенций прослеживали направление взгляда Императора и прибавляли свет в тех местах, куда владыка устремлял свой царственный взор; освещение делалось ярче совсем чуть-чуть, мягко и ненавязчиво, но легкое прикосновение взора Императора озаряло все, на что он обращал внимание. Приглашенные на аудиенцию и не замечали этого, прием воздействовал на подсознание, внушая почтение и благоговейный трепет перед Владыкой. И хотя Гэри прекрасно это знал, психологический трюк все равно сработал. Клеон выглядел поистине величественным, царственным.

— Боюсь, нам придется преодолеть некоторые препятствия, — сказал Клеон.

— Уверен, сир, нет ничего такого, с чем вы не могли бы справиться.

Клеон устало покачал головой.

— Ну, хоть вы не начинайте, пожалуйста, распространяться о моей великой силе. Некоторые… м-м-м… детали, — Клеон произнес последнее слово с холодным презрением, — мешают вашему назначению на пост.

— Понимаю, — ответил Гэри ровным, спокойным голосом, но сердце его подпрыгнуло и забилось сильнее.

— Не расстраивайтесь. Я в самом деле хочу, чтобы моим премьер-министром были именно вы.

— Да, сир.

— Но, несмотря на всеобщую убежденность в обратном, я все же не волен поступать, как мне заблагорассудится.

— Я понимаю, что есть множество других людей, которые гораздо лучше меня подходят для этой должности…

— Это они так считают.

— …Они лучше образованны, подготовлены…

— И понятия не имеют о психоистории.

— Димерцел слишком преувеличивал значение этой науки.

— Какая нелепость! Он сам посоветовал мне избрать премьер-министром вас, — заметил Император.

— Вы не хуже меня знаете, что он был утомлен, измучен непосильной ношей, и не лучшим образом…

— Его суждения многие десятилетия оставались безупречными, — Клеон посмотрел Селдону прямо в глаза. — Вы знаете, некоторые считают, что вы пытаетесь уклониться от назначения вас премьер-министром.

— Нет, сир, однако…

— Люди — и мужчины, и женщины, если уж на то пошло — и ради гораздо меньшего готовы были пойти на убийство.

— И бывали убиты сами, едва получив желаемое. Клеон рассмеялся.

— Метко подмечено. Некоторые премьер-министры и впрямь иногда забывались, считая себя незаменимыми, и начинали плести заговоры против своего Императора… Но давайте не будем сейчас обсуждать эти досадные исключения из общего правила.

Гэри припомнил, как Димерцел однажды сказал: «Следующие один за другим кризисы достигли той точки, когда следование Трем Законам роботехники просто парализует меня». Димерцел не мог найти выход из сложившейся ситуации, поскольку хороших решений просто не оставалось. Даже те решения, которые, на первый взгляд, казались более или менее приемлемыми, все равно повредили бы кому-нибудь, и очень сильно.

Именно поэтому Димерцел, существо с высочайшим интеллектом, скрывающийся от закона человекообразный робот, так неожиданно оставил политическую арену. Но что мог сделать Гэри?

— Я, конечно же, приму этот пост, если это необходимо, — спокойно сказал Гэри.

— Да, это необходимо. Но вы, наверное, хотели сказать: «если это возможно»? Большинство в Верховном Совете против вашей кандидатуры. Они настаивают на открытом обсуждении.

Гэри насторожился и нахмурил брови.

— Это значит, мне придется выступать перед ними?

— …и на голосовании.

— Я и не думал, что Совет может решиться на открытое вмешательство.

— А вы почитайте Кодекс Законов. У них действительно есть такое право. Обычно Совет не прибегает к нему, полагаясь на высшую мудрость Императора, — Клеон коротко и невесело усмехнулся. — Но не на этот раз.

— Если вам так будет проще, я могу не являться на обсуждение…

— Не говорите глупостей! Я желаю, чтобы вы выступили против них.

— Но я понятия не имею, как это делается…

— Я разузнаю, куда ветер дует, а вы посоветуете мне, как лучше ответить. Разумное разделение труда — что может быть проще?

— М-м-м…

Димерцел как-то сказал: «Если он будет уверен, что на его вопрос у тебя есть психоисторический ответ, он окажет тебе всяческую поддержку в твоих начинаниях, и, таким образом, ты станешь прекрасным премьер-министром». Сейчас, наедине с августейшей особой, то, о чем говорил Димерцел, почему-то не казалось Селдону очевидным и несомненным. Скорее уж наоборот.

— Нам придется прибегнуть к каким-нибудь уловкам и уклониться от открытого противостояния, — сказал Император.

— Не имею ни малейшего представления, как это сделать, — признался Гэри.

— Естественно, вы этого не знаете. Зато я знаю. А вы — вы можете представить Империю и всю ее историю в виде непрерывной спирали. Вы знаете теорию!

Клеону явно нравилось властвовать. А Гэри все отчетливей понимал, что ему властвовать не нравится. Став премьер-министром, он будет вершить судьбы многих миллионов людей. А такая перспектива страшила даже самого Димерцела.

«Все дело в Нулевом Законе…» — сказал Димерцел, .когда они с Гэри виделись в последний раз. Нулевой Закон устанавливает, что благополучие человечества в целом превыше благополучия каждого человека в отдельности. А Первый Закон роботехники в полном чтении звучит так: «Робот не может причинить человеку вред или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред, за исключением тех случаев, когда это противоречит Нулевому Закону». Все понятно, но как Гэри справится с работой, которая оказалась не по силам даже Ито Димерцелу? Гэри сообразил, что молчит слишком долго, а Император ждет ответа. Что же сказать?

— М-м-м… А кто выступает против меня?

— Несколько фракций Совета, объединившихся в поддержку Бетана Ламерка.

— И что их не устраивает?

К удивлению Гэри, Император в ответ сердечно рассмеялся.

— Им не нравится, что вы — не Бетан Ламерк.

— А вы не можете просто…

— Отклонить кандидатуру, которая устраивает Совет? Договориться с Ламерком? Подкупить его?

— Я не посмел бы даже предположить, сир, что вы можете пойти на такую низость…

— Ах, Гэри, я непременно пошел бы на такую «низость», как вы говорите. Но загвоздка в самом Ламерке. Он слишком заламывает цены. Я просто не могу согласиться.

— Он требует какого-то высокого поста?

— Да, и еще — кое-каких владений. Например — Зону. Отдать целую Зону Галактики во владение одному человеку?..

— Да, ставки высоки… — Император вздохнул. — Сейчас мы не настолько богаты, чтобы разбрасываться жирными кусками. А в правление Флетча Неистового целые Зоны Галактики отдавались всего лишь за место в Совете.

— А фракция роялистов, ваша прямая поддержка, — они не могут как-нибудь обыграть Ламерка?

— Вам и в самом деле следует уделять больше внимания последним веяниям в политике, Селдон. Хотя вы, наверное, настолько глубоко погружены в историю, что современные мелочи кажутся вам слишком простыми, незначительными?

Сам Гэри считал, что он если и погружен с головой в какую-нибудь науку — так это в математику. А исторические параллели выстраивали скорее Дорс и Юго.

— Непременно займусь этим, сир. Но что же роялисты?..

— Они потеряли далити, а потому не в состоянии создать сколько-нибудь влиятельную коалицию.

— Выходит, далити так сильны?

— На их стороне — популярность в широких кругах народа, а кроме того, их довольно много.

— Я и не подозревал, что они настолько могучи. Мой ближайший помощник, Юго…

— Да, я знаю, он — из Дали. Приглядывайте за ним. Гэри от удивления моргнул.

— Да, Юго, конечно же, убежденный далити, это правда. Но он абсолютно лоялен, он прекрасный, почти гениальный математик. А откуда вы…

— Предварительная проверка, — Клеон взмахнул рукой, как бы отметая незначащий вопрос. — Я же должен знать, кто окружает моего премьер-министра.

Гэри не понравилось, что Император изучает его, словно под микроскопом, но он сумел сохранить бесстрастное выражение лица.

— Юго предан мне.

— Я знаю, как вы познакомились, как вытащили его из грязи и помогли проскочить мимо фильтров Гражданской Службы. Очень благородно с вашей стороны. Но я не преувеличиваю, когда говорю, что множество людей всегда готовы подхватить лихорадочные излияния далити. А это грозит нам переменой представительства секторов в Верховном Совете и даже в Малом Совете. А потому… — Клеон поднял палец, призывая к вниманию. — А потому приглядывайте за ним.

— Слушаюсь, сир.

Клеон, конечно же, поднимает много шума из ничего, и к Юго эти подозрения не имеют никакого отношения — но вряд ли стоит сейчас спорить с Императором.

— В этот… э-э-э… переходный период вам, Гэри, придется быть осмотрительным, как жене Императора.

Гэри припомнил, что означает это древнее выражение: по какой бы грязи ни ходила жена (или жены — в зависимости от обычаев, бытовавших в ту или иную эпоху) Императора, ее одежды непременно должны всегда оставаться чистыми, как первый снег. Причем это выражение употребляли даже тогда, когда Император был стопроцентно гомосексуален и даже когда на императорском троне сидела Императрица.

— Да, сир. Э-э-э… переходный период?..

Клеон рассеянным, устремленным в невидимые дали взором оглядел величественные нагромождения архитектурных украшений, терявшиеся в полумраке Зала Аудиенций. И Гэри понял, что беседа, наконец, подошла к тому, ради чего, собственно, его сюда и вызывали.

— Ваше назначение на пост откладывается на некоторое время — пока не разрешатся все недоразумения в Верховном Совете. Но я хотел бы получить ваш совет… — сказал Император.

— Без передачи мне власти…

— В общем-то, да.

Гэри не почувствовал ни малейшей досады или разочарования.

— Значит, мне можно пока остаться в своем университетском кабинете?

— Полагаю, ваш переезд сюда был бы несколько преждевременным, — согласился Император.

— Прекрасно! А как насчет этих гвардейцев-охранников?..

— Они останутся при вас. Трентор — более опасное место, чем кажется университетским профессорам.

Гэри вздохнул, не скрывая разочарования.

— Да, сир.

Клеон наклонился, желая сесть, и подлетевшее аэрокресло тотчас приняло его в свои объятия.

— А теперь — я хочу узнать ваше мнение о Ренегатуме.

— Э-э-э… О Ренегатуме?

Клеон впервые за все время беседы по-настоящему удивился. Вы что, ничего не слышали? Но все только о нем и говорят!

— Видите ли, я немного выпал из общего потока информации…

— Ренегатум — это сообщество ренегатов, отступников. Они убивают и разрушают.

— Ради чего?

— Ради удовольствия! — Клеон со злостью стукнул кулаком по подлокотнику своего кресла, а кресло в ответ принялось массировать ему спину — так уж оно было устроено. — Последнее их выступление — так ренегаты выражают «презрение к обществу» — произошло совсем недавно. Выходка женщины по имени Катонин. Она пробралась в галерею искусств Императорского Дворца, подожгла несколько картин тысячелетней давности и убила двух хранителей галереи. После чего эта Катонин тихо и мирно сдалась прибывшим по тревоге гвардейцам.

— Вы собираетесь ее казнить?

— Обязательно. Суд очень быстро признал ее виновной — она сама призналась в содеянном.

— Сразу призналась, сама?

— На месте.

Признания с небольшой помощью сотрудников Имперской службы безопасности давно вошли в легенду. Телесные воздействия — дело несложное, но Имперская служба безопасности умеет работать и с психикой подозреваемых — не менее профессионально и результативно.

— Если дела обстоят так, как вы говорите, то налицо — тяжкое преступление против Империи.

— Ну да, тот старый закон о злостном вандализме, — согласился Император.

И наказание — смертная казнь и еще особые пытки…

— Просто смерти недостаточно! Во всяком случае, когда в преступлении замешаны ренегаты. Вот почему я и решил обратиться к своему психоисторику, — заключил Император.

— Вы хотите, чтобы я…

— Подбросили мне идею. Эти люди, ренегаты, заявляют, что стремятся уничтожить существующий закон и все такое… в общем, понятно. Но своими преступлениями они приобретают до неприличия широкую, всепланетную известность: имена негодяев, уничтожавших драгоценные памятники искусства тысячелетней давности, знает буквально каждый! Они сходят в могилы, став знаменитыми. Все наши психологи считают, что это и есть истинная мотивация их преступлений. Я могу их уничтожить, но ренегатам нет до этого дела — посмертная слава им все равно обеспечена.

— Хм-м… — промычал озадаченный Гэри. Он совершенно точно знал, что никогда не сможет полностью понять таких людей.

— Итак, мне нужен ваш совет — как психоисторика, — напомнил Император.

Сама проблема очень заинтересовала Гэри, но никакие стоящие мысли на ум пока не приходили. Он давным-давно приучился не сосредотачиваться на немедленном решении важных вопросов, обычно ему требовалось просто подождать, пока ответ сам не выскользнет из глубин подсознания. Чтобы выиграть нужное время, Гэри спросил:

— Сир, вы заметили дым за вашими садами?

— Дым? Нет, — Клеон сделал знак невидимым наблюдателям, и тотчас же у дальней стены Зала Аудиенций вспыхнул яркий свет. Огромное пространство заполнилось голографическим изображением Императорских Садов. Столб густого черного дыма еще больше вырос. Клубы дыма извивались на фоне серого неба, словно маслянистая черная змея.

Раздался ровный, лишенный всякой интонации голос:

— Авария в жилых районах. Это досадное недоразумение произошло вследствие заговора механиков.

— Саботаж техников? — О таком Гэри уже был наслышан. Клеон встал с кресла и подошел поближе к голограмме.

— Да, похоже на то. Еще одна шайка недовольных. Непонятно из каких соображений механики вдруг сделались заговорщиками. Нет, вы только посмотрите на это! Сколько уровней уничтожено?

— Пожар распространился на двенадцать уровней, — ответил механический голос. — По данным службы безопасности, потери составляют четыреста тридцать семь человек погибших и восемьдесят четыре — пропавших без вести.

— Какие потери в имперских войсках? — спросил Клеон.

— Минимальные. Несколько солдат пострадали при усмирении взбунтовавшихся механиков.

— Так, понятно. В самом деле потери невелики. — Клеон вплотную подошел к голограмме. Объектив телекамеры скользнул вниз, в глубину выгоревшей ямы. Края шахты напоминали обгоревший дочерна слоеный пирог, на всех уровнях-этажах бушевало пламя, металл конструкций оплавился и растрескался от жара. То тут, то там вспыхивали снопы голубоватых искр от короткого замыкания в электропроводке. Пожарные команды трудились на износ, заливая горящие этажи потоками воды, но пока их усилия не увенчались заметным успехом.

Потом голопроектор показал вид издалека — с орбитальной наблюдательной станции. Наблюдательная программа работала идеально, показывая Императору всю широту своих возможностей. Гэри подумал, что наблюдателям не так уж часто выпадает случай выслужиться перед Императором. Клеон Спокойный — таким не очень лестным прозвищем наградили нынешнего Императора — был совершенно безразличен к большинству страстей, волнующих человечество.

Единственным ярко-зеленым пятном на всей планете были Императорские Сады. Свежая зелень Садов отчетливо выделялась на сером и буро-коричневом фоне кровель и поверхностных агроплантаций. От полюса к полюсу через всю планету тянулись угольно-черные пластины солнечных батарей и серо-стальные конструкции перекрытий. Ледовые шапки с полюсов были давным-давно растоплены, и все воды морей Трентора собраны в подземных цистернах.

На Тренторе проживало около сорока миллиардов человек — в едином всепланетном мегаполисе, погруженном в землю на глубину не менее километра. Запрятанные в безопасных, хорошо защищенных подземных камерах, эти миллиарды давно привыкли к тесноте и искусственному воздуху и панически боялись открытых пространств, к которым в принципе можно было подняться на обычном лифте.

Объектив проектора снова вернулся вниз, в глубину выгоревшей ямы. Гэри различил в голограмме маленькие скрюченные , фигурки людей, которые погибли, не сумев убежать от смертоносного пламени. Сотни погибших… У Гэри похолодело в животе. При такой скученности населения любая катастрофа всегда уносит огромное количество жизней.

И все же, подсчитал Гэри, на один квадратный километр площади должно приходиться около сотни людей. Но люди расселяются не равномерно. Они предпочитают тесниться в особо престижных районах — но только из прихоти, не по необходимости. В цистернах глубоко под землей довольно воды, в огромных подземных пещерах работают автоматизированные заводы, фабрики и шахты, в других подземельях выращивают сырье, из которого изготавливают пищевые продукты — и для всего этого почти не требуется непосредственного участия людей, человеческий труд не используется практически нигде. Общий контроль над автоматическими механизмами лежит на плечах механиков и техников. И вот теперь эти самые техники превратили в кромешный ад огромный кусок запутанного подземного лабиринта — Трен-тора. И Клеон, вне себя от злости, наблюдает чудовищную картину бедствия, смотрит, как огненные зубы пожирают один за другим целые кварталы жилых уровней.

Голопроектор бесстрастно передавал страшные картины: извивающиеся в предсмертных корчах человеческие фигурки, охваченные оранжевыми языками пламени. «Ведь это же настоящие живые люди, а не цифры статистического отчета», — напомнил себе Гэри. Ему сделалось дурно от этой мысли, к горлу подкатил ком. Правитель, облеченный огромной властью, должен уметь игнорировать боль и смерть. Но сможет ли он, Гэри Селдон, когда-нибудь этому научиться?

— Вот вам еще одна загадка, мой дорогой Селдон, — неожиданно сказал Клеон. — Почему техники устроили это широкомасштабное «недоразумение», как выразился мой советник? А?

— Я не…

— Но этому должно быть определенное психоисторическое объяснение!

— Вероятно, истинная причина этого феномена скрыта за внешними проявлениями…

— Так проработайте этот вопрос! Выясните эту причину!

— О, да, конечно, сир.

Гэри знал уже достаточно. Теперь он просто смотрел, как мрачный Император в полном молчании расхаживает перед огромной, во всю стену, картиной страшной кровавой бойни. Гэри подумалось, что, наверное, Император потому обычно так спокоен, что за свою жизнь успел повидать слишком много ужасных картин. И по сравнению с тем, что он видел, бледнеют даже самые страшные кошмары. Печальная мысль: неужели и с наивным, простодушным Гэри Селдоном когда-нибудь произойдет то же самое?

Клеон, по-видимому, придумал, что предпринять. Не прошло и нескольких минут, как Император отвернулся от голограммы, взмахнул рукой, и картина исчезла. Под сводчатым потолком Зала Аудиенций зазвучала приятная тихая музыка, стало заметно светлее. Появились слуги, принесли напитки и закуски. Слуга предложил Селдону стимулятор. Гэри отказался. Ему не по душе были внезапные стремительные перемены настроения. Однако при дворе Императора это, по всей видимости, было обычным делом.

Тут Гэри вдруг понял, что уже несколько минут какая-то мысль не дает ему покоя. А поскольку Император молчал, Гэри счел возможным, наконец, высказать то, что его беспокоило. И когда Клеон взял стимулятор, Гэри нерешительно заговорил:

— Э-э-э… Сир? Я…

— Да? Нюхнешь разок?..

— Нет, благодарю вас, сир. Я… Я поразмыслил о ренегатах и этой женщине, Катонин.

— О, ради бога, к чему это сейчас?.. Не забивайте себе голову ерундой, Гэри, расслабьтесь немного.

— Сир, а представьте, что будет, если уничтожить ее личность? Рука Императора застыла на полпути, не донеся стимулятор до носа.

— То есть?

— Эти люди стремятся умереть, чтобы таким образом привлечь к себе внимание и, если можно так сказать, заполучить бессмертную славу. Они, по-видимому, считают, что будут жить и после смерти, в людской молве. Так отнимите у них эту славу! Не допустите, чтобы стали известны их настоящие имена. Сделайте так, чтобы их никто не знал. И пусть во всех официальных документах их именуют какими-нибудь безличными псевдонимами, притом обидными. Клеон нахмурился.

— Псевдонимами?..

— Например, пусть эту женщину, Катонин, назовут Сумасшедшей номер один. А следующего такого ренегата — Сумасшедший номер два. Прикажите своей Императорской властью ни в коем случае не именовать, к примеру, эту Катонин как-то иначе. И тогда она как личность навсегда исчезнет из истории. И не получит никакой посмертной известности.

Клеон просиял.

— Прекрасная мысль! Так и сделаем. Я не просто лишу их жизни, я могу уничтожить их личности!

Гэри спокойно улыбался, наблюдая, как Клеон вызвал секретаря и продиктовал ему набросок нового Императорского Указа. Гэри искренне надеялся, что уловка сработает. Но в любом случае ему удалось главное — он соскочил с крючка. Клеон, похоже, даже не заметил, что такое решение проблемы не имеет ничего общего с психоисторией.

Довольный собой и жизнью, Гэри принялся за еду. Деликатесы были поистине бесподобны.

Клеон снова повернулся к нему.

— Господин премьер-министр, я хочу, чтобы вы встретились с кое-какими людьми, — сказал Император. — Они, несомненно, окажутся полезными — даже математику.

— Я польщен, мой Император…

Дорс не раз читала ему нравоучения: что надо говорить, когда тебе кажется, что сказать нечего. И вот Гэри воспользовался одной из ее подсказок:

— Все, что может принести пользу людям…

— Ах, да, люди… — промурлыкал Император. — Я столько о них слышал, вы не представляете…

Тут Гэри сообразил, что Клеону по долгу службы всю жизнь приходится выслушивать напыщенные патетические речи.

— Прошу прощения, сир, я…

— Ничего, вы как раз напомнили мне о результатах опроса, который проводили мои специалисты по Трентору. — Клеон взял пирожное из рук прислужницы вполовину меньше его ростом. — Они спрашивали: «Какова, по вашему мнению, причина безразличия и отсутствия интереса к политике среди широких масс населения Трентора?» И знаете, что отвечало подавляющее большинство опрошенных? «Не знаю и знать не хочу» и «мне все равно».

Только когда Клеон рассмеялся, Гэри понял, что это была шутка.

Глава 3

Когда он проснулся, в его голове роились всяческие идеи.

Гэри научился лежать спокойно, лицом вниз, в тончайшей паутине силовых пучков электростатического поля, которое окутывало его голову и шею, сохраняя оптимальную кривизну изгиба позвоночника… научился полностью расслабляться… в таком состоянии легкие мимолетные мысли могли течь спокойным и свободным потоком, сливаться вместе, соединяться и перемешиваться, разделяться на фрагменты…

Он научился этому приему, когда работал над своей диссертацией. Так получалось, что за ночь сна его подсознание выполняло большую часть работы, и утром ему оставалось только проснуться и подвести итоги. Но эти мельчайшие крупинки мыслей лучше всего собирались в чудесном решете полудремы.

Гэри резко поднялся в постели и быстро сделал три короткие пометки на ближнем к нему краю стола. Эти наброски он позже занесет в свой главный компьютер, который стоит в кабинете, — но только когда до него доберется.

Дорс сладко потянулась.

— У-у-у-у… Великий мыслитель не ведает сна…

Гэри сидел, отрешенно уставившись куда-то невидящим взглядом, и промычал в ответ что-то нечленораздельное.

— Эй, перед завтраком хорошо бы подумать немного о нуждах плоти…

— Послушай, мне тут в голову пришла одна идея… Что ты скажешь о…

— Господин профессор Селдон, я не создана для того, чтобы обсуждать ваши мудрые идеи!

Гэри, наконец, очнулся, вышел из транса. Дорс откинула одеяла, и его взору предстали прекрасные длинные, стройные ноги… Тело Дорс было сотворено сильным и быстрым, но эти качества прекрасно сочетались с женственностью форм, к гладкой коже было так приятно прикасаться, она была так упруга и податлива… Гэри мгновенно оставил свои мудреные раздумья и переключился на…

— Ну да, конечно, нужды плоти… Ты создана совсем для других целей…

— Попроси какого-нибудь ученого лингвиста, чтобы он точно объяснил тебе значение этого слова.

В шутливой потасовке, которая последовала за этими словами, нашлось место и смеху, и нежности, и внезапным вспышкам страстного влечения, но самое замечательное — пока длилась эта веселая возня, Гэри совершенно некогда было думать. Он понимал, что именно этого ему и не хватало, что напряжению, не оставлявшему его последние несколько дней, просто необходима была разрядка, — а Дорс понимала это, наверное, еще лучше.

От блаженной расслабленности их отвлекли приятные запахи кофе и горячего завтрака, доставленных автоматами. По экрану, встроенному в дальнюю стену, побежали колонки новостей. Гэри постарался не обращать внимания на большую часть сообщений. Дорс уселась на кровати и стала расчесывать волосы, сосредоточенно глядя в стену.

— Похоже, дело завязло в Верховном Совете… — сказала она. — Они даже отвлеклись от извечного поиска финансов и спорят теперь о суверенитете секторов. Если далити…

— Стой, погоди! Я ничего не желаю об этом слышать, пока мой завтрак не переварится.

— Но ведь ты просто обязан быть в курсе событий!

— Нет, пока не обязан.

— Ты знаешь, я не допущу, чтобы ты делал что-то опасное… Так вот, невнимание — это, по-моему, большая глупость с твоей стороны.

— Интриги, перетасовки в Совете, кто наверху, кто внизу — нет уж, увольте! Меня интересуют только факты.

— Так ты у нас любитель фактов, да?

— Безусловно.

— Факты иногда бывают очень неприятными…

— А иногда факты — это все, что у нас есть, — Гэри с минуту подумал, потом добавил:

— Факты и любовь.

— Любовь — тоже факт.

— Моя — да. Но не ослабевающий веками интерес людей к так называемым любовным историям позволяет предположить, что для большинства людей любовь — не факт, а мечта.

— Это всего лишь предположение — гипотеза, как говорите вы, математики, — заметила Дорс.

— Обоснованная гипотеза. И, если уж точно придерживаться терминов, то это все же предположение.

— Ой, не надо, пожалуйста, этих уточнений!

Гэри быстро склонился к Дорс, обхватил ее руками и с заметным усилием (которое ему не удалось скрыть, как он ни старался) поднял.

— Но вот это — это самый что ни на есть настоящий факт!

— Ах, Гэри! — Дорс обняла мужа и наградила страстным поцелуем. — В мужчинах столько безрассудства…

Поглощение пищи доставляло Гэри множество самих разнообразных приятных ощущений. Он вырос на ферме и с детства привык к плотным, вкусным завтракам. Дорс же питалась весьма умеренно. Она утверждала, что у нее только два кумира — физические упражнения и Гэри Селдон, и первое необходимо для того, чтоб поддерживать себя в форме ради второго. Гэри щелкнул переключателем, и на его половине стенной панели высветилась подборка последних городских новостей. Гэри интересовало, как общественность относится к скандалам в Верховном Совете.

Будучи математиком, Гэри Селдон обычно любил вникать в подробности. Но, минут пять послушав новости, он в раздражении хлопнул ладонью по столу.

— Эти люди определенно растеряли последние остатки здравого смысла! Никакой премьер-министр не сможет уберечь их от их собственной непроходимой наивности!

— Моя задача — уберечь тебя от них, — вставила Дорс. Гэри отключил свое головидео и посмотрел на то, что изучала Дорс, — роскошную трехмерную диаграмму фракций и группировок в Верховном Совете. Яркими красными линиями были выделены те фракции, что пользовались влиянием и поддержкой в Малом Совете, представлявшем собой разворошенное змеиное гнездо.

— Ты ведь не думаешь, что эта штука с премьер-министром может в самом деле сработать? — спросил Гэри.

— Вообще-то, по-моему… может.

— Но они совершенно правы, я недостаточно квалифицирован для этой работы.

— А Клеон?

— Ну, его с детства воспитывали как раз для того, чтобы он делал то, что делает.

— Ты уклоняешься от ответа.

— Вот именно… — Гэри расправился с бифштексом и принялся за пышный омлет. Вчера он на всю ночь оставил включенным электростимулятор для мышц и здорово проголодался. Из-за стимулятора и еще из-за приятной склонности Дорс заменять утреннюю зарядку сексом.

— Надеюсь, твоя нынешняя стратегия — наилучшая, — задумчиво сказала Дорс. — Ты — математик, ученый, парящий в заоблачных высотах своей науки… далеко-далеко от всех мелочных мирских склок и дрязг.

— Совершенно верно. Никто не станет резать глотку человеку, у которого нет никакой реальной власти.

— Однако человека, который стоит у кого-нибудь на пути к обретению этой самой власти, непременно захотят «убрать».

Гэри ужасно не хотелось в такую рань думать о подобных гнусностях. И он полностью переключил свое внимание на омлет. Все вкусовые особенности блюд были тщательно просчитаны и подогнаны под его, Гэри, личные предпочтения в еде, поэтому совсем не думалось о том, что всю пищу кухонная машина производит из продуктов, выращенных на подземных гидропонных фабриках. Яйца, из которых был сделан этот роскошный омлет, никогда не бывали в утробе курицы. Мясо получалось сразу таким, как он ел, — без намека на шкуру, кости, прожилки и жир. Морковь росла без пучка ненужных листьев на верхушке. Пищевые машины были почти совершенны в воспроизведении вкусовых качеств продукта, однако сотворить настоящую живую морковку им было не под силу. Но для Гэри было важно только одно: омлет ему нравился. А мелкие подробности — вроде того, соответствует ли он омлету из настоящих яиц, поджаренному настоящим поваром, — не имели никакого значения. Главное, чтобы было вкусно.

Тут Гэри заметил, что Дорс уже какое-то время говорит об интригах в Верховном Совете, а он пропускает ее слова мимо ушей. Дорс давала рекомендации, как лучше всего обходиться с надоедливыми репортерами, как отвечать на телефонные звонки, и еще кучу всего в том же роде. Сейчас все только и знают, что дают ему советы…

Гэри покончил с завтраком, выпил чашечку кофе и почувствовал, что, наконец, готов начать новый рабочий день — как математик, а не как министр.

— Почему-то вспомнилось, что любила повторять моя матушка. Знаешь, как насмешить Бога?

Дорс запнулась на полуслове и в недоумении уставилась на мужа широко раскрытыми глазами.

— Как — что? А, это такая шутка?

— Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах. Дорс рассмеялась.

За дверью их, как всегда, поджидали гвардейцы спецслужбы. Гэри казалось, что в их постоянном присутствии нет никакой необходимости — вполне достаточно одной Дорс. Но он все равно не сумел бы убедить в этом Имперскую службу безопасности. На верхних и нижних этажах тоже дежурили имперские гвардейцы, обеспечивая всестороннюю непробиваемую защиту от всяческих неожиданностей. Проходя по улицам университетского городка, Гэри то и дело кивками здоровался со знакомыми, но присутствие гвардейцев удерживало людей на расстоянии, так что невозможно было даже перекинуться с друзьями парой слов.

У Гэри было немало важных дел в Отделении Математики, но он, повинуясь инстинкту, в первую очередь взялся за расчеты. Не отвлекаясь ни на что другое, Гэри просмотрел то, что записал ночью в блокнот, который держал на прикроватном столике, и погрузился в размышления. С отсутствующим видом он сидел и вычерчивал пальцем в воздухе какие-то бессмысленные фигурки, которые больше всего напоминали кастрюлю. Так он просидел больше часа.

Когда Гэри Селдону было лет десять, школьные учителя вдалбливали ему в голову, что математика — это всего лишь умение ловко обращаться с определенными, известными простыми величинами. Что-то вроде искусства быстро и верно подсчитывать деньги. Надо только выучить зависимости и теоремы — и соединить их вместе.

Не сразу, ой как не сразу сумел он подняться до того, чтобы различить сложные взаимосвязи между отдельными математическими дисциплинами. Величественные кружевные арки мостов уводили от ровных долин топологии в причудливую путаницу дифференциалов или от кропотливо прорисованного изящества теории чисел в зыбучие пески комбинаторного анализа. И только тогда Гэри стал воспринимать математику как огромный мир, существующий в сознании, мир, по которому можно путешествовать, который можно исследовать.

И чтобы изучать безбрежные просторы этого мира, Гэри погружался в размышления и работал в особом, «мыслительном» режиме… Это был поток непрерывного течения мыслей, когда Гэри мог полностью сосредоточиться на интересующем его вопросе, мысленно выделить проблему, закрепить ее, словно мушку в куске янтаря, и рассматривать со всех сторон, пока она не раскроет свои секреты.

Телефонные звонки, люди, политика — все это принадлежало реальному времени и тормозило отлаженную машину мыслей Гэри Селдона, безжалостно расхищало его «мыслительное» время. А потому с утра Гэри обычно предоставлял разбираться с реальным миром Юго, Дорс и прочим.

Но сегодня утром именно Юго вывел его из блаженной сосредоточенности. Защитное поле двери затрещало, в комнату проскользнул Юго и сказал:

— Я только на пару секунд… Посмотри, как тебе эти бумаги — в порядке?

Они с Юго осуществляли свои разработки по психоистории под безобидным прикрытием и регулярно публиковали результаты научных исследований в области нелинейного анализа «социальных узлов и противоречий» — почтенной и скучной отрасли истории. Эти работы были посвящены анализу социальных подгрупп и фракций на Тренторе или, реже, на других планетах.

Собственно, все эти исследования были необходимы для психоистории — из них складывались части математических выражений, которые Юго упорно именовал «уравнениями Селдона». Самого Гэри название немного раздражало: он очень старался, чтобы его имя никак не связывалось с этой теорией.

И хотя редкий час его жизни обходился без размышлений о психоистории, Гэри старался не смешивать науку и собственное мировоззрение. Ничто, свойственное какой бы то ни было конкретной личности, не может описать все многообразие великого и ужасного, святого и гнусного, что появилось за тысячелетия истории человечества. Один человек просто не сможет вместить в себя все это.

Юго включил голопроектор, и перед Гэри Селдоном высветились стройные линии графиков с текстовыми расшифровками.

— Посмотри, я по всем параметрам проанализировал кризис далити. Чисто и точно, как ты любишь.

— М-м-м… А что за кризис далити? Юго искренне изумился.

— Да ведь мы же не представлены в Совете, как должно!

— Но ты живешь в Университетском секторе, а не в Дали?

— Кто родился далити — тот останется им навсегда. Ты и сам точно так же думаешь про свой родной Геликол, разве нет?

— Геликон. Я так понимаю, вам недостаточно мест в Малом Совете?

— В Верховном тоже!

— Согласно Кодексу…

— Он безнадежно устарел!

— Далити представлены в Советах пропорционально…

— А наши соседи, ратаннанцы и квиппонцы, сговорились и вместе под нас подкапываются.

— Ты о чем?

— Множество далити живут в других секторах. И они не имеют представительства в Советах.

— Ты говоришь о нашем Университетском…

— Послушай, Гэри, ты же геликонец! Неужели не понимаешь? Множество секторов, и в них — миллионы далити, не представленные в правительстве, сообразил? Дали — не просто сектор. Далити — это отдельный народ.

— В Кодексе есть положения, рассчитанные на то, чтобы гражданские права отдельных народностей и этнических групп не ущемлялись…

— Они не срабатывают.

Глаза у Юго разгорелись, на скулах вздулись желваки. По напряженному выражению лица Гэри понял, что для Юго гражданские права далити — тема крайне важная и вряд ли он в состоянии спокойно рассуждать. Селдон кое-что понимал в медленно назревающих кризисах законодательств. Кодекс Законов мог удерживать равновесие сил на протяжении многих тысячелетий, но только при своевременном введении в него необходимых поправок и дополнений. Похоже, и сейчас понадобится что-то подобное.

— Да, мы с тобой уже обсуждали эту тему. Так что ты там вычислил?

— Смотри, я провел социофакторный анализ, и…

У Юго было врожденное интуитивное чутье на нелинейные закономерности. Гэри всегда нравилось смотреть, как его помощник, увлеченно размахивая в воздухе своими крупными руками, выхватывает самую суть проблемы и отбрасывает все побочное, несущественное, обращает в прах все возражения. А его расчеты и вправду были хороши, разве что чуточку страдали упрощенностью.

Научные работы на тему «социальных узлов и противоречий» обычно не вызывали интереса у аудитории. И многие математики считали автора этих работ подающим надежды молодым человеком, которому не суждено в полной мере раскрыть свои дарования. Гэри Селдона такое отношение вполне устраивало. Правда, некоторые коллеги-математики подозревали, что на самом деле Селдон скрывает истинные результаты своих исследований. С этими коллегами Гэри был любезен и обходителен, но ни единым намеком не подтверждал их догадки.

— …так что мы имеем назревшее противоречие в Дали — это точно, я уверен на все сто, — закончил Юго.

— Это очевидно — то же самое твердят во всех выпусках новостей.

— Да, но я математически доказал, что кризис действительно назрел.

Гэри постарался сохранить на лице серьезное выражение. Все-таки Юго серьезно работал над этой проблемой.