Мой бюджет состоял из моей стипендии и, хотя она и была больше чем у большинства студентов того времени, которые получали стипендию в сорок рублей (повышенная — сорок пять), в то время, как на нашем радиофизическом факультете обычная стипендия была пятьдесят пять рублей, а я, к тому же, получал повышенную стипендию — аж в шестьдесят три рубля на начальных курсах, а на старших курсах — аж шестьдесят восемь, тем не менее, я не мог себе позволить покупать все продукты на чёрном рынке. В силу практического отсутствия мяса в советских магазинах с парадного входа и отсутствия у меня блата среди тогдашней «элиты» — мясников и им подобных «товарищей» для покупки продуктов питания через «чёрный ход» — я два-три раза в месяц делал закупки мяса, подсолнечного масла и всего необходимого для варки борща на Благовещенском рынке славного города Харькова. Эти торгово-денежные операции наносили довольно серьёзный ущерб моему финансовому состоянию. Так или иначе, «социалистическое» планирование бюджета приносило свои «плоды» — я никогда не оказывался на «мели».

Безусловно, мои родители могли бы высылать мне деньги, но это было неприемлемо для меня самого. Я считал себя взрослым человеком, мужчиной и был убеждён, что не родители должны мне помогать, а я им. И хотя в то время я не мог помогать им деньгами, но и не собирался «сидеть у них на шее». Чтобы заработать немного денег, я после первого курса отправился в студенческий стройотряд. Когда я решил уйти из общежития на квартиру, я хотел пойти работать на полставки на кафедру, и только после довольно напряжённых дебатов с родителями, особенно с мамой, я согласился не делать этого, и с тем, чтобы они присылали мне деньги на квартиру, сначала 25 руб., а позже 30 руб. Это был большой компромисс для меня, что может подтвердить любой, кто хоть немного знал меня. Позже, если мне нужны были деньги, я подрабатывал, сначала используя свои навыки работы с деревом, металлом, а потом и лечением.

4. Жизнь — хороший учитель

Большинство моих пациентов в мои студенческие годы за лечение мне не платили. Особенно в начале моей лечебной практики. Моими пациентами становились мои знакомые, знакомые знакомых и родственники оных. Обычно, стоило мне начать работать с кем-то из семьи, как практически все остальные оной обычно обращались ко мне со своими проблемами тоже. Мне всегда было неловко говорить о деньгах, я думал, что человек сам должен предложить столько, сколько он в состоянии заплатить. Я думал, что каждый прекрасно понимает ценность спасённой жизни или возвращённого здоровья и должен сам оценить сделанное мною и отблагодарить по своим возможностям максимально. Я так думал, и это было бы правильн2о, если бы люди эволюционно доросли до такого уровня сознания, но… к сожалению, подобных людей почти не было. Те немногие, кто понимал это, и составляли контингент тех, кто мне платил за мою работу. И хотя мне было порой и обидно от того, как вели себя люди после того, как получали от меня что хотели, для меня всегда вопрос об оплате моего лечения был тяжёлым. Мне было просто неловко спрашивать о деньгах.

Но, что интересно, люди, которые мне не заплатили и копейки, были наиболее привередливыми. Когда им было нужно что-нибудь от меня, то их не волновало — уставший я или нет, или ел я что-нибудь в тот день или нет, есть ли у меня время или нет. Им было нужно — и это было для них самое главное. Ничто другое их просто не интересовало и не волновало, а мне неловко было им отказать. Однако, в один прекрасный день, именно подобный эгоизм помог мне. По просьбе одной преподавательницы из университета, которую я знал по своим делам в Студенческом клубе, я приехал к ней домой. У её сына была высокая температура и довольно сильные боли от камней в жёлчном пузыре. Я раздробил камень до мелкого песка, затем расширил жёлчные протоки и вывел всю эту массу в двенадцатиперстную кишку. Молодой человек почувствовал, как что-то горячее потекло в кишечник. У него ещё несколько дней после этого продержалась температура по причине царапин, волей-неволей возникших из-за того, что песок, возникший после дробления жёлчного камня, всё-таки имел острые края и при своём движении через жёлчные протоки поцарапал их стенки.

Так вот, в тот день я был очень сильно утомлён — много занятий, мои эксперименты, лечение и т. д. Эксперименты и лечение вначале забирали очень много сил, после них я чувствовал себя выжатым, как лимон, хотя всегда довольно легко переносил большие физические нагрузки. И это — не для красного словца, я всегда был выносливым и отличался «завидным» упрямством, о чём многие знали, и лучше всех — мои родные. С детства я не подозревал того, что обладаю необычной выносливостью. И обнаружил я наличие у себя необычной выносливости совершенно случайно. Точнее, обнаружил мой отец. А дело было так. Один сосед-старичок по Кисловодску как-то подарил мне пару трёхкилограммовых гантелей. Они пролежали несколько лет без дела, пока как-то летом, когда делать было нечего, я не наткнулся на них и не решил заняться физическими упражнениями для укрепления своего тела и духа. Как говорят, Бог (в чём я лично сильно сомневаюсь) меня силой не обидел, как и большинство мужчин в роду Левашовых, но специально упражнения для физического развития я никогда не делал. И вот я решил наверстать упущенное во время своих летних каникул.

— И ты.

Благо для этого от меня не требовалось особых «жертв». Я взял эти трёхкилограммовые гантели и стал выполнять с ними несколько упражнений, одно из которых заключалось в поднятии гантелей от пояса до плеч и далее вверх до полного распрямления рук. В первый день я выполнил каждое упражнение по сто раз без перерыва, на второй — по двести раз и так далее. На десятый день я выполнял каждое упражнение по тысяче раз и примерно за то же самое время, что и в первый день. Короче, мне стало лень «махать» гантелями по тысяче раз и я решил обратиться к отцу, с просьбой найти для меня что-нибудь потяжелее. Когда я обратился к нему с этим вопросом, он объявил меня лжецом, сообщив мне, что сказанное мной полная фантазия, и подобное просто невозможно и при этом, попросил меня не говорить об этом никому, чтобы его не позорить.

— Мой наверху, заряжается, — говорит Пероун.

Меня его заявление сильно обидело, я вообще по характеру был очень обидчивый (по секрету скажу — так же, как и сейчас, только научился не показывать свою обидчивость). Причина подобной его реакции основывалась на том, что он был убеждён в том, что даже взрослый мужчина, постоянно занимающийся тяжёлым физическим трудом, не в состоянии поднять простой молоток в полкилограмма весом даже сто раз! А тут вдруг мальчишка заявляет о том, что он поднимает по тысяче раз без перерыва трёхкилограммовые гантели. Естественно, я на него обиделся и потребовал у него возможности доказать ему, что я ничего не придумывал. Надо отдать ему должное, он мне такую возможность предоставил, и я ему благодарен за это. Я посадил его на диван и с оскорблённой физиономией на его глазах проделал свои упражнения по тысяче раз. После чего он извинился передо мной — пацаном — за свою неправоту.

— Кончай свистеть, мудила, — отвечает Бакстер. — Вон он, я его вижу.

Действительно, сотовый Пероуна выглядывает из заднего кармана его джинсов.

Через много лет один мой знакомый в США в году 1997 или 1998, когда я рассказал ему эту историю с моим отцом, тоже заявил мне, что подобное невозможно. И что, если бы он не знал меня лично, то поставил бы деньги на кон, чтобы доказать ложность подобного заявления. Дело в том, что он был профессиональным тяжелоатлетом и мастером спорта СССР. И, как профессионал, считал подобное невозможным. Я попросил у него несколько дней, взял гантели по восемь фунтов (около четырёх килограммов) и где-то через две недели на его глазах поднял без перерыва эти гантели тысячу сто раз в течение получаса (общий вес составил 17,600 фунтов или порядка девяти тон).

— Да.

Сообщил я эту историю не для того, чтобы показать, какой я «могучий» и «сильный», а для того, чтобы показать, что я получил в наследство от своих предков весьма выносливое тело, что не является моей заслугой… Так вот, при всей своей выносливости, в тот памятный день я был вымотан до предела. Но, тем не менее, согласился приехать и заняться жёлчным камнем, о чём я уже писал. После этого я буквально валился с ног и только усилиями своей воли не позволял себе вырубиться тут же. Для этого я подошёл к окну и сделал вид, что любуюсь видами из окна. Мне очень не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, как я борюсь сам с собой. Но моё «созерцательное» наблюдение за «красотами» природы заднего двора многоквартирного дома было неожиданно прервано просьбой поработать и с самой хозяйкой квартиры. Отказаться я посчитал неудобным и, собрав всю свою волю, начал лечение. Первые несколько минут было невероятно тяжело, но в один момент что-то произошло, внутри меня как бы что-то переключилось, и мне стало очень легко. Измождение исчезло, появилась чёткость и ясность мысли, лечение стало идти легко.

— Положи его на пол и подтолкни ко мне.

Невольно напрашиваться мысль об открытии у меня «второго дыхания». Но это было нечто другое, произошёл своеобразный прорыв на другой качественный уровень моих возможностей. После этого мне стало очень легко и с моими исследованиями, и с лечением. Это не значит, что я не уставал, просто после этого «прорыва», я мог переносить уровень нагрузок на несколько порядков выше, чем до него и не быть таким уставшим. Потребительское отношение других ко мне только один раз в моей жизни привело к чему-то положительному для меня самого.

Чтобы его подбодрить, Бакстер наконец достает из кармана свое оружие. Насколько можно судить, это старомодный французский кухонный нож, с оранжевой деревянной ручкой и изогнутым матовым лезвием. Осторожно, стараясь не делать резких и быстрых движений, Пероун нагибается, кладет свой сотовый на пол и подталкивает к Бакстеру. Тот не поднимает телефон, вместо этого зовет:



— Эй, Найдж! Заходи. Собери-ка мобилы.

* * *

В дверях появляется парень с лошадиной физиономией и останавливается на пороге.



— Ух ты, ну и квартирка! — И, заметив Пероуна, добавляет: — О, вот и наш герой асфальта!

Пока его приятель собирает телефоны, Бакстер спрашивает:

Вообще-то весьма интересно наблюдать за реакцией людей на то, что и как ты делаешь. Если ты не поднимаешь вопроса о деньгах за свою работу сразу, считая, что человек должен сам поднять этот вопрос, многие люди делают вывод, что или для тебя лечение приносит «удовольствие», или это для тебя ничего не стоит, или ты дурак. Для меня самого подобный подход всегда казался, по крайней мере, странным. Неужели сочувствие человеку, желание помочь, избавить от мук и болезней и часто спасти жизнь и не ставить при этом деньги во главе вопроса, является признаком глупости или чего-нибудь ещё?! Безусловно, я получал моральное удовлетворение, радость, когда своим лечением помогал людям, возвращал им здоровье, жизнь. Особенно сильно это проявлялось, когда мне удавалось справиться с новой проблемой, найти более эффективный метод лечения уже известной для меня болезни и т. п.

— А как насчет дедули? Только не говори, что ему вы не купили телефон!

Когда что-то созидаешь и получается — всегда это приносит радость, аналогичное испытывает любой творческий человек, творец. Творцом может стать каждый, конечно, по-своему, если вкладывать в своё дело свою душу, преодолевать самого себя, достигая максимальной отдачи делу которое делаешь. Не важно, что ты делаешь — важно, как ты делаешь своё дело. Я не берусь говорить за всех, но лично я испытывал радость от сделанного мною практически всегда. В детстве я любил возиться с деревом и мальчишкой мастерил табуретки, стулья и т. д. Конечно, мои поделки не были «произведениями искусства, но, несмотря на это я получал радость оттого, что под моими руками шершавая доска «превращалась» во что-то полезное, приобретала гладкость человеческой кожи, красивые формы и т. д., когда, из чего-то бесформенного рождалось что-то, и ты был создателем этого «чуда».

Из теней в глубине комнаты выступает Грамматик; в руке у него — пустой бокал.

— У меня действительно нет телефона. А если бы был — я разбил бы его об твою пустую башку!

Конечно, очень скоро я начинал видеть недостатки сделанного мною «чуда». Но это было потом, а в момент завершения творения я чувствовал себя на «небесах». И чем труднее решаемая задача или проблема, тем больше радости доставляла мне подобная победа над собой. И пускай кто-то другой может или уже сделал подобное гораздо лучше меня. Это не имело для меня значения, а было важно преодолеть себя, достичь, а порой и преодолеть свой «потолок» возможного. Преодоление самого себя, создание чего-то, что ты сам считал невозможным — именно это давало мне радость и даже в некоторой степени, гордость за самого себя. Но подобное, к сожалению, не случается каждый день. Да и каждому свершенью предшествует тяжёлый труд, поиск оптимального решения поставленной задачи, вне зависимости оттого, что это — табуретка или восстановление озонового слоя планеты, например.

— Батя твой, что ли? — спрашивает Бакстер у Генри.

А когда ты один раз уже решил подобную задачу, после этого повторение того же становится рутиной, тяжёлым трудом. Это не значит, что я не получал радости оттого, что, к примеру, избавлял человека от хронической язвы после того, как я уже однажды сделал это для другого. Но если говорить откровенно — второй, третий и т. д. разы, решения одной и той же задачи не воспринимались так ярко, как в первый раз. Просто подобные свершения становились будничными и были ничем иным, как кропотливым трудом. Победы над собой и над проблемами, с которыми я сталкивался в своей работе, хотя и баловали меня довольно часто, но, тем не менее, не каждый день. А окружающая реальность, каждодневные заботы и проблемы окружали каждый миг. Так уж получилось, что меня окружали не только мои заботы и проблемы (которых тоже хватало), но и проблемы и заботы многих других людей. И часто проблемы других людей мог решить только я и таким образом, их проблемы становились моими.

Сейчас не время разбираться в родственных связях, и Генри отвечает: «Да» — ему кажется, что так будет лучше.

Однако он ошибся, страшно ошибся. Своей приплясывающей походкой Бакстер обходит Найджела и стремительно движется прямо к старику.

Некоторые могут сказать, подумаешь, большие дела — помахать ручками каждый может! Это зависит от того, как махать ручками, если просто, то тогда действительно не большая премудрость, а если «махать» ручками со смыслом — всё может оказаться не таким уж простым делом. Всё дело в том, что если «махать» руками правильно, то при каждом движении руки вдоль тела, в мозг поступает информация о состоянии внутренних органов и систем организма человека, мозг анализирует эту информацию и вырабатывает оптимальную стратегию и тактику решения проблемы, а затем производится воздействие. При следующем движении руки воспринимаются изменения, произошедшие после этого воздействия, как органы и системы организма отреагировали на это воздействие и какие качественные и количественные изменения произошли при этом. Мозг анализирует всё это и вносит соответствующие коррекции для следующего лечебного воздействия, для достижения оптимального результата.

— Ну надо же! — говорит он. — Такой приличный старый джентльмен — и так ругается!

Предчувствуя беду, Пероун бросается следом, но ухмыляющийся Найджел встает у него на пути. Генри успевает только выкрикнуть:

— Он тебе ничего не сделал!

Бакстер уже стоит перед стариком. Тео бросается вперед; и в этот миг кулак Бакстера взмывает в воздух, и слышится влажный треск кости — словно хрустнула зеленая ветка. Все Пероуны кричат — кто: «Нет!», кто просто: «А-а!» Однако худшие их опасения не сбылись: Бакстер ударил Грамматика другой рукой, не той, в которой держит нож. У старика подгибаются ноги, он падает; Тео мгновенно оказывается рядом, поддерживает его, помогает опуститься на колени, подхватывает из руки бокал. Медленно и беззвучно — он не застонет, не доставит врагу такого удовольствия — Грамматик закрывает лицо руками. Меж пальцев у него стекает кровь.

До сих пор Генри был как в тумане. Да, поражен, испуган — но как-то не всерьез. По своему обыкновению, он грезил наяву: мечтал о том, как вместе с Тео обезоружит Бакстера, о перцовых баллончиках, битах и ножах — и все это были чистые фантазии. Теперь же перед ним предстала истина во всей своей неприглядной наготе: Бакстер — человек, который ни на что не надеется и потому ничего не боится. Но это лишь общие слова, канва вышивки. А сложный узор образован симптомами его болезни — импульсивностью, неспособностью к самоконтролю, паранойей, резкими перепадами настроения, постоянным переходом от депрессии к взрывам ярости и обратно. Что-то из этого может сыграть Генри на руку, как сегодня утром. А может привести к катастрофе. Интеллектуального снижения пока не заметно — эмоциональные реакции и координация страдают первыми. Каждый, чье число CAG в толще таинственного гена четвертой хромосомы составляет значительно больше сорока, обречен пройти этим путем. Его будущее предопределено. Ни любовь, ни таблетки, ни изучение Библии, ни тюремное заключение не излечат Бакстера и не собьют его с курса. Судьба его, записанная в хрупких протеинах, нерушима, словно надпись, выбитая на камне или гравированная на закаленной стали.

Это — только со стороны стратегии и тактики правильного «махания» ручками. А что касается лёгкости этого «махания», можно только привести один пример последствия оного на человека, который делает подобное «махание» первый раз. Несколько лет позднее описываемых событий, один человек, мозг которого я перестроил для возможности осуществлять подобное «махание» (о качественной перестройке мозга будет сказано ниже), попробовал в первый раз в своей жизни раздробить камень в почке. Это воздействие продолжалось около пяти минут, после чего… взрослый, крепкий и здоровый мужчина проспал мёртвым сном тридцать часов кряду. После того, как он пробудился после этого сна, первое, что он сказал мне, когда позвонил: «Я не представляю себе того, как Вы можете делать подобное каждый день по много часов?!» Это — вкратце то, что можно сказать о «просто» махании руками.

Иоанн Грамматик стоит на коленях у дивана; Розалинд и Дейзи бросаются к нему. Тео беспомощно кладет руку на плечо деда. Генри не может подойти — путь ему по-прежнему преграждает Найджел. Бакстер, все еще с ножом в руке, делает шаг в сторону, дрожащей левой рукой стягивает шапку и расстегивает молнию на куртке, неуклюже закуривает. Топчется на месте, дергая молнию и косясь на хлопочущих вокруг старика женщин. Кажется, он не очень понимает, что делать дальше.

Никакие доводы не помогут Пероуну убедить себя в том, что только генетический сбой привел к тому, что семье его угрожают, а у тестя разбит нос Нет, виноват и он сам. Он унизил Бакстера на улице, на глазах у его приятелей, унизил, уже догадавшись о его болезни. Естественно, Бакстер явился сюда, чтобы при свидетеле спасти свою репутацию. Должно быть, уговорил Найджела или, быть может, подкупил. Парень этот, кажется, дурак дураком, уболтать его несложно. Бакстер действует на пределе сил, ибо слишком хорошо знает, что его ждет. Пройдет несколько месяцев, может быть, лет, и атетоз — бессознательные, неконтролируемые движения, и хорея — мышечные подергивания, гримасничанье, непроизвольные движения пальцами и плечами — овладеют им окончательно. Для разбойной жизни нужно бычье здоровье. А он будет прикован к койке, мучимый жуткими галлюцинациями. Друзья его наверняка покинут, и уж точно не будет рядом никого, кто бы его любил. Еще дальше — мрак и медленное сползание в пропасть. Если повезет, умелые врачи немного облегчат его страдания. Если повезет. Вот почему сейчас, пока Бакстер еще способен удержать в руке нож, он отчаянно борется за свое попранное достоинство, а может, даже надеется заслужить посмертную славу. Да, этот дылда на «мерседесе» совершал большую ошибку, когда снес зеркало старине Бакстеру! Жалкая история Бакстера неотмщенного, Бакстера, обманутого незнакомцем и покинутого друзьями, будет прочно забыта.

Конечно, большинство людей не поверят этому или сделают вид, что не поверят, пока сами «не пощупают» это своими руками. Вообще-то, меня часто удивляла подобная реакция. Почему-то практически никто не требует доказательств и понимания, к примеру, как работает телевизор, перед тем, как купить оный. Никто не читает по этому поводу теорию распространения радиоволн и т. д. Все пользуются этим прибором без доказательства того, как он работает, хотя объяснения принципа работы не существует, точнее, существует, так называемая, теория четырёхполюсников, которая утверждает, что существует «чёрный ящик» имеющий два входа и два выхода. При этом, четырёхполюсник может преобразовываться в трёхполюсник или двухполюсник. Когда два входа или два выхода смыкаются между собой, получается или трёхполюсник с одним входом и двумя выходами, или трёхполюсник с двумя входами и одним выходом. Когда два входа и два выхода смыкаются между собой, получается двухполюсник. С помощью приборов регистрируется, что происходит на входах и выходах, вне зависимости от их конфигурации. И, при всём, при том, что происходит внутри этого «чёрного ящика», никто не объясняет. И на этом, как на трёх китах, «стоит» вся радиотехника, включая компьютеры. И тем не менее, никто не требует доказательства и объяснения принципа работы. Всем достаточно практического подтверждения действенности из опыта других, а не из личного понимания происходящего.

О чем он думал, этот парень, когда выслушивал свой диагноз, видел товарищей по несчастью, даже переписывался несколько лет назад с нейрохирургом из Лос-Анджелеса о новой терапии? Впрыскивание коктейля из стволовых клеток и собственной нервной ткани пациента — разумеется, ничего из этого не вышло, да и не могло выйти, на этот счет Пероун не обманывался. Как мог он не понимать, что унизить и обмануть такого эмоционально неустойчивого человека, как Бакстер, смертельно опасно? Избавился от побоев — и бегом на корт. Разрешив один кризис, вызвал другой, намного страшнее. И кровь Грамматика на полу — его вина. Бакстер сломал старику нос, приняв его за отца Генри. Прекрасный способ начать казнь сына.

Розалинд и Дейзи склонились над Грамматиком с бумажными салфетками.

Что же касается лечения — то ни практическое подтверждение реальности происходящего, ни объяснение происходящего и многого из того, что традиционная «наука» даже и не пыталась объяснить, для тех же самых людей не достаточно. Они требуют личного подтверждения и даже, когда они это подтверждение получают, в лучшем случае, они молча удаляются, а в других случаях — отрицают, что подобное вообще с ними случалось или, что они вообще знают, кто ты такой. А иногда и говорят откровенную ложь. И самое странное, часто «с пеной у рта», в прямом и переносном смысле, отстаивают «позиции», которые им навязали без каких-либо доказательств, и которые «почему-то» они не оспаривали и не требовали подтверждения их правомочности. Такая избирательность в требованиях говорит о том, как большинство людей зомбированы и как отлично им «промывают мозги». И что самое интересное, часто людей не волнует, что факты и информация, предоставляемые им, являются для современной «науки» чем-то невероятным и в принципе невозможным.

— Ничего, ничего, — невнятно говорит он. — Ничего страшного. Я его уже ломал… в библиотеке, на этой чертовой лестнице…

— Знаешь что? — обращается Бакстер к Найджелу. — Мы тут уже бог знает сколько торчим, и никто не предложил нам выпить!

Но тем не менее, многие фанатично и слепо отстаивают иллюзии, которые в принципе превращают их в рабов. Причём, иллюзии, которые превращают их в рабов духовных и рабов телесных, пропитывают рабской ментальностью…

Это возможность избавиться от Найджела и обогнуть столик, на котором стоят напитки. Генри надеется завлечь Бакстера на свою половину комнаты, подальше от Грамматика. Ему страшно, что Розалинд или кто-нибудь из детей сорвется, когда Бакстер будет рядом. Дотронувшись до бутылки шампанского, Пероун вопросительно смотрит на Бакстера и ждет. Розалинд и Дейзи, обнявшись, склонились над Грамматиком. Тео стоит, устремив взгляд в пол, чтобы не встречаться взглядом с Бакстером. Тот наконец справился с молнией на куртке и сунул нож обратно в карман.



— Ладно, — говорит он. — Два джина с лимоном и со льдом.

* * *

Спиртное сделает Бакстера еще более неуклюжим — но и еще более неуравновешенным. Приходится рисковать. Пероун с удивлением обнаруживает, что и в пучине животного ужаса не теряет способность к холодному расчету: словно аптекарь, взвешивает он на мысленных весах плюсы и минусы своего шага. Он наполняет два бокала до краев «Танкереем», бросает в каждый ломтик лимона и кубик льда, один передает Найджелу, другой протягивает Бакстеру. Стол преграждает ему дорогу, но Бакстер сам обходит стол и подходит к дивану, чтобы взять свой бокал.



— Послушай, — говорит ему Пероун. — Что касается того нашего спора… Я признаю, что утром был не прав. И готов заплатить за твою машину…

— Ага, передумал!

Ещё будучи студентом, я столкнулся с проявлениями подобного духовного рабства, которое превращало людей в биороботов, когда они не были в состоянии самостоятельно мыслить и произносили вызубренные фразы и слова, значения которых они даже не понимали и не могли объяснить. Подобные мои «открытия» поражали меня до глубины души, и я старался помочь этим людям проснуться от подобного сна, но больше всего меня удивляло то, что многие из этих людей не хотели просыпаться и освобождаться от духовного рабства. Многих устраивало подобное рабство, которое гарантировало им кусок хлеба и избавляло от личных забот и «ненужных» головных болей. Когда ты всё это видишь и понимаешь, просто диву даёшься — в кого порой превращается существо, которое ещё не так давно было человеком. Ведь все мы рождаемся свободными и мыслью, и телом. Просто диву даёшься, как духовно и физически свободным детям постепенно силой навязывают преднамеренно фальшивые представления, которые день за днём, капля по капле, превращают свободно рождённых детей во взрослых рабов.

Бокал пляшет в его руке; когда он оборачивается, чтобы подмигнуть Найджелу, несколько капель выплескиваются на пол. Быть может, привычка скрывать свое состояние заставляет Бакстера поспешно поднести бокал ко рту и осушить большими глотками. Пероун вспоминает о проводах: сообразил ли Бакстер их перерезать? У входной двери есть кнопка сигнализации, в спальне — еще одна. Или он снова фантазирует? От страха его начинает подташнивать. Розалинд и Дейзи, вместе с Тео, помогают Грамматику подняться на ноги. Быстрым, вороватым движением руки Пероун показывает им, чтобы отошли подальше, но они ведут его прямо к камину.

— Его знобит, — говорит Розалинд. — Ему нужно лечь.

Тогда я ещё не понимал, кто и для чего подобное делает. Мне казалось подобное невероятным недоразумением. В то время я не мог себе представить, что кто-то делает подобное сознательно… Определённая степень наивности была мне присуща с детства, вернее — желание видеть в людях и их поступках хорошее. Одни из первых уроков о природе некоторых людей, я получил тогда, когда стал лечить людей. Как я уже отмечал, мне всегда было неловко поднимать вопрос о деньгах. Я всегда пытался найти объяснение, почему люди не поднимают вопрос об оплате. Одним из подобных «извинений», найденных мною было предположение о том, что многим людям трудно поверить, что то, что я делаю, может не только избавить от болезни (ней), но даже и облегчить их страдания. Я предполагал, что если они и дают объяснение тому, что с ними происходит и тому, что они при этом испытывают, то объясняют всё это самовнушением или психотерапией, которые создают только иллюзию избавления от проблем. Я полагал, что проблема — не в людях, а в их невежестве (что, частично соответствует истине). Поэтому я думал, что мне следует работать до тех пор, пока проблема не исчезнет полностью и тогда, увидев результат, который подтверждают доступные медицинские тесты, люди поймут реальность происходящего и тогда оплатят мою работу по своим возможностям.

Ну прекрасно! Все снова сбились в кучу. По крайней мере, Тео теперь под рукой. Но кидаться вдвоем на Бакстера — бессмыслица, ребяческая фантазия, это ясно. Найджел наверняка тоже вооружен. И оба они — опытные уличные бойцы. Что же делать? Стоять и ждать, пока Бакстер пустит в ход нож? Генри мнется в страхе и нерешительности; сильное желание помочиться сбивает его с мысли. Он старается поймать взгляд Тео и в то же время чувствует, что Розалинд что-то знает или, быть может, у нее есть какой-то план. Сейчас она — прямо позади него — укладывает отца на диван и при этом раз или два как-то значительно задевает его плечом. Дейзи, кажется, немного успокоилась: необходимость позаботиться о деде помогла ей прийти в себя. Тео стоит, скрестив руки и по-прежнему устремив взгляд в пол, — видимо, напряженно думает. Сколько светлых умов, сколько талантов в одной комнате, но без плана, без возможности общения они ничего не стоят. Может быть, надо действовать в одиночку. Повалить Бакстера — и надеяться, что остальные сами сообразят, что делать. Но Бакстер скор на расправу, и терять ему нечего — многие могут пострадать. Его близкие беззащитны. Мысли Генри кружатся и скачут, и ни на одной он не в силах остановиться. Вот что: изо всех сил, сжатым кулаком, ударить Бакстера в лицо, а Найджела возьмет на себя Тео. Но стоит Генри представить себе, как его призрачный воинственный двойник отделяется от его тела и бьет Бакстера в лицо, ноги у него подкашиваются, и он понимает, что не стоит и пробовать. Никогда в жизни, даже в детстве, он никого не бил в лицо. Никогда не приближался к человеческому телу с ножом иначе как в стерильной, безопасной операционной. Насилие — не его ремесло.

Любопытно было только то, что при всём этом, никто не отказывался от моей помощи, а наоборот, многие даже старались её добиться. «Скептицизм» появлялся только тогда, когда я завершал курс лечения, и человеку нужно было как-то на это реагировать. Очень многие обходились словами благодарности, хотя я ожидал от них не только этого, и они это отлично понимали. Я находил объяснение и этому, предполагая, что у них просто нет денег. Иногда это так и было, но очень часто позже я узнавал, что люди, которым я спас жизнь или здоровье, покупали машины и т. д. и покупали на «чёрном рынке» за соответствующие деньги, и при этом у них «вдруг» обнаруживались для этого деньги и весьма немалые по тем временам.

— Плесни-ка еще, хозяин.

Охотно, полагая, что это сыграет в его пользу, Пероун наполняет его подставленный бокал и подливает еще Найджелу. В этот миг он замечает, что Бакстер смотрит мимо него — на Дейзи. И улыбается. От его пристального взгляда и от этой улыбочки Пероуна словно ледяной водой обдает. Расплескивая джин, Бакстер подносит бокал ко рту. Затем ставит на стол, по-прежнему не сводя глаз с Дейзи. К сожалению, на этот раз он глотнул мало. После нападения на Грамматика он почти все время молчит: видимо, сам плохо представляет, что делать дальше. Все это импровизация. Болезнь развязала ему руки, но он еще не знает, как далеко готов зайти.

Подобное оставляло неприятный осадок на душе, но я по-прежнему горел желанием помогать людям. А некоторые люди продолжали преподносить мне особые уроки их «благодарности» и «признательности». Когда я спас от смерти от рака одного мужчину и когда врачи подтвердили невероятный факт спасения от неизбежной смерти, и все близкие и друзья этого человека праздновали этот факт, его жена отозвала меня на свою кухню для разговора. Я предполагал для того, чтобы отблагодарить меня за спасения мужа. Она достала джинсы чешского производства и предложила мне их купить за двести пятьдесят рублей. Она говорила о том, что ей привезли несколько пар, и я могу выбрать себе джинсы, которые мне понравятся и подойдут по размеру. Мой рост был под два метра, и проблема с одеждой для меня существовала всегда. Я поблагодарил её за предложение, но всё было для меня маленьким. Я не показал и виду, что знаю реальные цены на джинсы. По цене, по которой она хотела продать мне чешские джинсы, можно было на «чёрном рынке» купить лучшие американские джинсы и не производства «А-ля Одесса». Джинсы чешского производства на том же самом «чёрном рынке» можно было бы купить за 120–150 рублей, максимум. Жена человека, которому я спас жизнь, не заплатив за мою работу и копейки, думая, что я полный дурак, пыталась «толкнуть» мне чешские джинсы по цене американских. Она «решила» и попыталась заработать на мне лишних сто рублей.

Все молча ждут. Наконец Бакстер говорит:

— Тебя как звать?

Подобное поведение людей потрясло меня до глубины души. Я не мог себе даже представить подобного кощунства. После этого случая я никогда больше не встречался с этими людьми, хотя они и пытались позже выйти на меня. Горечь разочарования в людях поселилась в моей душе, но ненадолго. Поступки этих людей — это их ответственность, другие люди не несут за них ответственность. Каждый человек отвечает только за свои поступки и только тогда, когда он их совершит. Поэтому я не стал менять своего отношения к людям вообще, а только к тем, кто этого заслуживает. И опять с открытым сердцем стал помогать людям и продолжать свои поиски истины…

— Боже мой, — быстро произносит Розалинд, — не трогай ее! Или тебе придется сначала убить меня!



Бакстер снова сует руку в карман.

* * *

— Ладно, ладно, — отвечает он тоном капризного ребенка. — Договорились, сначала убью тебя. — Снова фиксирует свой неподвижный взгляд на Дейзи и повторяет абсолютно тем же тоном: — Тебя как звать?



Она делает шаг в сторону от матери и называет свое имя. Тео расцепляет руки, и Найджел тут же придвигается к нему. Дейзи глядит Бакстеру в лицо, однако в глазах ее ужас, голос прерывается, грудь бурно вздымается и опадает.

— Дейзи? — В устах Бакстера это имя звучит какой-то нелепицей — детское, глупенькое. Совсем беззащитное. — А полностью как?

Ещё будучи студентом, мне впервые пришлось впрямую столкнуться с необычным явлением, о котором все знают только из книг и фильмов ужасов — вампиризмом. Правда, в книгах и фильмах ужасов, вампиры пьют человеческую кровь, а мне пришлось столкнуться с вампиризмом энергетическим, точнее — жизненной силы. Я ничего не могу сказать о пьющих кровь, может они и существуют и не только в случае клиники (психических отклонений). Мне лично с кровососущими пока сталкиваться не приходилось. А приходилось сталкиваться с вампирами жизненной силы человека. Интересно и то, что первый случай вампиризма, с которым я столкнулся, оказался весьма любопытным…

— Никак.

— Маленькая мисс Никак… — Бакстер обходит диван, на котором лежит Грамматик, и оказывается возле Розалинд.

Когда я был уже на пятом курсе, однажды секретарь нашего факультета которая знала, что я занимаюсь лечением, обратилась ко мне за помощью. Дело оказалось весьма необычным, и с подобным мне тогда ещё не приходилось сталкиваться. Она сообщила мне, что с ней происходит непонятное, и это непонятное проявлялось у неё только после посещения её знакомой. Её стала «проведывать» на работе одна её знакомая, у которой «вдруг» обнаружилась потребность периодически общаться с ней «по душам». После «душевного» женского разговора о том, о сём минут на тридцать-сорок, эта «подружка» любезно прощалась и удалялась по своим делам. Всё «интересное» начиналось несколько позже, когда секретарь нашего декана возвращалась к себе домой. Придя домой, эта очень энергичная и здоровая женщина могла только добраться до своей кровати и проваливалась в глубокий сон до утра от полного измождения. Обычно она чувствовала себя, придя с работы, великолепно и могла делать всё, что требовалось по хозяйству и при этом всегда чувствовала себя хорошо, никогда не испытывала подобного измождения.

Дейзи говорит:

— Если вы сейчас уйдете и не вернетесь, даю вам слово, мы не станем звонить в полицию. Берите все, что хотите. Только, пожалуйста, пожалуйста, уходите!

Когда это случилось с ней первый раз, она никак не связала своё состояние с визитом знакомой. Она связала происходящее с ней с приближающимся климаксом. Но когда подобное повторилось несколько раз, она обратила внимание на то, что состояние измождения у неё возникает только тогда, когда её посещает её знакомая. После того, как она убедилась в том, что это так и есть, она обратилась ко мне за помощью. Мы договорились о том, что она мне позвонит на кафедру, когда её знакомая появится вновь. Когда это произошло, я отправился в деканат «по делам» и, прибыв на место, поздоровался с женщинами. Секретарь декана представила нас друг другу, и я «подключился» к «светской» беседе. При этом, я сканировал происходящее и вскоре обнаружил наличие трубки-присоски идущей от гостьи к солнечному сплетению секретаря декана. Продолжая беседу, я мысленно обрезал и блокировал эту связь. Через пару минут после этого, я раскланялся со всеми и вернулся на свою кафедру.

Она еще не успела договорить, а Бакстер и Найджел разражаются хохотом. Все еще смеясь, Бакстер хватает Розалинд за плечо и толкает, заставляя сесть на диван у ног Грамматика. Пероун и Тео бросаются к нему. Дейзи вскрикивает, увидев нож. Он — в правой руке Бакстера, небрежно лежащей на плече Розалинд. Та неподвижно смотрит перед собой.

На следующий день, секретарь декана поблагодарила меня и сообщила, что измождения после визита этой знакомой у неё уже не было. А через день она сказала мне, что эта её знакомая просит встречи со мной. Я решил встретиться с этой женщиной, мне было любопытно узнать, что ей от меня надо. Короче говоря, мы встретились, и она поведала мне любопытную историю. Она недавно увлеклась эзотерикой, поиском духовного развития и учителя. Её познакомили с одним «гуру» харьковского «разлива», который пообещал ей «открыть» дверь в духовное развитие. «Почему-то» эта дверь открывалась у него только в постели, весьма «высокодуховным» способом. Молодая женщина была довольно привлекательной, и он «открыл» ей путь к «духовному» развитию лично и при этом сообщил, что если она хочет остаться живой, то должна найти для себя доноров жизненной силы, иначе у неё не останется своей.

— А ну-ка быстро к стене! — приказывает им Бакстер. — Быстро, быстро. Давайте. Найдж!

От руки Бакстера до сонной артерии Розалинд — меньше четырех дюймов. Найджел пытается оттеснить Пероуна и Тео в дальний угол у двери, но им удается разделиться и разойтись по разным углам: Тео становится у камина, его отец — у одного из трех высоких окон, оба — в десяти-двенадцати футах от Бакстера.

Через несколько дней она стала чувствовать полное измождение и ещё некоторое время пыталась сопротивляться всему этому, но безуспешно. И чтобы не погибнуть самой, она нашла нескольких человек, от которых она могла периодически подпитываться так, чтобы не умереть от истощения самой. Она прекрасно понимала, что это неправильно, но она была молодой, и ей очень не хотелось умирать. И поэтому, когда после нашего «знакомства», она обнаружила, что не в состоянии подпитываться ни от кого, решила обратиться ко мне за помощью, чтобы я помог и ей освободиться от подобного «подарка» «высокодуховного» гуру.

Генри хочет, чтобы голос его звучал без паники и без просительных нот. Он должен говорить как разумный человек. Удается это лишь отчасти. Сердце оглушительно стучит, голос дрожит, язык и губы не слушаются.

Я увидел, что она действительно жертва, и, что её действия были актом отчаяния и страхом перед смертью, и, что действительно она сама не имела никакой возможности от этого избавиться. И поэтому я решил ей помочь и «обрезал» дистанционную энергетическую связь с этим «гуру». Я заблокировал её «гуру» так же, как, перед этим, я заблокировал и её саму. Всё сработало отлично, я ещё несколько раз встречался с ней, в связи с этим, для профилактики. Но одного раза оказалось достаточно, чтобы освободить её от энергетического рабства навсегда. Надеюсь, она больше не попадалась в ловушки других «великих гуру».

— Послушай, Бакстер. Я действительно виноват перед тобой. Но все остальные ничего тебе не сделали. Дейзи права. Возьми что хочешь и уходи. Мы ничего тебе не сделаем. Иначе тебя ждет спецлечебница. А ведь у тебя гораздо больше времени, чем ты думаешь.

— Заткнись, — не поворачивая головы, отвечает Бакстер.

Значительно позже я понял механизмы действия «чёрной Тантры», что это такое и для чего её используют «носители просветления», а тогда этот случай был первым, но, к сожалению, не последним моим столкновением с энергетическим вампиризмом, «чёрной Тантрой» и различными паразитическими системами, которые оказались более, чем реальными…

Но Пероун продолжает:



— Сегодня утром, после нашего разговора, я созвонился с коллегой. Дело в том, что в Штатах сейчас разработано новое средство. На рынке его еще нет, оно только проходит испытания. Но первые результаты поразительные. В Чикаго у восьмидесяти процентов больных наступило стойкое улучшение. Сейчас идет набор кандидатов на испытания здесь, в Англии. Требуются двадцать пять человек. Я могу включить тебя в программу.

* * *

— О чем это он? — спрашивает Найджел.



Бакстер молчит и не оборачивается, но внезапная напряженность в линии плеч подсказывает Пероуну, что он обдумывает предложение.

— Врешь, — говорит он наконец… Но как-то неубедительно.

Но это всё будет впереди, а пока — я закончил пятый курс радиофизического факультета, кафедру теоретической радиофизики, бывшую элитарной на нашем факультете. Закончил учёбу далеко не последним и в числе первых с волнением ожидал распределения. Все уже слышали, что военкомат прислал двадцать пять заявок в армию на наш курс. Когда назвали мою фамилию и я вошёл в кабинет декана, где заседала комиссия по распределению, меня никто и ничего не спрашивал. Декан просто сказал: «Левашов — в армию». Мне не задавали вопросов, моего мнения не спрашивали. Запрос на двадцать пять парней требовалось выполнить, а своих отправлять в армию им очень уж не хотелось, а на моё заслуженное право выбрать распределение по своему желанию, всем было наплевать.

— Они используют ту технику, о которой мы говорили утром, — продолжает Пероун. — Работа с РНК. Оказалось, что можно достаточно быстро спровоцировать изменения.

В принципе я был ошарашен подобным: даже последних в очереди на распределение спрашивали желание, как я это выяснил потом. Просто кому-то было «позарез» нужно моё место, и всё. Так или иначе, я получил «распределение» в армию. Все, в том числе и я, понимали, что после службы в армии на научную карьеру можно не рассчитывать. Никто не будет давать времени на освежение старого материала и навёрстывание нового. Конечно, я был очень расстроен, а кто бы не был?! Я ещё не знал, что, именно благодаря распределению в армию, я получил возможность сделать одно открытие для себя самого (да и не только), которое станет поворотным моментом моей жизни и позволит в будущем создать и самого себя, и проникнуть во многие тайны природы…

Генри видит, как Бакстер борется с искушением.

— Да нет, — говорит он. — Это невозможно. Я же знаю, такого не может быть. — Но сразу видно: он хочет, чтобы его убедили.

Но это всё было впереди, а пока я, получив распределение в армию, стал проходить последние формальности. В районном военкомате у нас забрали паспорта и выдали удостоверение личности офицера, мы все прошли медицинскую комиссию и получили назначение. Нам выдали офицерские отпускные и подъёмные, в общей сложности, более пятисот рублей, и мы все отправились в отпуск перед началом службы. Я поехал к себе домой и провёл некоторое время со своими родными и близкими, а потом поехал на десять дней на Чёрное море, в город Судак, где проходила летнюю практику девушка с которой я тогда встречался. Первый раз я поехал отдыхать на море и второй раз увидел Чёрное (Русское) море, которое под Судаком было несколько другим, хотя бы тем, что дно было каменистым и вода была кристально чистой. И благодаря этому, можно было наблюдать за рыбами и другими морскими обитателями, что было для меня очень интересно.

— Я тоже так раньше думал, — мягко отвечает Генри. — Но похоже, все-таки возможно. Испытания начинаются в марте, двадцать третьего марта. Сегодня я говорил с коллегой.

Бакстер резко разворачивается к нему лицом.

Так уж получилось, что, хотя мы и жили между Каспийским и Чёрным морями, ближе очень многих, в отпуск родителей к морю мы не ездили. Для всей семьи это было накладно, если учитывать цены на побережье. Каждое лето вся наша семья ехала в деревню, точнее на хутор Кундрюченский, который затерялся в Сальских степях, и отдых проходил среди «моря» степного. И хоть там и было много довольно-таки больших прудов, и мне приходилось бывать на берегах большого водохранилища, но тем не менее, море есть море. Волны, вода до горизонта… думаю, продолжать не стоит. Подростком, я сам научился весьма неплохо плавать в тех самых прудах, мог без перерыва проплыть большие дистанции, единственное, чего я не любил — так это плавать очень быстро. Я очень любил лечь на спину и плыть, плыть, смотря на небо, это меня просто завораживало, только, рано или поздно, появлялся «неизвестно» откуда противоположный берег пруда, и иллюзия бескрайности исчезала, чего не скажешь о море. Конечно, я не «упирался» в турецкий берег Чёрного моря, но, тем не менее, заплывая далеко за буйки, мог ощущать иллюзию бескрайности моря. В море плавать, естественно, оказалось гораздо проще, зато нырять было сложнее.

— Врешь ты все! — восклицает он. И еще громче, почти крича, словно стремясь этим яростным криком отгородиться от надежды: — Все ты врешь! Лучше заткнись, а не то… — И нож его придвигается ближе к горлу Розалинд.

Но Пероун не останавливается:

Вода под Судаком была кристально чистой, как я уже упоминал, и это преподносило порой некоторые неожиданные, неприятные сюрпризы. Как-то я нырнул довольно-таки глубоко и задержался дольше, чем следовало и в результате пришлось срочно «всплывать». При этом, поверхность воды казалась совсем рядом — протяни руку и всё, а ты поднимаешься вверх, поднимаешься, а поверхности всё нет да нет. Короче, с горем пополам я всё-таки добрался до поверхности и смог вздохнуть. Таким весьма эффективным и наглядным способом, я «познакомился» с оптическим обманом морской воды. Но не эти мои впечатления, несмотря на их новизну для меня, стали наиболее памятными и интересными для меня. Привёл я эти свои впечатления для того, чтобы поведать о нескольких интересных маленьких открытиях, весьма далёких от прелестей морского курорта. То, что я могу лечить, стало довольно быстро известно довольно-таки многим в маленьком Судаке. В одной семье, куда меня пригласили в гости, меня попросили просканировать одного мужчину. Я быстро определил у него наличие и положение активной язвы и положение рубцов от язв прошлых, что всех очень удивило.

— Это правда! Клянусь, это правда! Все данные — у меня в кабинете, наверху. Сегодня я их распечатал. Пойдем со мной и посмотрим…

И в этот миг Тео отчаянно кричит:

— Папа, замолчи! Замолчи! Заткнись, мать твою, он же ее убьет!

Но, не это меня удивило. Каждый раз, когда я начинал сканирование или лечение язвы, его жена получала мощный электрический разряд и начинала смешно подскакивать. Всё это выглядело весьма комедийно и, наблюдая за такой реакцией, было очень трудно не расхохотаться до слёз. Только нормы приличия не позволяли мне это сделать, хотя это и было не легко. Самое интересное было то, что подобная необычная реакция этой женщины не зависела от расстояния до неё, каким-то образом её организм трансформировал поле моего воздействия в электрический разряд. Мне пришлось научиться изолировать её от своего воздействия. Как я понял после этого случая, под моё воздействие попадали все, кто в данный момент находился в непосредственной близости от меня. Я не исключал возможность подобного, довольно часто люди просили о возможности даже просто постоять рядом со мной. Я обычно удивлялся подобным просьбам, и когда всё-таки спросил для чего это нужно, мне отвечали, что постоять со мной рядом десять-пятнадцать минут было достаточно, чтобы довольно долго не было бессонницы и т. д. Но я не видел, как моё воздействие влияет на человека.

И он прав. Бакстер приложил лезвие плашмя к горлу Розалинд. Она сидит очень прямо, сцепив руки на коленях, по-прежнему смотрит прямо перед собой, лицо ее лишено всякого выражения, и ужас распознается только по мелкой дрожи в плечах. Наступает тишина. Грамматик на другом конце дивана наконец отнимает руки от лица. На нем — потеки засыхающей крови, выражение ужаса. Дейзи стоит у подлокотника, на котором покоится голова деда. Что-то растет внутри ее — то ли стон, то ли рыдание; она изо всех сил старается подавить этот звук, и лицо ее темнеет от напряжения. Тео, несмотря на собственные предостерегающие выкрики, придвигается ближе. Руки его беспомощно болтаются по бокам. Как и его отец, он не отрывает взгляда от ножа. Пероун замирает, отчаянно стараясь убедить себя, что неподвижность и нерешительность Бакстера — добрый знак.

Снаружи доносится рокот полицейского вертолета — городские власти надзирают за тем, как расходятся демонстранты. Топот ног, взрыв смеха и оживленные голоса под окнами: какая-то веселая компания, вероятно студенты-иностранцы, огибает площадь и сворачивает на Шарлотт-стрит, где ждут распахнутые двери баров и пабов. Центр города уже приступил к очередному субботнему отдыху.

Столь необычная реакция, проявляющаяся весьма наглядно, позволила мне впервые так чётко наблюдать за своим воздействием. Достаточно было мне только немного активировать себя, как эту женщину тут же начинал бить ток, и она подпрыгивала так, как будто села на кнопку или наступила на неё. Такая стопроцентная обратная связь на моё воздействие, причём, весьма наглядная, позволила мне научиться более тонко управлять своими полями. Я добился того, что мог воздействовать на одного человека, в то время, как на человека, находящегося рядом на расстоянии в полметра, никакого воздействия не происходило вообще. И ещё одно любопытное маленькое открытие я сделал в городке Судак. Во время моего нахождения там, я увидел афишу, приглашающую на психические опыты. Я никогда раньше на подобных выступлениях не был и решил пойти.

— Ладно, плевать. Вообще-то я хотел поболтать вот с этой цыпочкой. С маленькой мисс Никак.

Найджел — он стоит, скалясь, посреди комнаты — вдруг оживляется, облизывает влажные губы.

Выступающий артист, фамилию которого я не запомнил, демонстрировал на отдыхающих обычный гипноз и предложил продемонстрировать свою возможность читать мысли и находить спрятанные вещи, что-то подобное тому, что в своё время демонстрировал знаменитый Вольф Мессинг. Я решил, в свою очередь, поэкспериментировать на нём. Если зрители прятали вещь в одном месте — я мысленно прятал её и создавал ложные цели, которые он и находил. В какой-то степени я до сих пор чувствую свою вину за сорванное выступление. После нескольких неудачных попыток найти спрятанную вещь, я всё-таки «открыл» для него спрятанную вещь и он смог, с некоторым достоинством, выйти из щекотливого положения. Он только твердил, как необычайно трудно ему сегодня работать с публикой. Он решил взять реванш, предложив точно сказать день, месяц и год рождения нескольких добровольцев. Артист предложил добровольцам из зала мысленно подумать о своём дне рождения. И он предпринял попытку телепатически «считать» эту информацию с их мозгов.

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спрашивает он заговорщическим тоном.

— Знаю, Найдж. И я думаю о том же самом. — Затем, к Дейзи: — Смотри на мою руку…

Я уже немного разбирался в механизмах телепатии и опять немного «нашкодил». Я заблокировал сигналы добровольцев и сам мысленно стал посылать ему разные числа дней, месяцев и лет. Он вновь растерялся от полного непонимания происходящего на сцене. Когда я убедился, что моя тактика работает, я перестал мешать и позволил ему всё-таки продемонстрировать свои возможности. После представления я подошёл к нему и попытался объяснить причины происходящего на сцене. Но он, такое у меня сложилось впечатление, даже не «въехал» в то, что я ему говорил. Для меня же произошедшее имело важное значение: я узнал новые грани своих возможностей и понял много нового…

— Не надо, — быстро говорит Дейзи. — Пожалуйста, не надо!

— Заткнись. Я еще не договорил. Смотри на мою руку и слушай. Поняла? Рыпнешься — ей конец. А теперь слушай внимательно. Раздевайся. Давай. Снимай с себя все.

— О боже! — шепчет Грамматик.

5. Красная Армия всех сильней

— Папа? — Это Тео.

Генри качает головой:

Через десять дней я вернулся в Минеральные Воды и провёл остаток своего отпуска перед службой за чтением книг, лечением друзей и знакомых и т. д. И вот, в начале августа 1984 года, я отправляюсь в одесский военный округ, в его штаб. Естественно, я нашёл здание окружного штаба и в назначенный день, на следующее утро после прилёта в Одессу, я появился там и сообщил по указанному телефону о том, что лейтенант Левашов прибыл для дальнейшего прохождения службы. По телефону мне приказали сидеть в вестибюле и ожидать когда ко мне спустятся. Моя служба началась с маленького конфуза, я прибыл для прохождения службы в своей обычной одежде, так как нам в военкомате форму не выдали. Поэтому, когда минут через 10–15 появился штабной подполковник и стал кого-то высматривать по сторонам и без всякого успеха, я решил выяснить, не меня ли он ищет. Я обратился к нему, как положено и спросил об этом. Он с удивлением посмотрел на мою «гражданскую» одежду и подтвердил моё предположение. Он просто не ожидал меня не в форме и поэтому даже не обратил внимание на гражданское лицо. Так или иначе, он предложил мне выбрать несколько мест назначения.

— Нет! Стой где стоишь.

— Вот именно, — произносит Бакстер.

Мне было всё равно, где и как служить, тем более, я не знал, где находятся воинские части, о которых он говорил и предложил послать меня, куда он сочтёт необходимым. Наверно, его удивил такой мой ответ, и он послал на должность командира взвода в часть 44219. Я получил все необходимые бумаги и отправился в эту часть, которая оказалась воинской частью, где мы прошлым летом проходили воинские сборы и принимали присягу. Эта часть располагалась на берегу Чёрного моря и недалеко от г. Ильичёвска, расположенного при торговом морском порте г. Одессы. В принципе, это был пригород Одессы, из которой туда ходили даже трамваи. Мне подсказали, как добраться до Ильичёвска, туда ходили и автобусы, и такси. На автобусной остановке, которая была недалеко от «всемирно» известного одесского Привоза (для тех, кто не знаком с этой достопримечательностью Одессы, сообщаю, что это — базар) мне предложили быть четвёртым в такси (четыре человека сбрасывались поровну за проезд), я согласился и с ветерком (тот день был очень жарким) доехал до ворот военного городка, где находилась и моя часть.

Но обращается он не к Тео, а к Дейзи. Та с ужасом смотрит на него, не веря своим ушам, дрожа всем телом. Ее страх возбуждает его: все его тело содрогается в гротескной пляске.

— Не могу, — еле слышно шепчет Дейзи. — Пожалуйста… я не могу.

— Еще как можешь, цыпа.

С чемоданом я добрался до штаба своей части и представился командиру части. Меня представили командиру роты, в которой был мой взвод и другим офицерам, которые были в тот момент в штабе. Командиром роты только недавно стал выпускник нашего факультета, закончивший университет несколькими годами ранее. Кроме него, среди офицеров оказался и прошлогодний выпускник, которого я знал сам и Юрий Миленко — мой сокурсник, с которым мы учились вместе до четвёртого курса (до распределения по кафедрам) в одной группе. Миленко прибыл на день раньше меня и уже получил назначение на боевое дежурство, которое постоянно несли, сменяя друг друга, несколько офицеров. Для начала меня поместили в домик при части, где уже обосновался Юрий. Офицеры имели право жить вне части, места в офицерском общежитии ожидались в ближайшее время, но я решил найти и снять себе комнату, Юрий решил присоединиться ко мне. Мы нашли комнату в многоквартирном доме, если мне не изменяет память — на ул. Парковой, через дорогу от которой метрах в двухстах-трёхстах плескалось Чёрное море. Казалось бы, курорт да и только! Но это только показалось на первый взгляд. Первым же вечером мы поплескались в море, но потом, по мере вхождения в службу, всё меньше и меньше оставалось времени и желания после службы плескаться в море. Самое смешное то, что первые две недели я становился в офицерский строй в гражданской одежде. На складе просто не было моих размеров, ситуация и на самом деле была комичная.

Кончиком ножа Бакстер с треском распарывает обивку дивана над самой головой Розалинд. Из уродливого разреза лезет пожелтелый поролон, похожий на подкожный жир.

— Bay! — бормочет себе под нос Найджел.

На утренних и послеобеденных построениях части во главе строя в первой шеренге стоит человек в гражданской одежде (я был самый высокий и среди офицеров, и среди прапорщиков и солдат). К концу второй недели подобного «цирка», у командира части не выдержали нервы и он приказал прапорщику, отвечающему за склады, вскрыть склады для военного времени и хотя бы там найти что-то для меня. После развода мы с прапорщиком отправились на склад, где, после довольно продолжительных поисков, нашли подходящую полевую форму. Я расписался в получении оного имущества и вечером занялся пришиванием погон и других знаков отличия, положенных по форме. На следующий день, я впервые появился на службе в офицерской форме и начал принимать свой взвод.

Рука Бакстера с ножом возвращается на плечо Розалинд. Дейзи бросает взгляд на отца. Что ей делать? Он не знает, что ответить. Она наклоняется, чтобы снять сапоги, но онемевшие пальцы не могут ухватить замок молнии. С коротким стоном досады она опускается на одно колено и дергает замок, пока тот не поддается. Затем, сидя на полу, как ребенок, стаскивает с себя обувь. Все еще сидя, расстегивает застежку сбоку, встает и перешагивает через упавшую юбку. В каждом ее движении — отвращение. Бакстер наклоняется вперед, чтобы покрепче перехватить нож, прижатый к горлу Розалинд, ее трясет мелкой дрожью, но она не отрываясь смотрит на Дейзи. Тео — тот, напротив, не смеет поднять глаз на сестру, уставился в пол. Отводит взгляд и Грамматик. Дело пошло быстрее: Дейзи торопливо снимает, почти срывает с себя и отбрасывает в сторону колготки. Так же поспешно, с тем же ужасом стягивает и бросает свитер. Остается в одном белье — белоснежном, тщательно выстиранном и выглаженном перед путешествием, — но на этом не останавливается. Одним движением расстегивает лифчик, сбрасывает с плеч бретельки — и он соскальзывает по рукам вниз. Только теперь она решается бросить взгляд на мать — один короткий взгляд. Но этого достаточно. Дейзи стоит, не в силах поднять голову.

Полевая форма идёт только с сапогами, и я надел хромовые сапоги, которые тоже разыскали с большим трудом (у меня был 45 размер ноги, кстати, очень маленький для моего роста, к моему счастью). Кто служил в армии, тот поймёт хорошо, что такое сапоги с портянками в августовскую жару на побережье Чёрного моря. Ноги были, как в бане. Все остальные офицеры и прапорщики, которым «повезло» с их габаритами, «прохлаждались» в туфлях. По уставу я не должен быть в полевой форме в обычных условиях, поэтому я был отправлен в славный город Одессу, в военное ателье, где мне пошили по моей фигуре повседневную и парадную форму. Я также нашёл и купил уставные туфли и другие принадлежности. Где-то недели через три я забрал форму из ателье и только с тех пор стал «соответствовать» должности по уставу…

Лет двенадцать или даже больше Пероун не видел свою дочь обнаженной. Он помнит ее маленькой девочкой, которую они с Розалинд купали в ванне, и, несмотря на свой страх — или, быть может, как раз из-за страха, — видит сейчас перед собой все того же беззащитного ребенка. Но перед ним не ребенок: Дейзи, несомненно, сознает, что понимают ее родители в этот миг, о чем догадываются они по тугой выпуклости ее живота и налитых маленьких грудок. Как же он раньше не догадался? Все так очевидно: перепады настроения, то восторг, то внезапные слезы… Судя по всему, она на четвертом месяце. Но сейчас не время об этом думать. Бакстер не двигается. У Розалинд начинают дрожать колени. Нож не дает ей повернуть голову к мужу, но Пероун чувствует — она хотела бы сейчас взглянуть ему в лицо.

— Ух ты! — говорит Найджел. — Ну ни фига себе! Слышь, чувак, и это все для нас!

Кто-то может спросить, кого волнует этакая дребедень!? Во-первых, два года службы в армии, тоже часть моей жизни и биографии. А, во-вторых, многое, произошедшее в армии за эти два года, самым непосредственным образом относится к событиям, некоторые из которых стали поворотными в моей жизни. И кто знает, если бы я попал в какой-нибудь закрытый институт по распределению, сложилась бы так же моя жизнь или нет, скорее всего, нет, или пошла бы по другой дорожке. И хотя это и была бы похожая дорога познания, я сомневаюсь, чтобы она была такой же. Может быть в альтернативном варианте я бы и пришёл к тем же понятиям и открытиям, но, скорее всего, гораздо позже. Судьба распорядилась по-другому, и первый её подарок я получил там, где меньше всего ожидал.

— Заткнись, — отвечает Бакстер.

На Пероуна никто не смотрит, и он делает шажок к ним.



— А это что такое? — говорит вдруг Бакстер. — Смотри-ка!

* * *

Свободной рукой он указывает на книгу Дейзи, лежащую на углу стола. То ли стремится растянуть ее унижение, то ли скрывает собственное смущение и растерянность при виде беременности. Оба они — еще юнцы, их сексуальный опыт, скорее всего, довольно скуден. Вид беременной женщины их смущает. Может быть, даже вызывает отвращение. Только на это и надежда. Бакстер зашел слишком далеко: назад не повернешь, а что делать дальше, он не знает. В сигнальном экземпляре, лежащем на диване напротив, он видит новую возможность и хватается за нее.



— Найдж, дай-ка мне это!

Найджел поворачивается спиной к Генри и Тео, чтобы взять книгу. Генри придвигается ближе. То же самое делает Тео.

Где-то через месяц службы, квартира в офицерском общежитии освободилась и лейтенант Миленко перебрался туда, я же — отказался, я никогда не был любителем общежитий, да ещё, когда втроём в одной квартире. Итак, я стал снимать комнату один, что, в принципе, меня очень устраивало. Хозяйка квартиры, пожилая женщина, как-то пригласила меня на чай. Будучи на пенсии, ей не хватало человеческого общения и хотелось переброситься «парой» слов с кем-то. Как-то за чаем, слово за словом, разговор перешёл на необычное, и я ей рассказал историю Вольфа Мессинга, о которой я читал в каком-то журнале. Я пересказывал содержание статьи, в том числе и о том, как он впервые узнал о своих способностях, будучи ещё ребёнком. В статье говорилось о том, как, будучи мальчишкой, он забрался в поезд без билета и когда в поезд зашёл контролёр он с перепугу протянул ему обёртку конфеты вместо билета и контролёр прокомпостировал её, как билет, да ещё и сказал, что, с таким билетом, нечего залазить на верхнюю полку или под полку (точно не помню), что безмерно удивило Вольфа.

— «Скромный мой челнок». Дейзи Пероун. Скромная Дейзи Пероун. — Левой рукой Бакстер листает страницы. — А ты и не говорила, что пишешь стихи. И что, все это сама сочинила?

— Да.

Во время рассказа я наверно подсознательно вошёл в состояние воздействия и, в результате этого произошло нечто, что удивило уже меня. Во время этого разговора я двинул кистями своих рук, на что моя квартирная хозяйка среагировала самым неожиданным образом. Она посмотрела с удивлением на меня и спросила: «Чего это твой тапок вдруг прыгнул!?» Я посмотрел на свои тапки — они были там же, где и раньше, т. е. на моих ногах. Ещё одно движение — и ещё один возглас хозяйки: «…смотри и другой прыгнул!» Я решил провести эксперимент и немедленно отправился в свою комнату, где нарезал несколько бумажек, по размеру близких к размеру денег. Вернулся на кухню и, держа руки за спиной, сказал квартирной хозяйке следующее: «Я сейчас из-за спины достану денежную купюру и не были бы Вы столь любезны сказать мне её достоинство». Она согласилась, и я достал и дал ей в руки одну из бумажек, думая о ста рублях. Каково же было моё удивление, когда она совершенно спокойно мне говорит: «Давно я не держала в руках сотенную купюру». Меня это настолько ошарашило, что я спросил её, не ошибается ли она? Хозяйка с ухмылкой посмотрела на меня, поднесла бумажку к лампочке и сказала: «Я, что ли, в первый раз держу деньги в руках. Смотри, здесь водяные знаки и физиономия Ленина!»

— Ну ты даешь!

Он протягивает ей книгу:

— Прочти что-нибудь. Самое лучшее. А мы послушаем. Ну, давай.

Такой её ответ потряс меня ещё больше, я стал доставать из-за спины другие бумажки и мысленно думал — десять, двадцать пять, пятьдесят рублей — и каждый раз она точно говорила мне их «достоинство». Я достал из-за спины одновременно несколько бумажек и сказал ей, что это — пачка денег в пять тысяч рублей и попросил проверить это. И вновь, как ни в чём не бывало, она совершенно серьёзно и спокойно перетасовывала эти бумажки и сказала мне, что всё точно и в пачке действительно пять тысяч. И даже спросила меня, откуда у меня такие большие деньги? Всё происходящее меня потрясло, но я не остановился на эксперименте с бумажками. Я мысленно представил, что её телевизор стал невидимым, и тут же она заявила: «Смотри, телевизор куда-то исчез, а ваза с цветами, стоящая на нём, висит в воздухе!» Потом для неё стал прозрачен шкаф и вещи оказались висящими в воздухе. Под моим воздействием, стены дома стали прозрачными также и тут я решил проверить ещё одну свою догадку. Я попросил посмотреть на мою руку и представил себе, что рука стала прозрачной и видны кости руки и сосуды. Практически немедленно моя хозяйка уставилась с вытаращенными от удивления, даже больше, чем от вида летающих по воздуху вещей, глазами на мою руку и сказала: «Смотри — твоя рука стала прозрачной, и я вижу кости и сосуды!» Любопытно и то, что хозяйка моей квартиры не блистала ни образованием, ни интеллектом. И, тем не менее, она, под моим воздействием видела и передавала в деталях вещи, которые она не могла знать или придумать.

— Я сделаю все, что хотите! — почти стонет Дейзи. — Все, что хотите! Только уберите нож!

— Слышал? — хихикает Найджел. — Все, что хотите! Ух ты! Скромница Дейзи!

Это было невероятно, но факт, и я понял, что под моим воздействием человек может «видеть» невидимое обычным глазом. Теперь мне предстояло проверить это открытие на других и убедиться в его повторяемости.

— Ну уж нет, извини, — отвечает Бакстер с таким видом, словно это неприятно ему самому. — А если кто-нибудь на меня бросится? — Тут он оборачивается к Пероуну и подмигивает ему.



Книга дрожит в руках Дейзи; она открывает свой сборник на первой попавшейся странице, набирает воздуху в грудь и уже хочет начать, когда Найджел говорит:

* * *



Несколько раз в неделю мне приходилось проводить политзанятия с солдатами своего взвода. И как-то раз, изложив необходимый материал довольно быстро о каком-то «очень» интересном пленуме ЦК КПСС, я предложил желающим поучаствовать в эксперименте. Все мои солдаты сразу проснулись и с интересом уставились на меня. Я провёл уже известные мне тесты и отобрал наиболее чувствительных к воздействию солдат. А затем попробовал ввести их в состояние, аналогичное состоянию, в котором моя хозяйка видела невидимое, и обнаружил, что не все из них входят в это состояние. Но некоторые всё же входили. Мои политзанятия после этого стали очень популярны среди солдат, многие спрашивали, когда я проделаю что-нибудь «эдакое» снова. Обычно, быстро изложив никому не интересный материал о партийных съездах, конференциях и их решениях, я переходил к своим экспериментам, которых все с нетерпением ждали (включая и меня).

— А про секс у тебя есть? Давай-ка, прочитай что-нибудь этакое!

Вся решимость Дейзи исчезла. Она закрывает книгу.

Скоро, слухи о моих «политзанятиях» распространились среди солдат, прапорщиков и офицеров. И многие просили меня показать что-нибудь. Тогда каждую ночь в казарме оставался офицер или прапорщик, для пресечения неуставных отношений. Несколько раз в месяц дежурил и я. Задача была простая — сидеть в ленинской комнате и наблюдать за соблюдением уставных взаимоотношений. После отъезда остальных офицеров и прапорщиков по домам, в части оставался наряд и, так называемые, ответственные (об их обязанностях я только что поведал). В своё свободное до отбоя время часто солдаты собирались в группы и просили меня показать что-нибудь. Среди солдат, сержантов, прапорщиков и офицеров со временем выявились «звёзды» оригинального жанра.

— Не могу, — жалобно произносит она. — Правда не могу.

— Сможешь, сможешь, — говорит Бакстер. — А то перережу ей горло. Хочешь посмотреть?

— Дейзи, — негромко говорит Грамматик, — послушай меня. Прочти то, что ты раньше читала мне.

Я придумывал всё новые и новые эксперименты и тут же их проверял на практике. Используя свои умения и возможности влияния на людей, я никогда никого не унижал, не заставлял делать что-нибудь оскорбительное. Поэтому все с большим энтузиазмом соглашались на участие в моих опытах. Всегда было смешно, но не обидно и все без исключения и зрители, и участники, и я сам, получали здоровый заряд веселья. И кроме этого, мои эксперименты вносили некоторое оживление в солдатские и офицерские будни. Мне приходилось заступать и в наряд по части, сначала помощником, а потом и дежурным по части. Причём, порой было по десять нарядов в месяц, в наряд заступали в 18.00 и сдавали дежурство следующему наряду в 18.00 следующего дня. Точнее — приём и сдача начинались в 18.00, а порой приёмо-сдача наряда завершалась через два часа, и тогда приходилось топать на своих двоих до квартиры. За эти суточные дежурства удавалось поспать, в лучшем случае, четыре часа. Кровать для отдыха наряда была тут же в дежурке, за фанерной перегородкой. Время отдыха помощника дежурного приходилось на ночь, и можно было хоть немного отдохнуть.

— А ты, дедуля, заткнись на хер! — обрывает его Найджел.

Время отдыха дежурного приходилось на время после утреннего развода и приходилось «отдыхать» при звуковом бедламе штаба, непрерывных звонках, отдаваемых по телефону и лично приказов командира части, начальника штаба и других старших офицеров. Меня поймёт хорошо тот, кто служил и слышал, как командир части требует подачи своей машины из парка к штабу, особенно, когда он отдал приказ пять минут назад, а машины ещё нет… Когда все покидали службу, помощник или дежурный постоянно находился в дежурке, «сидя» на телефонах. Сидишь и смотришь на телефоны и вспоминаешь анекдот про чукчу, который сидит и смотрит на телефон и говорит: «Телефона-телефона чукча кушать хочет…» Ночью телефоны «молчали» вообще, иногда только раздавались звонки из караулки или подразделений. Зато с утра и до обеда телефоны не смолкали ни на минуту.

Дейзи вопросительно смотрит на Грамматика, затем, кажется, понимает, о чем он. Пролистывает книгу, ища нужное место, бросает быстрый взгляд на деда и начинает читать. Голос ее дрожит и срывается, книга едва не падает из трясущейся руки, и Дейзи приходится взять ее обеими руками.

— Ну нет, — говорит Бакстер. — Так не пойдет. Ты так бормочешь, что ни слова не разобрать. Давай-ка еще раз, сначала.

Как-то раз в наряде во время «мёртвого сезона» ко мне подошли несколько офицеров и прапорщиков и попросили показать мои чудеса. Я вызвал из подразделений своих «звёзд», отобрал среди прапорщиков и офицеров хорошо реагирующих, и начал своё «представление» в дежурке части. На этот раз я решил придумать что-нибудь новенькое. Я создавал перед ними кирпичные стены и просил пройти сквозь них, результат был такой же, как если бы я попросил их пройти через реальные каменные стены. Я представлял, что отрезаю себе голову и держу её у себя подмышкой. Создавал своих двойников и посылал их на все четыре стороны. И делал многое другое, как очень смешное, так и не очень (снятие своей головы).

И она начинает сначала — по-прежнему тихо, но теперь Генри уже различает слова. Он несколько раз пролистывал ее книгу, но это стихотворение, видимо, пропустил. Во всяком случае, оно его удивляет — певучее, задумчивое и намеренно архаичное, словно Дейзи перенеслась в иное столетие. Страх мешает ему слушать, многого он не понимает, многое додумывает сам; но вот Дейзи чуть возвышает голос, в нем появляется ритм, и перед глазами у Генри встают картины, о которых говорится в стихотворении. Он видит, как Дейзи стоит на пляже в летнюю лунную ночь: прилив, море спокойно, воздух напоен ароматами, на волнах играют последние отблески заката. Она обращается к своему возлюбленному, к отцу своего будущего ребенка, просит его подойти и взглянуть или, точнее, прислушаться. Пероун представляет рядом с ней мускулистого, обнаженного по пояс мужчину. Вместе они слушают, как шуршит по камням прибой, и слышат в этом звуке глубокую печаль, восходящую к седой древности. Давным-давно, говорит Дейзи, когда земля была еще молода, в шуме волн слышалось утешение и ничто не стояло между человеком и Богом. Но нынче вечером в шорохе волн, набегающих на берег и отбегающих вспять, влюбленные слышат лишь горе. Они поворачиваются друг к другу, и, прежде чем он ее поцелует, она говорит: мы должны любить друг друга, мы должны хранить верность, особенно теперь, когда во чреве моем растет дитя, а вокруг нет ни мира, ни покоя и две армии, сойдясь в пустыне, готовятся к битве.

Она поднимает глаза. Розалинд не сводит взгляда с дочери: от мышечных спазмов колени ее трясутся. Все остальные смотрят на Бакстера и ждут. Тот наклонился вперед, облокотившись на спинку дивана: он все еще прижимает нож к шее Розалинд, но хватка его, кажется, ослабла, и в позе чувствуется нерешительность. Возможно ли, реально ли чтобы чтение стихов вызвало такую перемену?

Когда потом я спрашивал участников своего «шоу» о том, как они видели мои действия, ответ удивил меня самого. Когда я представлял, что отрезаю свою голову — они видели всё в мельчайших деталях. Видели, как я отделяю голову от своего тела, беру её подмышку, видели, как текла кровь и как у «отрезанной» головы двигались глаза и шевелились губы. Такой реальности я даже не предполагал и был рад тому, что никто не сошёл с ума от увиденного. Но чаще всего я делал что-нибудь смешное: «приклеивал» ноги к полу, руки к стенам или друг к другу, создавал роту своих маленьких двойников и приказывал им маршировать на столе. Я сам, участники опытов и просто зрители покатывались со смеху. Как-то я решил «сместить» своих помощников в прошлое, во времена динозавров. Когда для них исчезла привычная реальность, и они оказались в прошлом Земли, их реакция была неповторима. Особенно, когда они увидели Тиранозарус Рекс или Т-Рекс. Увидев и услышав рёв Т-Рекса, они реагировали по-разному. Кто-то тихонько сполз по стенке вниз, кто-то превратился в неподвижную статую, кто-то тихонько-тихонько двинулся от динозавра и, достигнув «безопасного» расстояния, стал «брать на грудь» мировые рекорды по бегу на малые и большие дистанции одновременно.

Наконец он поднимает голову и говорит капризно, по-детски:

— Еще раз!

Всё это и многое другое было безумно смешно, так как все участники «представления» были в полном сознании, продолжали мыслить независимо, имели своё собственное мнение, только… действовали в реальностях, в которые я их перемещал. Всё это было безумно интересно. Да, кстати, я нашёл и некоторое практическое применение этим эффектам. К примеру, я обнаружил, что моя квартирная хозяйка стала «одалживать» у меня деньги, то десять рублей, то двадцать пять. Она видно решила, что у меня денег «куры не клюют» и какие-то десять или двадцать пять рублей я даже не замечу. Меня подобный «побочный эффект» моих опытов с деньгами явно не устраивал, и я решил положить конец подобному недоразумению. Я «просто» создал на входе своей комнаты невидимую стену для хозяйки. После того, как я это сделал, «мистическое» исчезновение денег прекратилось. Через некоторое время моя квартирная хозяйка выразила недовольство тем, что не может в моё отсутствие, войти в мою комнату и заняться «уборкой». Меня подобная «забота» не очень радовала, и я решил найти другую квартиру для съёма. С помощью моего брата, который гостил у меня, я снял двухкомнатную квартиру до конца своей службы…

Она переворачивает страницу и начинает заново — на этот раз более уверенно, мягким, завораживающим тоном, словно рассказывает ребенку сказку:

— «Взгляд оторвать от моря не могу. Тишь. Смотрится луна в пролив. Там, на французском берегу, погас последний блик…»[16]

Между всем этим — службой, поиском квартиры и т. д. — я продолжал свои эксперименты. Однажды, наблюдая, как разные люди реагируют на моё воздействие, я задумался над вопросом: почему один человек видит всё создаваемое мною, а другой, даже достаточно чувствительный — нет? Ведь все имеют одинаковое число нейронов, тождественную структуру мозга и т. д. Способность видеть и реагировать на воздействие не зависело от образования или умственных способностей. И я задался для себя целью понять причину этого явления. Я поступил очень просто, ввёл одного человека в «активное» состояние и сравнил его мозг с мозгом человека, который в этом состоянии не находился. Я сравнил… и обнаружил качественные отличия мозга человека в активном состоянии от мозга человека в пассивном состоянии.

Теперь Генри слушает внимательнее, и многое, ускользнувшее в первый раз, становится ему яснее. Он обнаруживает, что дело происходит в Англии, а не во Франции, что героиня стоит не на берегу, а у открытого окна, и мужчины, отца ее ребенка, нет с ней рядом. Ему представляется Бакстер: вот он стоит, облокотившись о подоконник, и слушает шум волн, «и в мерном плеске чувствует душа безмерную печаль». Этот звук ассоциируется не с древностью вообще, а с Софоклом, который «вслушивался в гул Эгейских волн», и они «о горестях людских вели рассказ». Даже сейчас Генри невольно морщится, услышав упоминание о «море веры» и о сияющем потерянном рае. И снова — на этот раз ушами Бакстера — слышит он приглушенный шум моря, но теперь это «зов небытия», и «стеная, шлет прилив за валом вал, захлестывая петлю вкруг земли». Это как певучее проклятие. Мольба о верности тщетна в этом унылом мире, где не найти ни любви, ни жалости и где «идет схватка первозданных сил» (сейчас, во второй раз, Генри уже не слышит никаких упоминаний о пустыне). Теперь ему кажется, что мелодичность стихотворения как-то не вяжется с мрачным настроем.

Трудно сказать, что происходит с Бакстером: беспрерывные мышечные подергиванья не позволяют угадывать его настроение по лицу, но, кажется, он взволнован. Не сводя глаз с Дейзи, он убирает нож и прячет его в карман. Невероятным усилием воли ей удается сохранить самообладание, и лишь дрожащая нижняя губа свидетельствует о ее чувствах. Она беспомощно опускает руки, книга дрожит, зажатая меж пальцев. Грамматик сжимает руку Розалинд. Пока звучали стихи, Найджел презрительно кривил губы, но теперь заметно оживился.

Следующим закономерным шагом было желание создать качественные изменения у мозга человека в пассивном состоянии. Первая же попытка удалась, работая по принципу «образа и подобия», к разочарованию верующих, не божественного, а самого, что ни на есть, человеческого: через десять-пятнадцать минут созидания качественно нового мозга у человека в пассивном состоянии, я добился желаемого результата. Оба стали видеть одинаково и синхронно. Меня подобная удача окрылила, мне нужно было убедиться в том, что произошедшее не было случайностью или каким-нибудь психическим явлением. Я попробовал сделать подобное снова… и у меня всё получалось раз за разом. Отличия заключались лишь во времени, которое мне нужно было тратить на преобразование мозга конкретного человека. Все имеют разную генетику, сущность, образование и воспитание, таланты и качества, и поэтому мне требовалось разное время и разные усилия с моей стороны, чтобы «привести» мозг конкретного человека к желаемому качественному состоянию.

— Ну давай, действуй, — говорит он приятелю, — а я пока нож подержу.

Генри боится, что эта подсказка, напоминание о цели их прихода, вызовет новую смену настроения и подтолкнет Бакстера на прежний путь.

Но Бакстер его как будто не слышал.

— Ты это сочинила! — взволнованно говорит он. — Ты сама это сочинила!

Это не вопрос, а утверждение. Дейзи молча ждет.

Для простоты понимания этого процесса, я часто привожу пример с мозаикой. Каждый человек имеет разное число нужных для трансформации мозга «фрагментов мозаики». Для качественного преобразования мозга за две-три минуты у человека должно быть не менее девяносто пяти фрагментов мозаики, из ста необходимых. У кого-то есть только пять фрагментов из ста, необходимых для качественного преобразования мозга, и мне необходимо было «добавить» недостающие девяносто пять фрагментов для осуществления оного преобразования. Когда я это совершал, всегда появлялись новые качества, и эти новые качества были отнюдь не иллюзорными. После преобразования мозга человек приобретал, к примеру, возможность видеть внутренние органы других. Я обнаружил это ещё в первый свой эксперимент с моей квартирной хозяйкой. И это было не просто моё внушение. В этом состоянии человек видел не просто внутренние органы, а внутренние органы конкретного человека, со всеми особенностями и патологиями данного человека, а не кого-то вообще.

И снова:

— Ты это сочинила! — А потом, торопливо: — Здорово! Слушай, ты не представляешь, до чего здорово! Просто класс! И ты сама это сочинила!

Это моё открытие стало тем ключом, с помощью которого я начал открывать один закон природы за другим. Но это будет несколько позже, а тогда было только Начало, причём, Начало с большой буквы, по крайней мере, для меня…

Дейзи упрямо молчит.

— Знаешь, когда я слушал, то все вспоминал те места, где я вырос.

Генри понятия не имеет, где вырос Бакстер, и его это не волнует. Он хочет броситься к Дейзи, к Розалинд, хочет защитить их обеих — но боится тронуться с места, пока Бакстер рядом.

6. Красная Армия. Окончание

— Эй, Бакстер! — Найджел кивком указывает на Дейзи и ухмыляется.

— Не-а. Я передумал.

Служба в армии офицером в войсках радиоэлектронной борьбы наверно отличалась от службы лейтенантом в мотострелковых или танковых войсках, но, тем не менее, не была «малиной», как может показаться некоторым. Практически всё время приходилось находиться на службе, и даже летом, хотя Чёрное море было за забором части в нескольких сотнях метров, мне было не до купаний. Конечно, я мог сказать в роте, что пошёл в автопарк, а там договориться с дежурным прапорщиком о том, что если меня будут искать, сказать дежурному по части, что я «только что» ушёл на боевое дежурство, а на боевом дежурстве… думаю продолжать не надо, и так понятно, а самому отправиться купаться на море. Но у меня не возникало желание поступать так. И не потому, что я был фанатом службы, а потому, что это не резонировало с моей душой. В выходные, которые были свободны от службы, я предпочитал хорошенько выспаться и заняться хозяйственными делами.

— Чего? Ты че, охренел, что ли?

— Ты бы оделась, — говорит Бакстер так, словно Дейзи обнажилась по собственной прихоти.

Да, я перебрался с первой квартиры на другую, где я был сам себе хозяин. Я снял квартиру на всё время моей службы, гораздо ближе к месту моей службы и дальше от моря. Хотя это и не имело принципиального значения, ибо я не имел возможности, да и желания «пропадать» на море. Квартира была двухкомнатной, что мне совершенно было не нужно. Но в этом «удружил» мой брат Владимир, когда по делам своей работы он прилетел в Одессу и проведал меня. Он немедленно занялся поиском квартиры и нашёл мне именно двухкомнатную квартиру и заплатил за неё вперёд, поставив меня перед фактом. Таким образом, я въехал в двухкомнатную квартиру без мебели. Из своей части я привёз кровать и постельные принадлежности, закупил кое-что для кухни и… мой быт был организован. Благо, что холодильник и кухонный стол со стульями, хозяева квартиры всё-таки оставили. В принципе, я появлялся в своей квартире во время обеденного перерыва и на ночь, если не был в наряде.

Секунду или две она не двигается. Все ждут.

— Да ты сдурел! — говорит Найджел. — Что же, выходит, мы все это зря…

Дейзи наклоняется, подбирает с пола свитер и юбку, торопливо их натягивает.

В редкие выходные, я отправлялся в Одессу, на знаменитый Привоз и закупал всё необходимое для своих кулинарных изысканий. Эти «изыскания» не были чем-то уж супер, но моя зарплата позволяла мне покупать деликатесы, которые я не мог себе позволить, будучи студентом. Могу сказать только, что колбасы с Привоза были просто изумительные. На Привозе был большой колбасный ряд, и обычно я обходил его и выбирал колбасы, которые казались мне хорошими. Обычно я пробовал понравившуюся мне колбасу, и довольно скоро я уже знал, у какой колбасницы какая колбаса, да и они меня уже знали. Закупал там же мясо, душистое растительное масло, крестьянскую сметану, в общем… картина понятная. Студентом, я это не мог себе позволить, зато теперь мог себя немного побаловать. Когда я был студентом, я видел, как продавцы на базаре гоняли студентов, которые ходили по рядам и «пробовали» у торговцев их товар. «Попробовав» у десяти-двенадцати торговцев, студенты пытались таким образом наполнить свои пустые желудки, так как в большинстве случаев они «спускали» свою стипендию очень быстро, а потом искали способ «дотянуть» до следующей. Поэтому, мне очень не хотелось, чтобы меня кто-то принимал за такого «пробовальщика» и когда был студентом, и позже. Если для кого-то подобное было развлечением, то для меня это было унизительно. Каким бы голодным я не был, я считал непозволительным для себя подобное унижение или даже чей-то намёк на нечто подобное. На Привоз я довольно часто ездил в форме, и в таком виде ни у кого не возникало мыслей о моём желании «объесть» «бедных» торговцев. Сейчас смешно вспоминать о своих ощущениях и мыслях того времени, но это было, и было со мной.

— Нет, как ты до этого додумалась? — не успокаивается Бакстер. — Вот так просто села и написала, да? — И повторяет еще несколько раз, изумленно и восторженно: — Такое сочинила!

Жизнь офицера не была для меня чем-то невыносимо тяжёлым, как об этом говорят прошедшие армию молодые парни. Я конечно был офицером, а не солдатом, но не думаю, что дело только в том, кем ты служишь, но и как ты служишь. Приходилось мне слышать о тяготах службы и от офицеров-двухгодичников, и от солдат. Конечно, в армии было много дурости и несуразицы, но и много того, что действительно необходимо и что действительно делает из мальчишки мужчину. Были у нас в части офицеры, которые к солдатам относились, как к трамплину для своей карьеры. К примеру, дежурный

Дейзи не обращает на него внимания; она быстро, судорожно одевается, отпихнув ногой валяющееся на полу нижнее белье. Для нее главное — прикрыть наготу и кинуться к матери. Бакстер, как видно, не видит ничего особенного во внезапной перемене своей роли — от грозного повелителя к восторженному слушателю. Или к довольному ребенку. Генри пытается поймать взгляд дочери, предупредить ее, чтобы она продолжала отвлекать Бакстера. Но она уже рядом с матерью, они обнялись; Дейзи опустилась на пол у ног Розалинд, почти легла к ней на колени, они сжимают друг друга в объятиях и бессвязно шепчутся, не обращая внимания на суетящегося вокруг Бакстера. Возбуждение его нарастает, он быстро и беззвучно шевелит губами, дергается, переминается с ноги на ногу. Дейзи бросила книгу на стол, Бакстер подбирает ее и машет ею в воздухе, словно старается вытрясти из нее смысл.

или помощник дежурного, проверяя по уставу караульную службу, каждый раз объявлял «тревогу», а это означало, что и отдыхающая и бодрствующая смены караула поднимались «в ружьё», по команде нападение на охраняемый объект и неслись на этот объект. Таких офицеров солдаты не уважали, и я с ними был солидарен в этом вопросе. Но это не значит, что я сам делал какие-то попущения, совсем наоборот. Только я старался действовать справедливо, как я сам понимал это.

— Вот что я возьму! — кричит он. — Говоришь, берите что хотите? Вот и хорошо! Беру вот это! Лады? — обращается он к затылку Дейзи.

— Твою мать! — шипит Найджел.

Когда по семь-десять суток в месяц проводишь в наряде, довольно быстро усваиваешь многие нюансы службы. Как «зелёный» лейтенант, я, проводя по уставу проверку караульной службы, приходил в караулку, брал начальника караула или разводящего и караульного из бодрствующей смены, отправлялся на проверку часовых. По мере приближения к охраняемым объектам, почти всегда были слышны звуковые сигналы, назначение которых я понял довольно-таки быстро. Оставшиеся в караулке этими сигналами предупреждали часовых об идущем проверяющем, и когда я достигал каждого охраняемого объекта, часовые бодрым голосом докладывали мне о том, что происшествий нет. Меня, да и не только меня, просто и не без смекалки, «обводили вокруг пальца». Это было весьма остроумно, но роль «лопуха» меня не очень устраивала. Поэтому я изменил свою тактику. Вместо того, чтобы зря бегать по охраняемым объектам, я, придя в караульное помещение, напрямую шёл в комнату начальника караула, где висела электронная схема охраняемых объектов. На ней были лампочки, каждая из которых зажигалась тогда, когда часовой, обходя объект по заданному маршруту, нажимал очередную кнопку. Поэтому, находясь в караульном помещении можно было наблюдать за движением часового по охраняемому объекту.

Для разрушающегося сознания характерна утрата последовательности: больной переходит из одного эмоционального состояния в другое, начисто забывая о том, что говорил и делал минуту назад, и не понимая, как это выглядит со стороны. Бакстер уже не помнит, что заставил Дейзи раздеться, что угрожал Розалинд. Наплыв эмоций стер воспоминания. Для него, ослепленного восторгом, существует сейчас только настоящее. Самое время на него броситься. Пероун вопросительно смотрит на Тео; тот едва заметно кивает, соглашаясь. Грамматик возится на диване, пытаясь сесть; дочь и внучка поддерживают его за плечи, а сами все не расцепляют рук. Едва ли они считают себя в безопасности, но, может быть, им кажется, что, если не обращать внимания на Бакстера, он исчезнет? Это из-за беременности, думает Генри. Беременность затмила для них все остальное. Пора действовать.

— Ничего больше не возьму! — в восторге восклицает Бакстер. — Слышишь? Только это! Ничего больше не хочу! — И прижимает книгу к груди, словно жадный ребенок, опасающийся, что у него отнимут игрушку.

Так вот, зная расстояния между точками, я садился напротив этой схемы и наблюдал за лампочками. Если очередная лампочка не зажигалась через время, которое требуется на прохождение между двумя точками маршрута часового, плюс время на выкуривание сигареты и добавку на «черепашью» скорость, я объявлял тревогу. И что самое интересное, солдаты никогда не считали мои действия неправильными. Очень часто, когда я просил прислать мне горе-часового после смены, солдаты мне говорили: «Тов. лейтенант, не стоит Вам этим заниматься, мы сами разберёмся». Думаю, что этот часовой не спал в положенное время отдыха, а со шваброй наводил блеск в караулке. Иногда сержанты и солдаты второго года службы смывались из казармы на море или к своим девушкам. Обычно, на свою койку они клали шинель и прикрывали её одеялом. Если не пройдёшь между койками, то и не заметишь подобной подмены. У дежурного по роте всегда был готов ответ, что данный сержант, ефрейтор или солдат пошли облегчиться. Я, понимая, куда они шли «облегчаться», давал дежурному полчаса на то, чтобы «облегчающийся» доложил о своём прибытии мне в дежурку.

Генри снова бросает взгляд на Тео. Сын придвигается ближе, готовый прыгнуть. Найджел стоит между ними на страже, но он разочарован, и есть надежда, что не станет вмешиваться. И потом, он, Пероун, ближе к Бакстеру и успеет достать его прежде, чем вмешается Найджел. Сердце снова оглушительно стучит в ушах; в мозгу проносится дюжина вариантов провала. Генри снова косится на Тео, решает досчитать до трех, а дальше действовать, что бы там ни было. Раз…

В этот миг Бакстер оборачивается к нему. Он облизывает губы; лицо его расплылось в блаженной слюнявой улыбке, глаза горят, голос дрожит от восторга:

Я знал, что только я покидал расположение роты, к «облегчающемуся» нёсся посыльной из роты и прерывал «облегчение» отсутствующего, вне зависимости от степени «облегчения». После чего, появившись в дежурке «застуканный» на самоволке молодец, докладывал мне, и я сам определял ему наказание за проступок, которое чаще всего заключалось в мытье полов в штабе части. Я никогда не докладывал о происшествии ни командиру той роты, ни командиру части, потому что я уже наказал за нарушение. Мои штрафники всегда считали, что если я их «застукал» — наказание справедливо и всегда качественно мыли полы сами. Другие офицеры поступали в подобных ситуациях иногда по-другому, докладывали командиру части. В результате этого, вся часть стояла на плацу добрых часа полтора, слушая ораторские речи командира части и, в результате чего, очередные наряды вне очереди очень часто получали совсем не те, кто был причиной происшествия. По стойке «смирно» всё это время стояла вся часть, включая офицеров и прапорщиков. Думаю, картина ясна…

— Я согласен! Пойду на испытания! Они думали, все будет по-тихому, но от меня не скроешь.

— Тьфу, блин! — бормочет Найджел.

Во время, так называемого, паркового дня по субботам, я солдатам своего взвода давал план работ на день и ставил условие, что, если они качественно сделают всю работу раньше времени, всё остальное время — их личное время. Условием было только проверка качества работы. Такая постановка вопроса давала стимул для солдат сделать хорошо работу, им было выгодно сделать всё быстро и качественно, а не «тянуть» резину, имитируя кипучую деятельность, потому, что обычно, если они завершали одну работу раньше времени, им тут же находили новую. Если завершали и эту, находили вновь, даже если это была бессмысленная работа. Таким образом у солдат «убивали» любую инициативу, желание и необходимость делать что-нибудь быстро и качественно.

— Вот и хорошо, — спокойно отвечает Пероун.

— Ты мне хотел что-то показать?

В моём взводе был один солдат, который был просто человеком-проблемой. У него была солдатская смекалка, только наоборот. К примеру, когда одна из станций стояла на боевом дежурстве, он решил погреться в теплоте дизельного электрогенератора. По инструкции, во время работы дизеля, там нельзя долго находиться из-за высокого содержания угарного газа. Так мой «Тёркин»-наоборот решил поспать на маскировочных сетях, лежащих в дизельной. А чтобы не угореть, надел противогаз. Казалось бы, остроумно, если бы не одно маленькое «но». Противогаз не защищает от угарного газа. Если бы прапорщик, начальник этой станции и его прямой командир, случайно не заглянул бы в дизельную установку, был бы из «сообразительного» солдата «тёпленький» труп.

— Да, документы из Америки. Они наверху, у меня в кабинете.

Он уже почти забыл о своей лжи. Снова ловит взгляд Тео, тот подбадривает его взглядом. Но сын не знает, что никаких документов в кабинете нет. И не представляет, как опасно разочаровывать Бакстера.

Но «приключения» бравого солдата на этом не закончились, он каким-то непонятным образом устроил пожар на станции, находящейся на боевом дежурстве. Благо, что пожар обнаружили быстро и потушили. Как командир взвода, я нёс материальную ответственность за технику своего взвода и мне, вместе с начальником пострадавшей станции, пришлось восстанавливать её после пожара. Станция стоила многие миллионы, можно только себе представить, что бы было, если бы пожар не потушили вовремя. Кое-какое пострадавшее от пожара оборудование удалось списать по износу, но кое-что пришлось оплатить из своего кармана мне и начальнику станции. «Герой» получил только несколько нарядов вне очереди. После этого случая горе-солдата уже на пушечный выстрел не подпускали к технике. Его определили служить в котельную, где он вновь отличился, чуть не взорвав котёл отопления казарм. Он вновь уснул в тепле, а когда это обнаружили температура в котле была в красной зоне, ещё бы немного и… котёл бы взорвался вместе со сладко спящим солдатом. Благо, что этот солдат дослуживал свой второй год, и мне не пришлось наблюдать его «изобретательность» во второй год своей службы…

Сунув книгу в карман, Бакстер выхватывает нож и машет им перед лицом Пероуна.



— Пошли, пошли! Ты первый, а я за тобой!

Он в таком восторге, что, пожалуй, еще кого-нибудь пырнет ножом на радостях.

* * *

— Пошли! Ты мне все покажешь, все расскажешь! Все-все про эти испытания!



Генри изнывает от желания подбежать к Розалинд, поцеловать ее, прикоснуться, хотя бы перекинуться парой слов — хватит и малейшего контакта. Но Бакстер стоит перед ним, и Пероун ощущает металлический запах его дыхания. Первоначальная идея была в том, чтобы отвести его подальше от остальных, чтобы Найджел не кинулся на подмогу. Теперь как раз повод нашелся. Так что, бросив последний отчаянный взгляд в сторону Розалинд, он поворачивается и медленно идет к двери.

— А ты тут присмотри! — бросает Бакстер Найджелу. — За ними глаз да глаз нужен!

Мой брат несколько раз приезжал ко мне, ему очень понравился Ильичёвск и Одесса. Это привело к тому, что он уволился со своей работы и устроился на работу там, так что, вторая комната, как и вся снимаемая мной квартира, весьма пригодилась ему, ведь порядка семидесяти процентов своего времени я проводил в нарядах или на службе, а оставшееся от службы время в основном приходилось на вечер и ночь, когда я предпочитал отдыхать. Ведь, в лучшем случае я, как и все остальные офицеры и прапорщики, не занятые в наряде, попадали к себе домой не раньше восьми часов вечера, а то и позже. Отведав приготовленного мной ужина, я делал необходимые хозяйственные дела, такие, как стирка и глажка своей формы, чистка сапог и туфель, иначе командир части делал замечание за помятые брюки или пыль на сапогах или туфлях. Помятые брюки означали, что нет чётких «стрелок». В остальное свободное время я много читал, благо, что у одного прапорщика моего взвода, ранее служившего в Восточной Германии, была очень хорошая библиотека. Очень много читал и в нарядах по ночам, когда был вынужден «сидеть» на телефонах. Вернее при телефонах, готовый немедленно ответить на любой звонок, как по коммутатору части, так и внешних линий.

Вслед за Пероуном он выходит в холл. Оба поднимаются по каменной лестнице, в тишине гулко отдаются их шаги. Генри старается вспомнить, что за бумаги лежат у него на столе, какие из них можно будет выдать за американские материалы. Но ничего не помнит. Острая необходимость хоть что-нибудь придумать путает его и сбивает с толку. На столе стоит пресс-папье и старый тяжелый степлер: то или другое можно метнуть Бакстеру в голову. Больше нет ничего. Даже ножа для бумаг. Ортопедическое офисное кресло с высокой спинкой слишком тяжелое — не поднять. Бакстер идет за ним по пятам, чуть не наступая ему на пятки. Что, если пнуть его ногой?

— Я знаю, это всегда скрывают, — говорит он. — Потому что им на нас плевать, только о себе думают…

После десяти вечера практически все телефоны «засыпали» до шести утра. А дежурный по части или помощник дежурного, коим я ходил в первые несколько месяцев своей службы, «охраняли» сон телефонов. Чтение книг в подобной ситуации было просто спасением. Но после нескольких часов чтения, вне зависимости от содержания книги, глаза начинают закрываться сами по себе. Крепкий кофе или чай тоже не очень помогали, и приходилось откладывать книги в сторону. Чтобы хоть как-то прогнать сон, приходилось выходить на крыльцо штаба, чтобы свежий морской бриз немного освежил засыпающие мозги. Это помогало на некоторое время, но стоило только усесться за пульт дежурного по части и уставиться на молчащие телефоны, сонливость возвращалась очень быстро, с этим просто ничего нельзя было поделать. Так что, прогулка на свежем воздухе при проверке караульной службы, было просто спасением. После неё минут тридцать-сорок чувствуешь себя свежим, а потом сон вновь тихо-тихо подкрадывается из-за спины. Борьба со сном — занятие не из приятных. Нельзя было заснуть, но и сидя в дежурке ночью, в полнейшей тишине, не заснуть было очень тяжело, особенно, если заступаешь в наряд через день или через каждый второй день. Если в наряде удавалось поспать четыре часа — это было даже очень хорошо.

Они уже почти дошли, осталось несколько ступенек. Даже если бы испытания в самом деле проводились, почему Бакстер так уверен, что, оказавшись у себя в кабинете, доктор будет показывать ему документы, а не позвонит в полицию? Потому что в отчаянии он хватается за соломинку. Потому что эмоции его нестабильны, а способность к критическому мышлению снижена. Потому что хвостатое ядро и путамен его стриатума поражены болезнью. Но все это неважно. Пероуну нужен план, срочно нужен план, мысли лихорадочно скачут, теснят друг друга, а тем временем они с Бакстером уже поднялись и стоят возле кабинета, на лестничной площадке с высоким окном.

Генри останавливается на пороге, надеясь увидеть в комнате что-нибудь, что ему поможет. У настольных ламп — тяжелые основания, но мешают спутанные шнуры. На книжном шкафу — каменная статуэтка: пожалуй, он дотянется до нее, если встанет на цыпочки. В остальном комната как музей, посвященный прежним беззаботным временам: на кушетке, на бухарском ковре, лежит ракетка, он бросил ее здесь, когда пришел с корта и решил посмотреть список пациентов на понедельник. Мерцающая заставка на компьютере у стены: живые картины звездного неба, все эти туманности, черные дыры и красные гиганты, призванные возвысить ум над суетой, сейчас не помогут абсолютно. На старом столе у окна — горы бумаг. Может быть, единственная его надежда.

Вообще-то, я с детства любил спать в полной тишине, даже работающий в соседней комнате телевизор, включённый на малую громкость, не позволял мне быстро уснуть. Ещё я любил спать в тёмной комнате, если свет попадал мне в глаза или даже светилась полоска света из под закрытой двери — мне было сложно уснуть. Будучи студентом, я «придерживался» тех же привычек. Так что, легко представить себе, как я воспринимал ситуацию, когда отдыхать приходилось за тонкой фанерной перегородкой, под трезвон телефонов и «тихие» приказы, передаваемые голосом командира части или других офицеров. Думаю, ситуация ясная…

— Давай, давай!

Бакстер подталкивает его в спину, и они вместе входят в кабинет. Странное ощущение, словно во сне: медленно, молча, без возражений идешь навстречу собственной гибели. Генри не сомневается, что Бакстер способен его убить не раздумывая.

Пришлось учиться отдыхать в любых условиях. Благодаря столь «комфортным» условиям для отдыха, я научился отключаться от всего и вся практически в любых условиях. Вне зависимости от звукового «сопровождения», внешнего освещения и положения моего тела, я мог отключиться на необходимое мне время и буквально за секунды мог вернуться в активное состояние. После длительных «тренировок» я мог выключиться сидя на стуле в дежурке и немедленно включиться при звуке открываемой двери или другом звуке, который я считал стоящим внимания. Дошло до того, что я не слышал трескотни телефонов и гула голосов, а просыпался от тихого звонка будильника. Так что, когда жизнь заставит, можно привыкнуть практически ко всему.

— Ну где? Покажи!

Нетерпелив и доверчив, как ребенок, но ребенок с ножом в руках. Оба они — по разным причинам — очень хотели бы, чтобы сказка об испытаниях стала явью и Бакстер попал в когорту избранных. Генри подходит к столу у окна: здесь лежат две стопки научных журналов и распечаток. Новая технология графтинга позвонков… новая технология открытия заблокированных сонных артерий… Автор этой статьи высказывает сомнение в действенности хирургического иссечения globus pallidus при болезни Паркинсона. Ее-то Пероун и выбирает. Что делать дальше, он не представляет — просто оттягивает неизбежное. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким.

В некоторой степени, я себя подготовил к подобному еще, будучи студентом, когда, готовясь к экзаменам, через каждые пятьдесят минут отключался на десять, реагируя только на звонок будильника. Это позволяло быстро усваивать огромные объёмы информации. Подобные студенческие навыки пригодились и ещё больше развились в армии. И я считаю это весьма положительным приобретением… Так что, служба протекала, хоть и несколько напряжённо, но и не была для меня чем-то отрицательным, во многом скорее наоборот. Армия, которая в принципе должна была стать могилой моей научной карьеры, на самом деле для меня сделала очень многое. Я, конечно, не занимался теорией волновых процессов, как это принято в классической школе теоретической физики. К моему огорчению, математические уравнения, с которыми «играются» физики-теоретики, являются в большей степени игрой ума, а не наукой в полном смысле этого слова. Постулаты, вводимые в науке, так навечно и остаются белыми пятнами, на которые учёные не обращают внимания, забывая, что за ними ничего не стоит. Так что, попав в армию, «умерла» моя научная карьера именно такого плана, в которой я и не был, в принципе, заинтересован. Зато, цепь случайных и не совсем событий произошла со мной только благодаря тому, что я оказался в армии. И поэтому я только премного благодарен декану своего факультета за то, что кому-то из блатных нужно было моё место, и кто-то не хотел идти в армию, и только благодаря этому я оказался в армии!

— Здесь описана структура, — начинает он. Голос его дрожит, как и положено лжецу. Но с этим Пероун ничего поделать не может и просто продолжает: — Вот, видишь? Globus pallidus — бледный шар. Очень красивый, верно? Он погружен глубоко в базальные ядра. Один из древнейших элементов corpus striatum — полосатого тела. Вот… Он, как видишь, разделен на два сегмента, которые…

Но Бакстер его больше не слушает, он повернул голову и прислушивается к тому, что происходит внизу. Слышны быстрые тяжелые шаги, затем — грохот распахнутой и захлопнутой входной двери. За один день его дважды бросили?! Бакстер выскакивает из кабинета на лестничную площадку. Генри бросает статью и бежит следом. По лестнице гигантскими прыжками, перескакивая через три ступеньки, сжимая кулаки, к ним мчится Тео. Он кричит — просто кричит, без слов, но звучит этот крик как приказ. Генри бросается на Бакстера сзади. Тот выхватывает нож, но в этот миг Генри хватает его обеими руками за кисть руки и выкручивает. Секунду спустя Тео перепрыгивает через две последние ступеньки, хватает Бакстера за отворот кожаной куртки, рывком разворачивает, пытаясь свалить с ног. В то же время Пероун толкает его в плечо, и вдвоем они сбрасывают Бакстера с лестницы.