Джордж Эффинджер

ПРИВИЛЕГИРОВАННОЕ ЛИЦО

Коротко говоря, было так: человек, называвшийся тогда Хойтом Шермерорном, испытал внезапный, но сильнейший приступ недовольства жизнью, купил билет в Новый Орлеан и обратно, в понедельник вылетел из Нью-Йорка, добыл вчерашнюю газету, изучил ее, нашел восемь объявлений о квартирах, выбрал одну, провел ночь в мотеле во Французском квартале и вернулся домой к вечеру вторника. Велел своей жене Сьюзи бросить работу, что она назавтра и сделала. Представитель компании грузовых перевозок «Мэйфлауэр» прикинул, во сколько обойдется доставка мебели в Новый Орлеан — это было в пятницу. Грузовик пришел с трехчасовым опозданием в среду на следующей неделе. Шермерорн с женой смотрели, как их пожитки исчезают в огромном прицепе. Затем упаковали своего кота в картонную коробку и уехали в аэропорт. Через семь часов, ближе к полуночи, они вошли в новый дом. Мебель должна была прибыть только через четыре дня. Хозяин оставил для новых жильцов матрас — прямо на полу — и подушку. Кот, выбравшись из коробки, прятался по пустым углам.

Шермерорн все еще был несчастен, но теперь знал, как поправить дело. После выходных дней он занялся сменой имени. Приготовил перечень имен, которые, как он полагал, ему подходят и вообще достаточно привлекательны: Стивен Эрнст Вайнрауб, Шандор Куран, Билли Дин Глик, Роберт Уэйн Хансон, Джастин Бинарсик, С. Норман Мур, Бо Стефлер, Род Маркуанд, Роберт Л. Дженнингс. Он показал список Сьюзи и попросил ее выбрать имя. Сьюзи решила быстро. Больше всего ей нравится быть замужем за Робертом Уэйном Хансоном.

— На свете есть тьма Робертов Хансонов, — сказала она. — Это преимущество — если ты в нем нуждаешься.

Во вторник их навестил домовладелец. Срок, когда должны были доставить мебель, прошел, но она не появилась. Хозяин оставил им матрас и подушку еще на одну ночь. Пока хозяин открывал наружную дверь, чтобы выйти, Хансон держал кота, здоровенную серую тварь по кличке Фиш с острова Мэн.

— Осторожно! — вскрикнул Хансон, пытаясь удержать извивающегося кота — тот вырвался и бросился к двери.

— Ничего, — отозвался домовладелец. — Из коридора она никуда не убежит.

— Он, — сказала Сьюзи.

— Что? — спросил хозяин.

— Фиш — он, — пояснил Хансон.

— Это ваши варианты, — вдруг сказал хозяин и подал Хансону блокнот, который до того держал в руке.

— Что? — спросил Хансон.

— У этой квартиры есть несколько чудных вариантов. По большей части с бассейном; и в двух — еще встроенная мойка-сушилка. И везде — климат-контроль, кроме разве что пятнадцати-двадцати в начале списка. Ну, вы понимаете. Всегда бывает что-то, ни на что не годное… В большинстве вариантов — потолки с ручной лепкой, японский пробковый коврик в ванной и пол с подогревом.

Сьюзи внесла Фиша в квартиру и дала ему пинка, чтобы направить в гостиную. Кот снова пробежал к двери.

— Я так и не понял, о чем вы, — сказал Хансон.

Домовладелец раздосадованно спросил:

— Откуда вы приехали?

— Из Нью-Йорка, Бруклин, — ответил Хансон.

— Вот черт, — буркнул хозяин. Теперь он, казалось, был в ярости. — И никто вам не говорил насчет вариантов? Ладно, будь оно проклято… Мне до смерти надоело этим заниматься. К черту. Пусть почешутся другие! Вы ставите телефон, верно? Вот пусть телефонщик вам и объяснит. Ладно. Звоните, если что.

Он оставил Хансона с блокнотом в руке, с выражением недоумения на лице и с ощущением, что кое-кому уготовано место в сумасшедшем доме. Домовладелец свернул направо, к лифту. Хансон и Сьюзи прошли по коридору налево, к коту, который снова попытался удрать.

— Так-то оно лучше, — сказала Сьюзи.

— Так-то оно лучше, — сказал ее муж.

Следующим утром, в среду, зазвонил дверной звонок. Сьюзи подбежала к домофону в надежде, что это грузовик с мебелью — точнее, водитель грузовика. Через секунду она поняла, как пользоваться домофоном, и спросила:

— Кто там?

— Телефонная компания, — ответил домофон.

— Очень хорошо, минутку… — Она нажала на кнопку, отпирающую электрический замок двери лифта на первом этаже. Через несколько секунд звонок загремел снова.

— Кто там? — спросила Сьюзи.

— Телефонная компания, — ответил домофон. — Дверь лифта не открывается.

— Сейчас нажму еще раз.

— Нет, мэм, — послышалось через секунду. — Не отпирается.

— Лампочка горит?

— Какая лампочка?

— У кнопки лифта.

— Сейчас горит, — сказал служащий телефонной компании.

— Послушайте, вы должны подождать, пока лифт не приедет. Тогда лампочка погаснет. Я нажму снова, и вы сумеете войти.

— Ага, — сказал домофон. — Она погасла.

Сьюзи нажала кнопку. Вскоре в дверь постучали.

— Телефонная компания, — сказал визитер. — А мне, было, показалось, что вы намерены иметь дело с невербальными средствами общения.

— Что? — спросил Хансон.

— Так, ничего. Где хотите поставить телефон?

— Там, где его все ставят, я думаю, — ответила Сьюзи.

— Я хочу обсудить с вами вот это, — сказал Хансон, вручая телефонисту блокнот, оставленный домовладельцем.

Телефонист пролистал блокнот и объявил:

— Это ваши варианты, начальник… — Он поднял глаза, посмотрел сначала на Хансона, потом на миссис Хансон. — Все понятно. Вы впервые в Новом Орлеане, верно?

Хансоны согласно кивнули.

— Хоть криком кричи… — вздохнул телефонист. — Надоело постоянно объяснять одно и то же. Почему вам хозяин ничего не сказал?

— Вы можете сделать это сами, если не возражаете, — попросил Хансон.

— Я бы охотно предложила вам кофе, — добавила Сьюзи, — только у нас нет посуды.

— Вышла бы на улицу и принесла холодного пива, — предложил Хансон.

— Это замечательно, — отозвался телефонист.

Он стоял на коленях в гостиной. Хансон сел на корточки у стены и стал смотреть, как он работает. Сьюзи пошла в спальню, где остались ее ключи и деньги. Фиш лежал на прежнем месте и царственно скучал.

— Во-первых, вам надо усвоить, — заговорил телефонист, — что мы никогда не говорим о вариантах тем, кто не живет в нашем городе. Тут дело не во всяких там секретах, нет. Просто это наш город. Наш — вот как я понимаю. Если бы домовладелец не решил, что с вами все в порядке, он ни за что не дал бы вам блокнот. Ну а теперь вы орлеанцы.

— Горжусь этим, — отозвался Хансон. Сьюзи вышла из спальни и направилась к выходу. — Ты побыстрее, — сказал ей муж. Она улыбнулась в ответ.

— Но прежде всего, — продолжал телефонист, — вам надо усвоить, что Новый Орлеан является энтропическим центром планеты, а возможно, и Вселенной. По всему городу все находится в непрерывном движении. Все вещи стремятся к первоначальному хаотическому состоянию. И самый центр этих явлений, абсолютно удивительная точка стечения вероятностей, находится во Французском квартале.

— Похоже на правду, — сказал Хансон. — Мы туда ездили позавчера ближе к ночи. На улицу Бурбон. Там не было никого, только туристы и обнаженные девицы на эстраде. Мы отлично поужинали в каком-то ресторане — приятное местечко, но я не могу вспомнить, где оно.

— Голые девицы иногда устраивают с нами такие штуки, — заметил телефонист. — К счастью, центр вариантов помещается не на улице Бурбон. — Он захохотал. Парень, будь оно так, наш город действительно был бы чем-то другим. Я думаю, улица Бурбон так похожа на улицу Бурбон потому, что центр вариантов совсем рядом с ней. Располагается центр, скажем, посреди Бурбон, на Ганга-Ден, тогда улицы Руайяль и Дофин оказались бы похожи на теперешнюю Бурбон, а она выглядела бы… неизвестно как.

— Так о чем вы начали говорить? — спросил Хансон.

— Центр вариантов — на Руайяль, в квартале от Бурбон со стороны Миссисипи, между Кэнел-стрит и Ибервилль. Он внутри Игрового городка — удивительного места. Вход через переднюю дверь, а там направо, вдоль стены. Видите ряд игральных автоматов? Ближе к фасаду стоит такая будка — сюда приходят, чтобы записать свой выбор, понятно? И все дела.

— Не все дела. Я ничего не понял.

— Повторяю. Входите в будку, закрываете дверь и жмете на кнопку, чтобы выбрать свой вариант.

— Не понимаю, — сказал Хансон.

Явился Фиш и принялся цапать телефониста за лодыжки. Хансону пришлось унести кота в спальню и закрыть дверь.

— Слушайте, вот у вас этот блокнот. Видите? Предположим, вы хотите вариант номер 216. А именно: «Прудик на заднем дворе, стиральная машина в подвале, климат-контроль, посудомоечная машина, ковры безнадежно испачканы, рядом с дверями большие дыры в стенах, необыкновенно часто перегорают лампочки». Знаете, где на этих машинах кнопка для возврата денег?

— Найду, если понадобится.

— Чудненько. Нажмете два раза, потом один раз, потом шесть. Номер 216. Когда вернетесь домой, ваша квартира будет именно такой, как сказано. Она и сейчас почти такая, только у вас нет посудомойки и есть вторая спальня, которая отсутствует в варианте 216. Перед вами огромный выбор. Знаете, некоторые варианты не относятся к жилью. Вы можете попросить о всеобщем братстве, о чем угодно, а в некоторых дорогих кварталах и домах, что я видел, можно, скажем, вернуть себе спортивную хватку — бить по мячу так, как вы лупили в колледже. Просто читайте блокнот. Варианты можно менять сколько угодно.

— А это не будет смущать соседей?

Вернулась миссис Хансон.

— Привет, это я. Вот ваше пиво, — сказала она и подала банку телефонисту.

Тот продолжал свои объяснения:

— Не будет, потому что мир не меняется. Это вы перемещаетесь от одного мира к другому. Однако надо быть внимательным. Если набрать неправильный номер, можно оказаться там, где нет других вариантов. То есть вы застрянете.

— Он объяснил насчет вариантов, Боб? — спросила Сьюзи.

— Да, — ответил Хансон.

— Итак, ваш телефон работает, — сказал человек из телефонной компании. Спасибо за пиво. Изучайте свой блокнот. У вас здесь есть несколько хороших вариантов. Лучше, чем в моем доме на Киннер. До свидания.

Хансон проводил его до двери и поблагодарил за помощь.

— Так-то оно лучше, — сказала Сьюзи, когда телефонист ушел.

— Так-то оно лучше, — сказал ее муж. — Где блокнот?

Некоторое время они изучали подходящие варианты — это занятие радовало душу, словно тебе восемь лет и ты листаешь рождественский каталог Сирса. Наконец они решили поехать во Французский квартал на трамвае. Хансон мельком сказал, что стоило бы снова пройтись по улице Бурбон, но Сьюзи ответила, что на ближайшее время с нее хватит этого зрелища — голых дамочек на эстрадах. Она предложила пройтись над рекой и через Джексон-сквер, но ее муж возразил, что они могут наткнуться на психа, и вообще, разве для того они оставили Бруклин?

— Психи есть и на улице Бурбон, — ответила Сьюзи.

Они не забывали, что их истинная цель — обследовать центр вариантов на улице Руайяль. Затем они, конечно же, могут пройтись по улице Бурбон, а потом проследовать к Джексон-скверу и полюбоваться Миссисипи. Хансон и Сьюзи отлично ладили друг с другом.

Миссис Хансон в ванной готовилась к походу, а муж ждал в гостиной, прислонившись к стене. Зеленый ковер был уже покрыт клочьями шерсти Фиша, кота выдающихся качеств. Хлопья серой шерсти со спины и белой с брюха были единственным украшением квартиры. Серая шерсть походила на стремительные дождевые облака, клубящиеся над весенне-зеленой кукурузой Айовы. Белая шерсть была похожа на шапки пены, венчающие волны чайно-зеленого океана у берегов Японии. Хансон был доволен этими образами, но попытался рассказать о них жене и потерпел фиаско. Словом, он взял свои ключи и двинулся вместе с женой в центр города.

Хансон вспоминал все случившееся, как бег во тьме.

Это происходило несколькими месяцами позже, уже почти зимой, в середине ноября. Хансон был совсем другим человеком, чем Хойт Шермерорн, столь внезапно решивший оставить Нью-Йорк. Изменилась и Сьюзи, и, конечно, Фиш. Впрочем, метаморфозы еще не приобрели завершенность. Наверное, они никогда не закончатся — пока Хансоны живут в Новом Орлеане.

«Уж эти мне варианты», — думал Хансон. Он бежал двухмильный маршрут вокруг поля для гольфа в Одюбон-парке. Было около девяти вечера, так что парк казался пустынным, если не считать редких машин, стоявших вдоль узкой дороги под огромными, разлапистыми, увешанными бородатым мхом ветвями темных деревьев. Хансон только что начал свой ежевечерний бег от фонтана и невидимых во тьме цветочных часов у входа в парк со стороны Сен-Чарльз-авеню. Он сделал первый поворот и бежал теперь от авеню по длинной прямой дороге в сторону Мэгэзин-стрит; впереди манило поле для гольфа. Но поле останется слева от него, а справа потянется длинный узкий сквер, в это время занятый влюбленными парочками. Хансон видел звезды и блестящий пятак Луны, отраженный в пруду, и чуть в стороне — искусственный водопадик. И подумал — как замечал на этом месте каждый вечер: «Господи, сколько же еще я должен бежать!..»

Ему уже больно дышать. Грудь болит так, будто в ней что-то лопнуло. Он хрипит и пытается убедить себя: перестань, перейди на шаг и поймай дыхание.

Каждый вечер он начинал эту схватку, и только изменение личности, которое дало ему устройство в Игровом городке, позволяло преодолеть дистанцию.

Машина — и бог на его плече.

В первобытной тьме Хансон смотрел на звезды. Он любил ночное небо. Здесь, в Новом Орлеане, больше звезд, чем в Бруклине. Он прожил там в общей сложности почти пять лет, но все эти годы даже мельком не видел своих любимых созвездий. Огни города, пропыленный воздух плюс собственное его нежелание выходить на улицу в Нью-Йорке после наступления темноты мешали наблюдать за звездным небом. Но в Новом Орлеане все было иначе.

Преодолев пятую часть маршрута по прямому участку дороги, Хансон увидел свое любимое созвездие, Орион. Охотник лежал на спине, как раз над купой старых деревьев, словно решил вздремнуть, прежде чем приступить к вечерним трудам. «Прекрасно, — подумал Хансон. — Надо мной звезды. Изумительно! Особенно если знаешь, как они далеко. Когда подумаешь, что некоторые из них находятся в триллионах миль от Земли, легко ли поверить, что между нами ничто. Абсолютное ничто… Старина Орион. Изогнутый пояс старины Ориона и звезда в середине».

Для Хансона звезда была счастливой, и для Сьюзи тоже. То общее, что у них нашлось при первом знакомстве. То, что их свело.

«Какой чистый воздух, — думал он. — Могу разглядеть меч Ориона. Ни разу не видел его в Бруклине. И старина Телец словно придерживает Ориона, упираясь ему в грудь».

Была уже середина ноября, но термометр по вечерам показывал выше десяти. Днем — до двадцати. Хансон с женой часто и счастливо говорили о здешнем климате. Вариант номер 154 дал бы еще градусов пять лишних, но тогда в их квартире не нашлось бы ванны — только душ. Хансоны договорились, что если зима окажется слишком холодной, то лучше обойтись без ванны; тогда они съездят в Игровой городок и возьмут номер 154. Сделать это никогда не поздно.

Грудь у Хансона ныла все сильнее. Бог Гермес, сидящий на его плече, попытался уговорить его остановиться.

— Ты можешь пропустить один день, — сказал Гермес. — Вчера ты отмахал две мили, правда? Тебя никто не видит, так что нет смысла надрываться.

— Я должен одолеть две мили, — отвечал Хансон, громко пыхтя. — Каждый вечер, если что-нибудь не случится. У меня ноги в ужасном состоянии.

— Верно, — согласился Гермес. Он сидел на плече Хансона около уха и шептал в него, как проситель. — Но вчера ты вымотался. До сих пор чувствуешь усталость. Ты ведь устал, правда?

— Ага, — пропыхтел Хансон.

— Лучше бы остановиться, правда?

— Ага.

— Ну так давай!

Лорел Гамильтон

Проклинатель





Майлон Рифмоплет умирал. Тёмные волосы липли к его лицу податливыми влажными прядями. А его кожа, подобно грязному снегу, окрасилась в серый цвет. Дыхание вырывалось резкими отрывистыми звуками, тело сотрясалось от попытки вогнать в лёгкие воздух.

 Сайдра Железный кулак стояла, глядя на своего друга. Её сильные мозолистые руки до боли сжали рукоятки обоих её мечей. Серые глаза Сайдры смотрели на друга, побуждая его к жизни. Она провела рукой по своим длинным светлым волосам и повернулась к волшебнику, прислонившемуся к стене.

 Гэннон Чародей был высок, так же, как и Сайдра. У него были светлые волосы и глаза цвета свежей синевы весеннего неба. Но лицо его составляли циничные черты, будто он слишком много этого мира повидал, и тот разочаровал его. Сегодня его глаза были наполнены гневом и печалью.

 -Я не дам ему так умереть.

 -Это смертельное проклятие, Сайдра. Тебе его не остановить. Бард мой друг, лучший из всех живущих на свете, но я просто бессилен.

 -И ничто не может это остановить? – её глаза всматривались в его лицо, умоляя его дать хоть какую-нибудь надежду.

 -Это самое сильное проклятие смерти из всех, что я когда-либо видел. У другого проклинателя уйдут дни на то, чтобы снять его. А у Майлона в запасе только несколько часов.

 Сайдра отвернулась от чародея и его сочувственного взгляда. Она не позволит Майлону умереть. Он был её бардом. Они восемь лет провели вместе. Даже с гарантией безопасности для барда несчастные случаи не исключены. Если ты безоружным врываешься на поле боля, у тебя есть хоть какие-то шансы. Но это – это был малодушный способ убийства. Согласно всем законам Майлон был в безопасности в таверне. Нанесение вреда беззащитному барду наказывалось смертью.

 Кто-то ненавидел его настолько, чтобы рискнуть этим. Но кто? И зачем?

 Сайдра Железный кулак присела на пол возле кровати. Она потянулась ко лбу Майлона, чтобы потрогать его покрытым шрамами пальцем. Она ощутила жар ещё до того, как прикоснулась к коже. Магическая лихорадка поедала его живьём.

 -Я не позволю тебе умереть, - прошептала она, хоть он и не мог её услышать. Сайдра вновь повернулась к чародею, - Что за проклинатель мог наложить подобное заклятие?

 -Зачем тебе это знать? – нахмурился он.

 -Он может снять проклятие?

 -Ну, вообще, может, но с какой стати ему это делать?

 Сайдра улыбнулась, не разжимая губ.

 -Думаю, мы могли бы найти способ его уговорить.

 Гэннон кивнул.

 -Уговорить-то сможем, но вот как его найти за столь короткий срок?

 Тут в дверь постучали. Сайдра вынула длинный меч из ножен и крикнула «войдите». На пороге замешкалась женщина. Её волосы были испещрены сединой, а одета она была в мантию белого целителя.

 -Мне сказали здесь раненый, - она разглядела барда и вошла в комнату мимо обнажённой стали в руках Сайдры, - Это не телесное ранение.

 Сайдра убрала меч в ножны:

 -Скажи ей, Гэннон.

 Он коротко объяснил. Лицо целительницы отразило возмущение, затем ярость, слепую ярость, что показалось Сайдре одновременно и приятным, и пугающим.

 -Согласно всем цивилизованным законам барды неприкосновенны. Наложить Смертельное проклятие на одного из них – значит оскорбить всё то, чем мы дорожим. Кто это сотворил?

 -Пока неизвестно, но мы выясним, - ответил Гэннон.

 -Да, мы выясним.

 В голосе Сайдры, в стальном блеске её серых глаз было что-то такое… что-то пугающее. Целительница отступила от высокой женщины-воина:

 -Ты похожа на затаившуюся смерть, воин.

 -Ты можешь сохранить ему жизнь до нашего возвращения?

 -Я постараюсь, но поторопитесь. Наступит момент, когда никто уже не сможет вернуть его к жизни.

 Сайдра кивнула.

 -Поддерживай его силы, целитель. Он мне дорог.

 -Я поняла это, как только увидела твоё лицо, воин.

 Сайдра отвернулась от понимающего выражения на лице целительницы. Ей было неприятно, что кто-то мог настолько легко прочесть её душу.

 -Пора, Гэннон.

 Сайдра успела выйти из комнаты и была уже на лестнице, когда Гэннон двинулся за ней. Ему пришлось пробежаться, чтобы её догнать.

 -С кого начнём?

 -МалАри (ударение на второй слог).

 Малари был крупным крепким мужчиной. Мускулы, накачанные за годы бандитского прошлого, стали дряблыми, но до тучности было ещё далеко. Он по-прежнему был грозен. Чёрные волосы были острижены коротко, обрамляя почти совершенный овал лица. Его правая рука заканчивалась обрубком, немного не доходя до запястья. Застёгивающийся на металлическую заклёпку кожаный нарукавник скрывал культю. Таверна была названа в честь него – «Однорукий». Тёмные глаза Малари следили за Сайдрой и её спутником, пока они спускались по лестнице, слова здесь были излишни. Он позвал одного из слуг разливать напитки вместо него, и жестом пригласил гостей в свой крошечный опрятный и аккуратный офис, так, как приглашал когда-то своих товарищей по оружию.

 Малари непринуждённо опустил на кресло своё бренное тело и предложил гостям сесть. Они остались стоять.

 -Так что случилось с твоим бардом, Сайдра?

 -Проклятие смерти, у него осталось всего несколько часов.

 Глаза Малари расширились. Его пальцы обхватили металлическую заклёпку, как если бы пальцы обычного человека начали постукивать по столу.

 -А почему ко мне пришли?

 -А куда бы ты пошёл в Селевине за смертельным проклятием?

 -За такими вещами я не хожу. Проклинатели приносят несчастья, тебе это известно, Сайдра.

 Она уселась напротив него, вытянув руки поверх своих ног. Гэннон остался стоять позади неё, как охранник.

 -Ты оплатил тот роскошный дом на холмах вовсе не деньгами, вырученными от этого крошечного постоялого двора. В Селевине ты тот человек, к которому идут за информацией, за ценой. Скажи то, что мне нужно, Малари. Сделай это ради дружбы, или ради денег – мне безразлично.

 -Если я на самом деле тот, кем ты меня считаешь, и если я обладаю нужной тебе информацией, насколько ценными для тебя являются эти сведения?

 Глаза Сайдры сузились, словно от боли.

 -Не ради дружбы, значит, ради денег.

 -Дружбу не потратить холодной зимней ночью.

 -Думаю, тебя бы удивило, насколько полезной может быть дружба, Малари.

 Не дожидаясь, пока с его лица сойдёт озадаченный взгляд, она бросила на стол кожаный кошелёк.

 -Золото, Малари, двадцать пять монет.

 -И? - спросил он.

 Сайдра заколебалась.

 -Ты бы так же играл словами, если бы речь шла о жизни твоего друга?

 Сайдра дважды двинула кулаком по столу – жёстко, болезненно – но это помогло совладать с гневом. Помогло удержаться от того, чтобы выхватить клинок и перерезать ему глотку. Её голос прозвучал низко и нежно, шёпотом стали сквозь шёлковую ткань.

 -Эта плата втрое больше обычной.

 -Это рынок, на котором спрос превышает предложение. Предложение и спрос.

 -Конец нашей дружбе, Малари.

 -Я в курсе.

 -Если Майлон погибнет из-за этой отсрочки, я тебя прикончу.

 -Ты попытаешься.

 Сайдра выпрямилась над ним. Внезапно Малари оказался прямо перед шестью дюймами стали. Клинок касался его глотки неощутимо, без крови… пока что. Он не пытался пошевелиться, хотя у него самого было припрятано несколько ножей. Он знал, что лучше даже не пытаться.

 Слова Сайдры прозвучали спокойно и продуманно, мягко и зло.

 -Ты стал слабым, Малари. В минувшие дни мне бы ни за что не застать тебя врасплох настолько, чтобы ты даже не успел обнажить свой клинок. Я прикончу тебя, если захочу.

 Он не ответил, но почувствовал, как клинок прижался плотнее, когда он сглотнул.

 -Ты уплатила справедливую цену. Тот, кого ты ищешь – его светлость Бардольф. Я видел, как один из слуг Бардольфа разговаривал с твоим бардом этим вечером. Бардольф достаточно могущественен, чтобы сотворить подобное заклинание.

 Гэннон чертыхнулся.

 -Когда мы работали на герцога Хайдона, я испытал магию Бардольфа. Я думал, её недостаточно, чтобы подтвердить необходимость обучения на травника. Но на проклинателя! Ему очень даже подходит.

 Сайдра кивнула. Воин из Бардольфа был никудышный. Однажды Сайдра сломала ему руку, когда он напал на неё. Ни она, ни сам Бардольф ни разу не упомянули об инциденте герцогу Хайдону.

 -Он любимый сын герцога Хайдона, ублюдок он или нет. Мы не можем прикончить его после того, как он вылечит Майлона. Я не рискну всем, над чем мы так долго работали, ради одного акта возмездия. Если Майлон погибнет, это всё меняет. Но наша подлинная цель - спасение барда, а не отмщение.

Василий Осипович Ключевский

 -Согласен. Мы спасаем министреля. Если же случится так, что проклинатель погибнет, - что ж, это дополнительный бонус.

А. Л. Ордин-Нащокин

 Сайдра улыбнулась:

 -Несчастья ведь и с сыновьями герцогов случаются.

А. Л. Ордин-Нащокин.

 Она нагнулась ближе к лицу Малари.

Литография с портрета работы неизвестного мастера. XVII в.

 -Скажи мне, где он.

 -Тебе нужно больше информации от меня, Сайдра? Я бизнесмен.



 -Ты дурак, - встрял Гэннон.

 Лезвие погрузилось чуть глубже в шею Малари. Кровь заструилась по его горлу. Сайдра была безмолвна.

Из ряда сотрудников царя Алексея резкой фигурой выступает самый замечательный из московских государственных людей XVII в. Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин.

 Владелец постоялого двора затаил дыхание.

 -Только ради тебя, Сайдра. У Бардольфа дом на Шёлковой улице.

Московский государственный человек XVII в. Самое это выражение может показаться злоупотреблением современной политической терминологией. Государственный человек – ведь это значит развитой политический ум, способный наблюдать, понимать и направлять общественные движения, с самостоятельным взглядом на вопросы времени, разработанной программой действия, наконец, известным простором для политической деятельности – целый ряд условий, присутствия которых мы совсем не привыкли предполагать в старом Московском государстве.

 Он уставился в её глаза и разглядел в них смерть.

 -Забери деньги, Сайдра. Я предоставляю эту информацию бесплатно.

Да, до XVII в. этих условий, действительно, не заметно в государстве московских самодержцев, и трудно искать государственных людей при их дворе. Ход государственных дел тогда направлялся заведенным порядком да государевой волей. Личный ум прятался за порядком, лицо служило только орудием государевой воли; но и порядок и самая эта воля подчинялись еще сильнейшему влиянию обычая, предания. В XVII в., однако, московская государственная жизнь начала прокладывать себе иные пути. Старый обычай, заведенный порядок пошатнулись; начался сильный спрос на ум, на личные силы, а воля царя Алексея Михайловича для общего блага готова была подчиниться всякому сильному и благонамеренному уму.

 Она улыбнулась на это.

Царь Алексей, сказал я, создал в русском обществе XVII в. преобразовательное настроение. Первое место в ряду государственных дельцов, захваченных таким настроением, бесспорно принадлежит самому блестящему из сотрудников царя Алексея, наиболее энергическому провозвестнику преобразовательных стремлений его времени, боярину Афанасию Лаврентьевичу Ордин-Нащокину. Этот делец вдвойне любопытен для нас, потому что вел двойную подготовку реформы Петра Великого.

 -Не выйдет, Малари. Если это был дар, то оковы дружбы ограничили бы меня. А так – это просто деньги, и я ничего тебе не должна.

Во-первых, никто из московских государственных дельцов XVII в. не высказал столько, как он, преобразовательных идей и планов, которые после осуществил Петр. Потом, Ордин-Нащокину пришлось не только действовать по-новому, но и самому создавать обстановку своей деятельности. По происхождению своему он не принадлежал к тому обществу, среди которого ему привелось действовать. Привилегированным питомником политических дельцов в Московском государстве служило старое родовитое боярство, пренебрежительно смотревшее на массу провинциального дворянства. Ордин-Нащокин был едва ли не первым провинциальным дворянином, проложившим себе дорогу в круг этой спесивой знати, а за ним уже потянулась вереница его провинциальной братии, скоро разбившей плотные ряды боярской аристократии.

 Он пытался не сглотнуть, острие ножа всё ещё было прижато.

Афанасий Лаврентьевич был сын очень скромного псковского помещика. В Псковском и в ближнем Торопецком уездах ютилось целое фамильное гнездо Нащокиных, которое шло от одного видного служилого человека при Московском дворе XVI в. Из этого гнезда, захудавшего после своего родоначальника, вышел и наш Афанасий Лаврентьевич. Он стал известен еще при царе Михаиле: его не раз назначали в посольские комиссии для размежевания границ со Швецией. В начале Алексеева царствования Ордин-Нащокин уже считался на родине видным дельцом и усердным слугой московского правительства. Вот почему во время псковского бунта 1650 г. мятежники намеревались убить его. При усмирении этого бунта московскими полками Ордин-Нащокин показал много усердия и уменья. С тех пор он пошел в гору.

 -Мне бы не хотелось, чтобы ты продал эту информацию кому-нибудь ещё.

 Малари говорил с трудом:

Когда в 1654 г. открылась война с Польшей, ему поручен был чрезвычайно трудный пост: с малыми военными силами он должен был сторожить московскую границу со стороны Литвы и Ливонии. Он отлично исполнил возложенное на него поручение. В 1656 г. началась война со Швецией, и сам царь двинулся в поход под Ригу. Когда московские войска взяли один из ливонских городов на Двине, Кокенгаузен (старинный русский Кукейнос, когда-то принадлежавший полоцким князьям), Нащокин был назначен воеводой этого и других новозавоеванных городов. На этой должности Ордин-Нащокин делает очень важные военные и дипломатические дела: сторожит границу, завоевывает ливонские городки, ведет переписку с польскими властями; ни одно важное дипломатическое дело не делается без его участия. В 1658 г. его усилиями заключено было Валиесарское перемирие со Швецией, условия которого превзошли ожидания самого царя Алексея. В 1665 г. Ордин-Нащокин сидел воеводой в родном своем Пскове. Наконец, он сослужил самую важную и тяжелую службу московскому правительству: после утомительных восьмимесячных переговоров с польскими уполномоченными он заключил в январе 1667 г. в Андрусове перемирие с Польшей, положившее конец опустошительной для обеих сторон тринадцатилетней войне. В этих переговорах Нащокин показал много дипломатической сообразительности и уменья ладить с иноземцами. Он вытягал у поляков не только Смоленскую и Северскую землю и Восточную Малороссию, но и из Западной – Киев с округом. Заключение Андрусовского перемирия поставило Афанасия очень высоко в московском правительстве, составило ему громкую дипломатическую известность. Делая все эти дела, Нащокин быстро поднимался по чиновной лестнице. Городовой дворянин по отечеству, по происхождению, по заключении упомянутого перемирия, он был пожалован в бояре и назначен главным управителем Посольского приказа с громким титулом «царской большой печати и государственных великих посольских дел сберегателя», т. е. стал государственным канцлером.

 -Слово даю, что не буду.

 -Твоё слово ничего не значит. Гэннон, будь так добр.

Такова была служебная карьера Нащокина. Его родина имела некоторое значение в его судьбе. Псковский край, пограничный с Ливонией, издавна был в тесных сношениях с соседними немцами и шведами. Раннее знакомство с иноземцами и частые сношения с ними давали Нащокину возможность внимательно наблюдать и изучить ближайшие к России страны Западной Европы. Это облегчалось еще тем, что в молодости Ордин-Нащокину как-то посчастливилось получить хорошее образование: он знал, говорили, математику, языки латинский и немецкий. Служебные обстоятельства заставили его познакомиться и с польским языком. Так он рано и основательно подготовился к роли дельца в сношениях Московского государства с европейским Западом. Его товарищи по службе говорили о нем, что он «знает немецкое дело и немецкие обычаи знает же». Внимательное наблюдение над иноземными порядками и привычка сравнивать их с отечественными сделали Нащокина ревностным поклонником Западной Европы и жестоким критиком отечественного быта. Так он отрешился от национальной замкнутости и исключительности и выработал свое особое политическое мышление: он первый провозгласил у нас правило, что «доброму не стыдно навыкать и со стороны, у чужих, даже у своих врагов».

 -С превеликим удовольствием.

 Чародей улыбнулся. Эта улыбка была наполнена каким-то пугающим предчувствием.

После него остался ряд бумаг, служебных донесений, записок или докладов царю по разным политическим вопросам. Это очень любопытные документы для характеристики как самого Нащокина, так и преобразовательного движения его времени. Видно, что автор – говорун и бойкое перо. Недаром даже враги признавали, что Афанасий умел «слагательно», складно писать. У него было и другое, еще более редкое качество – тонкий, цепкий и емкий ум, умевший быстро схватывать данное положение и комбинировать по-своему условия минуты. Это был мастер своеобразных и неожиданных политических построений. С ним было трудно спорить. Вдумчивый и находчивый, он иногда выводил из терпения иноземных дипломатов, с которыми вел переговоры, и они ему же пеняли за трудность иметь с ним дело. Не пропустит ни малейшего промаха, никакой непоследовательности в дипломатической диалектике, сейчас подденет и поставит в тупик оплошного или близорукого противника, отравит ему чистые намерения, самим же им внушенные, за что однажды пеняли ему польские комиссары, с ним переговаривавшиеся. Такое направление ума совмещалось у него с неугомонной совестью, с привычкой колоть глаза людям их несообразительностью. Ворчать за правду и здравый рассудок он считал своим долгом и даже находил в том большое удовольствие. В его письмах и докладах царю всего резче звучит одна нота: все они полны немолчных и часто очень желчных жалоб на московских людей и московские порядки.

 Сайдра отступила от мужчины, быстро и осторожно.

 -Прошу, Сайдра. Я не скажу. Клянусь тебе.

Ордин-Нащокин вечно на все ропщет, всем недоволен: правительственными учреждениями и приказными обычаями, военным устройством, нравами и понятиями общества. Его симпатии и антипатии, мало разделяемые другими, создавали ему неловкое, двусмысленное положение в московском обществе. Привязанность его к западноевропейским порядкам и порицание своих нравились иноземцам, с ним сближавшимся, которые снисходительно признавали в нем «неглупого подражателя» своих обычаев. Но это же самое наделало ему множество врагов между своими и давало повод его московским недоброхотам смеяться над ним, называть его «иноземцем».

 Гэннон выполнил широкий взмах, вскинув руки к потолку, и опустил их вниз в быстром хлопке, направленным на мужчину.

Двусмысленность его положения еще усиливалась его происхождением и характером. Свои и чужие признавали в нем человека острого ума, с которым он пойдет далеко. Этим он задевал много встречных самолюбий, и тем более что он шел не обычной дорогой, к какой предназначен был происхождением, а жесткий и несколько задорный нрав его не смягчал этих столкновений.

 На месте, где сидел Малари, расположился огромный чёрный кот без одной передней лапы. Он мяукнул, затем замолчал. Сайдра ни разу не видела испуга на кошачьем лице, до этого момента.

 -Это долговременная смена обличья, Малари, пока я не сниму её.

Нащокин был чужой среди московского служебного мира и как политический новик должен был с бою брать свое служебное положение, чувствуя, что каждый его шаг вперед увеличивает число его врагов, особенно среди московской боярской знати. Таким положением выработалась его своеобразная манера держаться среди враждебного ему общества. Он знал, что его единственная опора – царь, не любивший надменности, и, стараясь обеспечить себе эту опору, Нащокин прикрывался перед царем от своих недругов видом загнанного скромника, смирением до самоуничижения. Он невысоко ценит свою службишку, но не выше ставит и службу своих знатных врагов и всюду горько на них жалуется. «Перед всеми людьми, – пишет он царю, – за твое государево дело никто так не возненавижен, как я». Он называет себя «облихованным и ненавидимым человеченком, не имеющим, где приклонить грешную голову». При всяком затруднении или столкновении с влиятельными недругами он просит царя отставить его от службы, как неудобного и неумелого слугу, от которого может только пострадать государственный интерес. «Государево дело ненавидят ради меня, холопа твоего», – пишет он царю и просит «откинуть от дела своего омерзелого холопа».

 Гэннон опустился на колени, глядя в глаза коту:

Въезд римского посланника в Москву 23 мая 1661 г.

 -Это почти как проклятье, но не совсем.



 Большой кот уставился на него изумлёнными глазами.

 -Пошли, у нас мало времени, - позвала Сайдра.

Но Афанасий знал себе цену, и про его скромность можно было сказать, что это – напускное смирение паче гордости, которое не мешало ему считать себя прямо человеком не от мира сего: «Если бы я от мира был, мир своего любил бы», – писал он царю, жалуясь на общее к себе недоброжелательство. Думным людям противно слушать его донесения и советы, потому что «они не видят стези правды и сердце их одебелело завистью». Злая ирония звучит в его словах, когда он пишет царю о правительственном превосходстве боярской знати сравнительно со своей худородной особой. «Думным людям никому не надобен я, не надобны такие великие государственные дела… У таких дел пристойно быть из ближних бояр: и роды великие, и друзей много, во всем пространный смысл иметь и жить умеют; отдаю тебе, великому государю, мое крестное целование, за собою держать не смею по недостатку умишка моего».

 Прошло не мало драгоценных минут до того, как они оказались на аллее, вливающейся в Шёлковую улицу. Они находились в элитном районе города. Было хорошо известно, что Бардольф является любимым сыном герцога, и величественный дом это подчёркивал. Богатеи могут позволить себе магическую стражу, вещи, которые не тронет обычная сталь. Длинный меч Сайдры как раз таким и был. А вот короткий меч – нет.

 Сайдра расстегнула застёжки на рукоятке, и короткий меч прыгнул ей в руку, выталкиваемый собственным воодушевлением.

Царь долго и настойчиво поддерживал своенравного и запальчивого дельца, терпеливо выносил его скучные жалобы и попреки, уверял его, что ему нечего бояться, что его никому не выдадут, грозил его недругам великими опалами за вражду с Афанасием и предоставлял ему значительный простор для деятельности. Благодаря этому Ордин-Нащокин получил возможность не только обнаружить свои административные и дипломатические таланты, но и выработать, даже частью осуществить, свои политические планы. В письмах своих к царю он больше порицает существующее или полемизирует с противниками, чем излагает свою программу. Однако в его бумагах можно набрать значительный запас идей и проектов, которые при надлежащей практической разработке могли стать и стали надолго руководящими началами внутренней и внешней политики.

 -Свободен.

Здание приказов.

 Оставаясь неподвижным, меч создал впечатление кошачьего потягивания.

Деталь гравюры «Москва» Пикаря. 1710 г.

 -Сегодня вечером для тебя может найтись дело.



 -Назови меня, - прошипел меч.

Первая идея, на которой упорно стоит Нащокин, заключалась в том, чтобы во всем брать образец с Запада, все делать «с примеру сторонних чужих земель». Это исходная точка его преобразовательных планов; но не все нужно брать без разбора у чужих. «Какое нам дело до иноземных обычаев, – говаривал он, – их платье не по нас, а наше не по них». Это был один из немногих западников, подумавших о том, что можно и чего не нужно заимствовать, искавших соглашения общеевропейской культуры с национальной самобытностью.

 -Ты, проливавший кровь, когда мир был юн. Ты, разящий в руках короля. Ты, пронизывающий души и отнимающий жизни героев. Ты, жаждущий крови и прокладывающий свой путь сквозь стан врага. Я называю тебя своим, я нарекаю тебя Пиявкой.

Потом Нащокин не мог помириться с духом и привычками московской администрации, деятельность которой неумеренно руководилась личными счетами и отношениями, а не интересом государственного дела, порученного тому или другому дельцу. «У нас, – пишет он, – любят дело или ненавидят его, смотря не по делу, а по человеку, который его делает: меня не любят, а потому и делом моим пренебрегают». Когда царь выражал Нащокину неудовольствие за его нелады с тем или другим знатным завистником, Афанасий отвечал, что личной вражды у него нет, но «о государеве деле сердце болит и молчать не дает, когда в государеве деле вижу чье нераденье». Итак, дело в деле, а не в лицах – вот второе правило, которым руководился Нащокин.

 Какое бы имя не брал себе меч, легенда всегда заканчивалась гибелью его владельца, сражённого жадным до крови лезвием.

Главным его поприщем была дипломатия, и это был дипломат первой величины, по признанию современников, даже иностранцев; по крайней мере, он едва ли не первый из русских государственных людей заставил иностранцев уважать себя. Англичанин Коллинс, врач царя Алексея, прямо называет Нащокина великим политиком, который не уступит ни одному из европейских министров. Зато и он уважал свое дело. Дипломатия составляет, по его мнению, главную функцию государственного управления, и только достойные люди могут браться за такое дело. «На государственные дела, – писал он, – подобает мысленные очеса устремлять беспорочным и избранным людям к расширению государства со всех сторон, а это есть дело одного Посольского приказа».

 -Я Пиявка, Пиявка. Я кровопийца, - ликовал меч. Голос меча упал до шёпота, - Накорми меня.

У Нащокина были свои дипломатические планы, своеобразные взгляды на задачи внешней московской политики. Ему пришлось действовать в ту минуту, когда ребром были поставлены самые щекотливые вопросы, питавшие непримиримую вражду Московского государства с Польшей и Швецией, вопросы о Малороссии, Балтийском береге. Обстоятельства поставили Нащокина в самый водоворот сношений и столкновений, вызванных этими вопросами. Но у него не закружилась голова в этом водовороте: в запутанных делах он умел отделить важное от шумного, привлекательное от полезного, мечты от достижимого. Он видел, что в тогдашнем положении и при наличных средствах Московского государства для него неразрешим в полном объеме вопрос малороссийский, т. е. вопрос о воссоединении Юго-Западной Руси с Великороссией. Вот почему он склонялся к миру и даже к тесному союзу с Польшей, и хотя хорошо знал, как он выражался, «зело шаткий, бездушный и непостоянный польский народ», но от союза с ним ждал разнообразных выгод.

 Сайдра прижала сталь к обнажённому предплечью. Она ощущала меч плотью, словно обычную сталь. Гэннон заверил её, что, пробудившись когда-то, меч высвободил ауру зла.

 -Кормись аккуратней, Пиявка, у нас ещё много дел.

Между прочим, чаял он, турецкие христиане, молдаване и волохи, прослышав про этот союз, отложатся от турок. И тогда все дети Восточной церкви, обитающие от самого Дуная вплоть до пределов Великой России и ныне разъединяемые враждебной Польшей, сольются в многочисленный христианский народ, покровительствуемый православным царем Московским, и сами собою прекратятся шведские козни, возможные только при русско-польской распре. В 1667 г. польским послам, приехавшим в Москву для подтверждения Андрусовского договора, Нащокин в одушевленной речи развивал свои мечты о том, какой великой славой покрылись бы все славянские народы и какие великие предприятия увенчались бы успехом, если бы племена, населяющие наши государства и почти все говорящие по-славянски от Адриатического до Немецкого моря и до Северного океана, соединились, и какая слава ожидает оба государства в будущем, когда они, стоя во главе славянских народов, соединятся под одною державою.

 Всегда существовала вероятность того, что Пиявка убьёт её, взяв слишком много крови. Такое раньше случалось с другими, великими героями. Но меч лишь слегка ударил её по руке. Кровь потекла по ней острым болезненным потоком.

Хлопоча о тесном союзе с вековым врагом и даже мечтая о династическом соединении с Польшей под властью московского царя или его сына, Нащокин производил чрезвычайно крутой поворот во внешней московской политике. Он имел свои соображения, оправдывавшие такую перемену в ходе дел. Малороссийский вопрос в его глазах был пока делом второстепенным. «Если, – писал он, – черкасы (казаки) изменяют, то стоят ли они того, чтобы стоять за них?» Действительно, с присоединением Восточной Малороссии главный узел этого вопроса развязывался, Польша переставала быть опасной для Москвы, твердо ставшей на Верхнем и Среднем Днепре. Притом нельзя было навсегда удержать временно уступленный Киев и присоединить Западную Малороссию, не совершив международной неправды, не нарушив Андрусовского перемирия. А Нащокин был одним из редких дипломатов, обладающих дипломатической совестливостью, качеством, с которым и тогда неохотно мирилась дипломатия.

 -Жертва принесена, сделка заключена, - промолвил меч.

 Сайдра проигнорировала порез. Он заживёт почти сразу, присоединившись к дюжине других мелких белых шрамов, опутывающих её кисти и руки. Она не заботилась о том, чтобы почистить лезвие. Вся кровь впиталась досуха. Меч и в самом деле кормился ей.

Он ничего не хотел делать без правды: «Лучше воистину принять злому животу моему конец и вовеки свободну быть, нежели противно правды делати». Поэтому, когда гетман Дорошенко с Западной Малороссией, отложившись от Польши, поддался турецкому султану, а потом изъявил согласие стать под высокую руку царя Московского, Нащокин на запрос из Москвы, можно ли принять Дорошенка в подданство, отвечал решительным протестом против такого нарушения договоров. Он выразил даже негодование, что к нему обращаются с такими некорректными запросами. По его мнению, дело надобно было повести так, чтобы сами поляки, разумно взвесив свои и московские интересы, для упрочения русско-польского союза против басурман и для успокоения Украйны добровольно уступили Москве и Киев, и даже всю Западную Малороссию, «а нагло писать о том в Польшу невозможно». Еще до перемирия в Андрусове Нащокин убеждал царя, что с польским королем «надобно мириться в меру», на умеренных условиях, чтобы поляки не искали потом первого случая отомстить: «Взять Полоцк да Витебск, а если поляки заупрямятся, то и этих городов не надобно».

 Гэннон шагнул ближе, и меч дёрнулся в его сторону.

В докладе о необходимости тесного союза с Польшей у Нащокина вырвался даже неосторожный намек на возможность отступиться и от всей Малороссии, а не от Западной только, ради упрочения союза. Но царь горячо восстал против такого малодушия своего любимца и очень энергично выразил свое негодование. «Эту статью, – отвечал ему царь, – отложили и велели выкинуть, потому что непристойна, да и для того что обрели в ней полтора ума, один твердый разум да половину второго, колеблемого ветром. Собаке недостойно есть и одного куска хлеба православного (полякам не подобает владеть и Западной Малороссией): только то не по нашей воле, а за грехи учинится. Если же оба куска святого хлеба достанутся собаке – ох, какое оправдание приимет допустивший это? Будет ему воздаянием преисподний ад, прелютый огонь и немилосердные муки. Человече! иди с миром царским средним путем, как начал, так и кончай, не уклоняйся ни направо, ни налево; Господь с тобою!» И упрямый человек сдался на набожный вздох своего государя, которого порой прямо не слушался, крепко ухватился и за другой кусок православного хлеба, вытягав у поляков в Андрусове вместе с Восточной Малороссией еще Киев из Западной.

 Сайдра взяла меч двумя руками:

Помыслы о соединении всех славян под дружным руководительством Москвы и Польши были политической идиллией Нащокина. Как практического дельца, его больше занимали интересы более делового свойства. Его дипломатический взгляд обращался во все стороны, всюду внимательно высматривая или заботливо подготовляя новые прибыли для казны и народа. Он старался устроить торговые сношения с Персией и Средней Азией, Хивой и Бухарой, снаряжал посольство в Индию, смотрел и на Дальний Восток, на Китай, помышляя об устройстве казацкой колонизации Поамурья. Но в этих поисках на первом плане, разумеется, оставалась в его глазах ближайшая западная сторона, Балтийское море.

 -Спокойней.

 -Я не боюсь тебя, ножик, - сказал чародей.

Руководясь народнохозяйственными соображениями не меньше, чем национально-политическими, он понимал торгово-промышленное и культурное значение этого моря для России, и потому его внимание было усиленно обращено на Швецию, именно на Ливонию, которую, по его мнению, следовало добыть во что бы ни стало. От этого приобретения он ждал громадной пользы для русской промышленности и казны царя. Увлекаемый идеями своего дельца, царь Алексей смотрел в ту же сторону, хлопотал о возвращении бывших русских владений, приобретении «морских пристанищ» – гаваней Нарвы, Иван-города, Орешка и всего течения реки Невы со шведской крепостцой Канцами (Ниеншанц), где позднее возник Петербург. Но Нащокин и здесь шире смотрел на дело. Он доказывал, что из-за мелочей не следует выпускать из виду главной цели, что Нарва, Орешек – все это неважные пункты. Нужно пробраться прямо к морю, приобрести Ригу, пристань которой открывает ближайший прямой путь в Западную Европу. Составить коалицию против Швеции, чтобы отнять у нее Ливонию, – это была заветная мысль Нащокина, составлявшая душу его дипломатического плана. Для этого он хлопотал о мире с ханом Крымским, о тесном союзе с Польшей, жертвуя Западной Малороссией. Эта мысль не увенчалась успехом; но Петр Великий целиком унаследовал эти помыслы отцова министра.

 -Нет страха, - захныкал меч, - Нет веселья.

План Москвы 1661–1662 гг.

 Меч повернулся в руках Сайдры, будто что-то высматривая:

Из книги «Рисунки к путешествию Мейберга»



 -А где бард? Бард боялся Пиявку. Ба-а-ард? – позвал меч нараспев, - Ба-а-ард!

Впрочем, политический кругозор Нащокина не ограничивался вопросами внешней политики. Нащокин по-своему смотрел и на порядок внутреннего управления в Московском государстве: он был недоволен как устройством, так и ходом этого управления. Он восставал против излишней регламентации, господствовавшей в московском управлении. Здесь все держалось на самой стеснительной опеке высших центральных учреждений над подчиненными исполнителями: исполнительные органы были слепыми орудиями данных им сверху наказов. Нащокин требовал известного простора для исполнителей. «Не во всем дожидаться государева указа, – писал он, – везде надобно воеводское рассмотрение», т. е. действие по собственному соображению уполномоченного. Он указывал на пример Запада, где во главе войска ставится знающий полководец, сам рассылающий указы подчиненным начальникам, а не требующий на всякую мелочь указа из столицы. «Где глаз видит и ухо слышит, тут и надо промысл держать неотложно», – писал он.

 -Тише, Пиявка.

 Временами казалось, что меч всегда на чеку. Он выскакивал из ножен, готовый действовать. Иногда меч прикидывался, что спал, пока его не разбудили. Сайдре было любопытно, что же снится кровавому клинку. Она сомневалась, что ей понравится ответ, да впрочем, Пиявка всё равно бы солгал ей. Кровавые клинки были отъявленными лжецами.

Но, требуя самостоятельности для исполнителей, он возлагает на них и большую ответственность. Не по указу, не по обычаю и рутине, а по соображению обстоятельств минуты должна действовать администрация. Такую деятельность, основанную на личной сообразительности дельца, Нащокин называет «промыслом». Грубая сила мало значит. «Лучше всякой силы промысл. Дело в промысле, а не в том, что людей много; и много людей, да промышленника нет, так ничего не выйдет; вот швед всех соседних государей безлюднее, а промыслом над всеми верх берет; у него никто не смеет отнять воли у промышленника; половину рати продать да промышленника купить – и то будет выгоднее». Наконец, в административной деятельности Нащокина замечаем черту, которая всего более подкупает нас в его пользу. Это – при взыскательности и исполнительности – беспримерная в московском управлении внимательность к подчиненным, участие сердца, чувства человечности в отношении к управляемым, стремление щадить их силы, ставить их в такое положение, в котором они с наименьшей затратой усилий могли бы принести наиболее пользы государству.