— Что сыграть то?

— «Служанку рыцарь полюбил».

— Ох, — вздохнул Тильво, коснувшись пальцами струн.

Не успел он допеть последний куплет песни, как вернулся второй стражник и жестом пригласил певца следовать за ним.

Тильво в сопровождении стражника прошел по внутреннему двору, поднялся по ступенькам и прошел длинным коридором-галереей, стены которого покрывали выцветшие от времени знамена и гобелены. Чем ближе они приближались к пиршественному залу, тем громче становились смех и голоса. Стражник остановился у входа в зал и сказал:

— Ну, входи, чего стоишь.

Зал был освещен множеством факелов. Отблески пламени переливались на развешанных по стенам доспехах и оружии. Когда певец вошел в круг света, пирующие немного поутихли.

Тильво сразу распознал хозяина замка. Он сидел в конце длинного стола, заставленного огромным количеством блюд и кувшинов. Увидев такое обилие еды, певец сглотнул голодную слюну и обратился взором к хозяину. Не разрешит ли он при соединиться к трапезе? Но хозяин, который своим круглым лицом больше походил на булочника, лишь небрежно махнул рукой:

— Можешь начинать, певец.

И Тильво заиграл. Он сразу почувствовал, что хотят услышать собравшиеся в зале. Сначала он спел несколько известных везде кабацких песен. Затем затянул длинную и очень нудную, как ему самому казалось, балладу «Рыцарь Освольд и волшебный кубок». Пирующие хорошо знали ее и слушали вполуха, переговариваясь друг с другом. Наконец хозяин жестом остановил певца и, подозвав слугу, велел подать певцу чашу вина.

Тильво ничего не ел с самого утра, когда дожевал остатки краюхи хлеба и последнее яблоко, поэтому вино мгновенно ударило ему в голову. Осушив внушительных размеров серебряную чашу, он поклонился и по обычаю произнес: «Спасибо хозяину за вино, за кров над головой и что не выгнал меня долой». Хозяин улыбнулся, что тоже было частью ритуала. А затем Тильво совершенно не к месту сказал: «И за чашу спасибо». Улыбка мгновенно пропала с лица хозяина, потому как после таких слов чашу он больше не увидит. Зал окутала тишина; пока чей-то пьяный голос не произнес: «За щедрость хозяина пьем!»

Пирующие ответили восторженными возгласами, и лишь хозяин улыбался через силу, жалея о чаше.

Тильво счел за лучшее убраться из замка. Господа такие шутки редко забывают. Так что пока не отняли подарок, нужно было искать ночлег в другом месте.

Уже почти стемнело, когда Тильво вышел из ворот замка и побрел вдоль опушки леса куда глаза глядят. Неожиданно среди деревьев певец заметил отблески костра. Кто-то, так же как и он, не нашел себе приюта в эту ночь.



У костра мог сидеть кто угодно, начиная от таких же, как Тильво, бродяг, циркачей или певцов и кончая разбойниками. Поэтому Тильво решил не идти к костру напрямик, а зайти со стороны и посмотреть на тех, кто сидит у огня. Он забрал влево, немного углубился в лес и, прячась среди деревьев, стал тихо подкрадываться к костру. У костра сидело двое. «Что ж, даже если это разбойники, то двое — это не так страшно», — подумал Тильво. Свет от костра освещал силуэты людей, и, судя по всему, между ними шла оживленная дискуссия. Но до певца долетали лишь обрывки слов, и он решил подобраться совсем близко. Затаившись невдалеке, он разглядел двоих не молодых мужчин в просторных балахонах. При первом же взгляде Тильво стало ясно, что это посвященные. Тут ему стало совсем интересно: никто, кроме самих посвященных, не знал, о чем они говорят между собой. Тильво выпала поистине уникальная возможность. Он затаился за толстым стволом и стал слушать.

— …А ночь была тогда очень теплая, не то что сегодня. И мы, прижимаясь к друг другу в страстных объятиях, пошли с ней на сеновал. Если бы ты знал, какие у нее… — Посвященный от удовольствия пригладил свою роскошную бороду.

— Ну, продолжай, чего замолчал, — раздался нетерпеливый голос второго посвященного.

Тильво зажал ладонью рот, едва сдерживаясь от смеха. «Так вот, оказывается, на какие философские темы беседуют самые мудрые этого мира». В этот момент тот посвященный, что рассказывал о своих любовных похождениях, словно уловил мысли Тильво. Он насторожился и начал озираться по сторонам.

— Иеронимус, рассказывай дальше!

— Подожди, светлый, мне кажется, что мы здесь не одни и нашу, так сказать, конфиденциальную беседу кто-то подслушивает.

— Да что ты! Кому, кроме диких зверей, взяться в этом лесу?

— Нет, я явно чувствую чье-то присутствие.

При этом Иеронимус сделал плавный жест рукой, и у него на ладони засветился маленький, но очень яркий белый огонек Он слегка дунул на него, и огонек легко, словно пушинка, полетел и остановился возле дерева, за которым стоял Тильво. Это был очень умный ход: огонек расположился таким манером, что сразу стала видна тень певца.

— Вот видишь, а ты мне не верил. Выходи, кто бы ты ни был, незнакомец.

Тильво покорно, правда без лишней робости, вышел к костру. Про посвященных в то время ходило множество всяких ужасных слухов. Кто-то утверждал, что они проводят жуткие опыты над детьми, а кто-то полушепотом рассказывал своему собутыльнику, будто бы для того, чтобы стать одним из посвященных, необходимо выпить кровь десяти девственниц. Но Тильво никогда серьезно не воспринимал подобные разговоры. Как можно рассуждать о подобных вещах, когда у тебя над головой все время висит чудовище? С другой стороны, посвященные действительно были народом беспринципным и несколько вспыльчивым. И шуток, чужих, они тоже, как правило, не понимали. Поэтому Тильво постарался скорчить самую серьезную мину, на которую только был способен, и почтительно поклонился.

— А! Певец! — улыбнулись оба, заметив на плече Тильво чехол с дайлой. — Это совсем другое дело.

— Музыка — это тоже своего рода Сила, только гораздо тоньше и прекраснее, — проговорил тот, что рассказывал о своих любовных похождениях. — Что ж, добро пожаловать в нашу компанию. Только зачем нужно было стоять и подслушивать наш философский диспут? Ты и так, наверное, ничего не понял, — сказал посвященный и гордо задрал свой длинный нос.

— Отчего же, кое-что я понял, про сеновал, например. — При этих словах Тильво ехидно ухмыльнулся. Почему-то ему совершенно не было страшно.

Если бы был день, то Тильво без труда смог бы рассмотреть легкий румянец на щеках посвященных.

— Но, простите, я вовсе не хотел подслушивать вашу сверхмудрую беседу. Просто я не знал, кто может меня ожидать у костра, и поэтому решил сначала приглядеться.

— Да что уж теперь. Ты ведь, наверное, не из того рода темной деревенщины, которая по кабакам распускает про нас всякие немыслимые слухи. Да, в не котором роде мы действительно странные люди. Хотя это все из-за нашего чрезмерного увлечения своим ремеслом. Не можем мы без Силы, как ты без музыки. Но иногда, признаться, и нам хочется поговорить о чем-нибудь совсем уж простом. Ведь мы такие же, как и все остальные, только с талантом, как ты, например, с музыкальным. А у нас талант — чувствовать и управлять Силой. А все человеческое, как и тебе, нам не чуждо. Однако пора пред ставиться: меня зовут, — Иеронимус, я посвященный круга тени, а мой молчаливый друг — Бротемериус — он, наоборот, посвященный круга света. А как зовут тебя?

— Меня зовут Тильво. Просто Тильво И больше ничего. Я бродячий певец.

Посвященные почтительно закивали своими бородатыми головами. При ярком свете костра Тильво теперь смог гораздо лучше рассмотреть своих новых знакомых. Из-за длинных бород определить их возраст было достаточно сложно. Однако у Бротемериуса была основательно тронутая сединой борода, тогда как у Иеронимуса седина имелась только на самом кончике бороды. Хотя седина далеко не показатель, но все же видно, что светлый старше. У него под глазами залегли целыми горстями морщины, а кожа на лице напоминала смятый кусок пергамента, так что темный казался по сравнению с ним моложе. У этого почти не было морщин, а глаза, в отличие от грустных и глубоких глаз Бротемериуса, будто бы все время чему-то улыбались. Хотя возраст у посвященных — не то, что у людей. С помощью Силы они могут поддерживать в себе жизнь аж до трехсот лет. По крайней мере так говорят обычные люди.

Одеты они были довольно просто: облачены в просторные балахоны с капюшонами черного и белого цветов.

— Присаживайся и раздели с нами трапезу.

Тильво благодарно кивнул и присел к костру.

— Вина хочешь? — спросил Иеронимус, доставая бурдюк.

— Пожалуй, не откажусь, — ответил Тильво, роясь в своем заплечном мешке. — Я выпью вина из чаши, которую мне подарили за мое мастерство.

— Кого же ты так развеселил, что он расщедрился на чашу? — усмехнулся Иеронимус.

— Не насмешил, а растрогал сердце древней балладой, — с набитым едой ртом проговорил Тильво.

— И кого ты так растрогал?

— Хозяина вон того замка.

— Ну ты и враль, Тильво! Я знаю хозяина этого замка. Это на редкость скупой и глупый мужлан. Мы сами не захотели останавливаться в его замке.

— Наверное, потому, что боялись: вдруг хозяин не пустит посвященных на порог.

— А ты, оказывается, остер на язык, Тильво, — усмехнулся Иеронимус.

— Надеюсь, твой язык так же остер, как твой меч? поддержал Иеронимуса Бротемериус.

— Оставьте в покое хотя бы меч, — вздохнул Тильво.

— Небось раздобыл его там же, где и чашу. Стащил под шумок у пьяного рыцаря в каком-нибудь кабаке. Или про меч у тебя тоже заготовлена байка?

— Я так и обидеться могу, — ответил Тильво. — Хотите верьте, хотите нет, а его мне подарили, когда посвятили в рыцари. Я спас одному человеку жизнь.

— Наверное, помог не захлебнуться в чаше с вином, — продолжал подначивать Иеронимус.

— Никто мне не верит.

— А ты ври более правдоподобно, — улыбнулся Бротемериус. — И не обижайся на нас. Лучше сыграй что-нибудь.

— Ладно, вы сами напросились, — проворчал певец, доставая из чехла дайлу.

Тильво заиграл. Это была странная музыка, хотя мелодия показалась двум посвященным знакомой. Но было в ней нечто необычное, что заставляло сосредоточиться. А потом Тильво запел. Это был странный язык, не похожий ни на острую речь северян, ни на текущий, как ручеек, язык южан. Диковинные шипящие слова попадали в ритм с музыкой, унося слушателя куда-то в необозримую даль. А затем исчезло Небо. У посвященных было такое чувство, будто их неожиданно толкнули в круг света. Они прищурили глаза и уставились на Небо. Вместо него ночь была испещрена миллиардами маленьких колючих огоньков. Но свет исходил не только от них. В небесах сиял абсолютно ровный желтый диск. Его тусклые лучи казались пожаром после вечного мрака, который приносит с собой ночное Небо.

Внезапно музыка оборвалась, и реальность снова нахлынула на поляну. Была глубокая непроглядная ночь, отблески костра освещали застывшие в изумлении лица посвященных.

— Ну как, понравилось? — усмехнулся Тильво.

— Прости нас, бессмертный. Прости, один из учителей. Мы не признали тебя сначала.

— О чем вы говорите? — удивился Тильво. — Я и сам не понимаю смысла этих слов, они просто исходят из глубины моего сердца. Для меня этот язык так же незнаком, как и для вас.

— Ошибаешься, певец, этот язык слишком хорошо нам знаком. Это язык наших бессмертных учителей, которые давным-давно создали ордена посвященных. Посвященных в тайны бессмертных.

— Но я ведь обычный человек. Мне всего двадцать лет.

— Ты готов по клясться в этом? — не унимался Иеронимус.

— Да сколько угодно. Клянусь Небом, я самый обычный человек.

— Обычный, — усмехнулся Бротемериус. — Знаешь ли, обычные люди не поют на языке бессмертных, из которого даже посвященным известно лишь небольшое количество слов.

— Давно у тебя открылся Дар? — спросил Иеронимус.

— Дар? В смысле когда я начал петь? Ну, этого я не помню. Может, лет в пять.

— Нет, Дар открывать завесу. Давать людям возможность видеть сквозь Небо.

— Не знаю. Впервые я спел подобную песню в таверне «Бешеный кабан». Это было три года назад.

— Много народу слышало, как ты поешь?

— Какой-то старый пьяница да дочь кабатчика. Вот и все. Я пел еще несколько раз, когда было плохо на душе или я обижался на кого-то, как сейчас. Но в моем, как вы говорите Даре, нет ничего интересного. По крайней мере ничего полезного, кроме как полюбоваться огнями в Небе. Но за это денег не дадут. Больше того, Слуги Неба могут запросто сжечь. Я живу с бесполезной забавной способностью.

— Мальчик, ты даже представить себе не можешь, каким сокровищем владеешь; — Бротемериус был весьма взволнован.

— И куда только смотрят Слуги Неба? — усмехнулся в который раз Иеронимус, хотя в его улыбке теперь было намного больше тепла.



Дальнейшую дорогу до Терика Тильво разделил с двумя посвященными, которые направлялись в этот же город на ежегодный Большой совет. После того как Тильво спел им странную песню, их отношение к певцу в корне изменилось. Помимо того, что они всю дорогу кормили Тильво за свой счет, они как зеницу ока охраняли его от любых посягательств. Правда, единственным случаем, когда Тильво действительно угрожала опасность, оказалась склока с пьяным рыцарем, который придрался к мечу Тильво. Оружие было вытащено из ножен, и могла пролиться кровь, если бы Тильво перед началом вооруженной схватки не съездил кичливому рыцарю кулаком про меж глаз. В кабацких драках Тильво был завсегдатаем, поэтому поспешил сразу воспользоваться своим мастерством, потому что мечом он действительно владеть не умел. Этот случай еще больше поднял авторитет Тильво в глазах посвященных, и все бы продолжало складываться хорошо, если бы не другой печальный инцидент.

Тильво и его спутники сидели в таверне «Старый пес» на краю небольшого городка. Ночь давно вступила в свои законные права, но спать никому не хотелось.

— Расскажите еще что-нибудь про бессмертных, упрашивал Тильво своих спутников.

— Видишь ли, друг, с этими бессмертными не все Так просто. Говорят, раньше их жило в мире так много, что запросто можно было повстречать их в самой обычной таверне. А потом они ушли. По крайней мере никто их больше не встречал. Люди поначалу смеялись: проживем и без них. И только посвященные, те, что были у них вроде подмастерий, огорчились.

— Да, это уж точно, — перебил Иеронимуса Бротемериус. — Сначала наша Сила стала таять, а затем пришло Небо, и Силы стало хватать только на самое простое. Из могущественных мира сего мы постепенно превращаемся в нечто вроде бродячих циркачей.

— Кстати, знаешь, почему посвященные путешествуют только пешком?

— Почему? — спросил Тильво.

— Просто раньше мы могли мгновенно перемещаться из одного города в другой. А потом Сила истаяла, но обычай остался. Вот и ходим мы только пешком. — Это все очень печально.

— Не то слово, — вздохнул Иеронимус. — Сыграл бы ты, что ли, Тильво. Народу в таверне не осталось. Сыграй и спой ту песню.

— Хорошо, — не стал возражать Тильво и потянулся за своей дайлой.

Ночь зажглась яркими огнями. Ущербный желтый диск стал виден сквозь мутное окно таверны. Посвященные наслаждались зрелищем. А по опустевшему залу разносились забытые почти всеми в этом мире слова языка бессмертных.

— Я устал, давайте спать, — проговорил, зевая, Тильво, едва закончив играть.

— Что ж, давайте расходиться по своим комнатам.



Наутро Тильво и посвященные узнали ошеломляющую новость. Хозяин таверны рассказал, что один из местных Слуг Неба сошел с ума. Прибежав ночью к настоятелю храма Неба, он начал сбивчиво рассказывать о том, что Небо исчезло, а в вышине появилось множество огней и желтый круг. При последних словах кабатчика внутри Тильво все похолодело. Не долго думая, настоятель храма сдал сошедшего с ума Слугу Неба Воинам Неба. Говорили, что дознание длилось всю ночь, причем под самыми страшными пытками Слуга Неба повторил все то же самое. Наутро его решили сжечь как нераскаявшегося еретика.

— Мы пойдем смотреть казнь, — твердо сказал Тильво своим попутчикам. — Мне почему-то кажется, что здесь есть и моя вина.

— Но таверна была пуста.

— Возможно, он подслушивал за дверью или шел мимо таверны.

— Лучше нам отсюда поскорее убраться, — проворчал Иеронимус. — Может быть, — этот Слуга Неба догадался о том, что увидел все благодаря твоей песне. Не ровен час, придут за тобой Воины Неба, тогда нам будет очень сложно тебе помочь.

— Мы пойдем смотреть казнь, — упорствовал Тильво.

Народ постепенно стекался к храму Неба, где и должна была состояться казнь. Люди шли, понурив головы, И лишь изредка перешептывались. Но страх неудержимо гнал их вперед. Мысль о том, что другие могут подумать о них, если они не придут посмотреть на казнь, а также извечное любопытство неудержимо толкали их вперед, и они ничего не могли с собой поделать.

Посвященные и певец стали проталкиваться в первый ряд. Напротив входа в храм был водружен столб, к которому и привяжут жертву. Вокруг столба цепочкой Стояли Воины Неба.

Воины Неба носили просторные балахоны оранжевого цвета. По обыкновению, они были вооружены короткими мечами. Как и у всех Служителей Неба, головы выбриты налысо, что еще больше придавало свирепости внешнему виду.

Двери храма растворились и к столбу проследовала небольшая процессия. Впереди шел человек, облаченный в фиолетовый балахон. Так ходили посвяшенные-ренегаты, которые отреклись от света и тени и теперь служили Небу. За ним в сопровождении двух стражников шел осужденный. А замыкал процессию Служитель Неба весьма преклонного возраста с внушительным свитком под мышкой. Видимо, это был настоятель местного храма. По обычаю именно он зачитывал приговор. Все внимание зрителей было приковано к подсудимому, примерно ровеснику Тильво. На нем болталась разорванная во многих местах ряса Служителя Неба. Вид у него был изможденный, на лице виднелись синяки и кровоподтеки. Он шел, высоко подняв голову, а его затуманенный взгляд был направлен куда-то вдаль.

Тем временем на площади полным ходом шла подготовка к казни. Юношу крепко привязали к столбу и стали обкладывать хворостом. А пожилой служитель Неба, развернув свиток, начал зачитывать приговор, перечисляя многочисленные преступления осужденного: «За клевету против Служителей Неба, а также смущение добропорядочных граждан лживыми речами в святая святых — храме Неба…»

Внимание же посвященных целиком и полностью было приковано к ренегату, стоявшему рядом с настоятелем. Иеронимус и Бротемериус проницательными взглядами изучали человека, облаченного в фиолетовый балахон. На вид ему было около пятидесяти лет. Как и обычный Служитель Неба, налысо выбрит, что считалось совершенно оскорбительным для посвященных. По напряженному лицу читалось, что он собирается с силами. По-видимому, для пущей яркости зрелища должно было произойти какое-нибудь эффектное «чудо», которое подтвердило бы священную волю Неба и оправдало все происходящее на площади.

Тем временем настоятель уже дочитал обвинительный приговор и, воздев руки к Небу, собирался произнести финальную фразу. Тильво невольно посмотрел на Небо и в ужасе вздрогнул. Небо над площадью было темно-фиолетовое, почти черное. Словно гигантская глазница мертвеца, оно смотрело на происходящее внизу. На площади царила гробовая тишина, и только скрипучий голос настоятеля звучал словно бы издалека: «Небо, услышь нас! Дай знамение грешным своим детям. Подтверди свою священную волю на происходящее у стен твоего храма».

И при этих словах в окончательно сделавшемся черным Небе стали проступать багровые пятна. Пятна постепенно сплетались в спиралевидные вихри, и немыслимый сверкающий водоворот медленно завращался в Небе. На площади было совсем темно, лишь багровые отблески сверкали на испуганных лицах. Тильво посмотрел на стоящего рядом Иеронимуса и поразился переменам в нем. Он заметно осунулся и выглядел значительно старше, складки и морщины на лице стали видны более отчетливо. Иеронимус до хруста в суставах сжал кулаки и прошептал сквозь зубы: «Убью мерзавца!» Эти слова предназначались ренегату. Бротемериус держался более сдержанно, но видно было, что он тоже сильно взволнован. Он еле заметно коснулся плеча Иеронимуса, и Тильво прочитал в его взгляде: «Не надо».

Тем временем с ренегатом тоже произошли некоторые перемены. Лицо его перекосила жуткая гримаса. Он стоял, вскинув руки к Небу, голова слегка покачивалась в трансе. Вдруг яркий свет ударил людям в глаза это сам собой запылал костер. Он вспыхнул почти мгновенно, ярким голубоватым пламенем, и тут же по площади про катился полный отчаяния и животного ужаса крик осужденного. Пламя объяло его почти мгновенно, подняв столб ярких синих искр высоко в Небо. Столб сиял, словно немыслимых размеров восковая свеча. В мгновение ока Небо стало прежним. Оно приобрело свой обычный цвет, и лишь на месте столба лежала маленькая кучка пепла. «Свершилось!» — громко провозгласил настоятель, и народ стал медленно разбредаться с площади. Лишь только трое: посвященные и певец — в молчании стояли у храма. Настоятель вместе с ренегатом удалились внутрь храма, а затем и Воины Неба последовали вслед за ними. На сегодня спектакль был окончен. Пугать тоже нужно в меру.

Они ушли из города сразу же после казни. Иногда бывает, что из какого-то места уходишь с сожалением и надеждой на то, что еще когда-нибудь сюда вернешься. Бывают и такие места, выбравшись из которых чувствуешь себя самым счастливым человеком и даже в кошмарном сне не можешь себе представить возвращение туда снова. Примерно то же самое впечатление сложилось об этом городе у Тильво.



Посвященные и Тильво сидели за дальним столиком в одной из таверн, каких они уже видели немало за время своего пути. В закопченном канделябре тускло горели свечи. В таверне было, как всегда в вечерние часы, шумно. Народ собрался разнообразный. Здесь были местные крестьяне, пришедшие после тяжелого трудового дня пропустить стаканчик-другои в компании друзей, угрюмая компания не то наемников, не то разбойников, двое купцов, шумно обсуждающих условия возможной сделки, и даже странствующий рыцарь, который, икая, поглощал, по-видимому, не первый за сегодняшний вечер кувшин вина. Друзья не обращали на шум никакого внимания, будто, кроме них, в таверне никого и не было. Они, насупившись, глядели на свои полупустые кружки с элем и молчали. На душе у каждого скребли кошки. Появилась дородная хозяйка и, поставив перед каждым тарелки с дымящимся ужином, тут же удалилась. Есть тоже никому особенно не хотелось.

Первым молчание нарушил рассеянно ковыряющий ложкой в своей тарелке Бротемериус:

— Да, скверно сегодня утром получилось, ничего не скажешь.

— Да уж, — пробурчал Иеронимус, — хорошенькие дела. На наших глазах какой-то выскочка творит совершенно чудовищные вещи, а два могущественных посвященных стоят в полном бездействии.

— А что мы могли сделать, уважаемый? — неожиданно взорвался Бротемериус. — Может быть, ты знаешь природу взаимодействия ренегата с Небом? Может быть, ты хочешь нарушить нейтралитет, не считаясь с решением Совета?

— Нет, — смущенно пробормотал Иеронимус, ничего такого я, конечно же, не хочу. Но у меня просто руки чесались проучить этого вражеского прихвостня. Хотя ты, конечно, прав, мы пока что не знаем ни природу его взаимодействия с Небом, ни реальных возможностей служащих Небу посвященных, и, безусловно, без решения Совета предпринимать открытое противодействие не стоит.

— Яя не удивлюсь, если узнаю, что на службе у Сына Неба находятся и более могущественные посвященные. Возможно, они служили Небу и раньше, но я впервые вижу, чтобы они действовали в открытую.

— Да, не каждый устоит перед искушением получить Силу могущественнее, чем имеет.

— Но иена?

— А что иена? Не забывай, что после смерти мы все попадем в одну и ту же тюрьму. Будь ты верной служкой Неба или же приверженцем старого мира, как мы. Так что подобный аспект даже не обсуждается. А что касается моральных устоев, кодекса чести посвященного, так ты сам прекрасно понимаешь, что это все чушь собачья. Кто из нас когда-нибудь эти идеалистические законы соблюдал? Тут и светлые и темные в равной степени плели интриги и подсиживали друг друга, чтобы занять пост главы ордена или просто устранить нежелательного свидетеля своих мрачных делишек. Небо — это ведь и наша кара тоже.

— Я всегда говорил, что люди никогда не станут даже отдаленно похожими на учителей, — угрюмо ответил Иеронимус.

— Конечно, если будут так говорить. Ты когда-нибудь жалел посвященного, который имел неосторожность влезть в сокровенные дела, скажем, какого-нибудь главы ордена?

— Нет, дело тут совсем не в этом, — вступил в разговор Тильво, до этого внимательно слушавший спор посвященных.

— А в чем же? — поинтересовался Иеронимус.

— Это предупреждение, — ответил Тильво.

— Кому?

— Мне, конечно же. «Пой песенки про любовь и не рыпайся, а то с тобой будет то же самое».

— И что ты решил? — поинтересовался Бротемериус.

— Ничего. А что тут можно решать? Судьба неизбежна, вопрос в том, хватит ли сил встретить ее достойно.

— И хватит?

— Не знаю, — задумчиво ответил Тильво. — Но я чувствую, что я должен что-то сделать. Пока еще сам толком не знаю что, но последнее время меня не покидает чувство, что грядут перемены. И даже если этот бедный человек умер из-за меня, не стоит забывать эти песни.

Сказать было легче, чем сделать. На самом деле Тильво боялся. Он боялся не столько пыток и мучительной казни, сколько того, что дорога, по которой его упорно ведет судьба, не будет пройдена до конца. А это было гораздо страшнее, чем Воины Неба и даже то, что он больше никогда не сможет взять аккорд на своей черной дайле.

ГЛАВА II

На столе горели свечи. Их крохотные огоньки утопали в полумраке огромного зала. Уютно трещали дрова в камине. Человек с пепельными волосами в одиночестве сидел за столом.

Было тихо. Лишь где-то вдалеке слышалось унылое завывание ветра. Человек молча смотрел на колеблющееся пламя свечи. Затем он вздохнул и трижды хлопнул в ладоши. В зале еле слышно заиграла музыка. Безмолвные тени плавно заскользили по залу. В свете пламени они казались темно-синими. На столе появился кувшин, до краев наполненный элем, и серебряная чаша. Звуки музыки еле слышно скользили под сводами огромного зала. Человек взял со стола кувшин и налил себе полную чашу. Он сделал большой глоток и поставил чашу на стол. Из недр его старого темно-зеленого плаща появилась трубка. Человек закурил. Колечки фиолетового дыма стали медленно подниматься к потолку.

Сегодня был один из дней поворотного года. Человек выпустил очередное колечко дыма и улыбнулся. Если то, что сказал вестник, свершится, то он вскоре вновь обретет долгожданную свободу. Человек прикрыл глаза. Перед его мысленным взором предстала картина: юноша, идущий по полю. За спиной у него дайла, а на поясе меч. Впереди и позади юноши благоухающие зеленью и жизнью поля и леса. А вверху… Человек поморщился. Он сразу же ощутил острую боль во всем теле. Это было очень знакомое ощущение. Когда он мысленным взором обращался к тому, что в этом мире назвали Небом, он ощущал непомерную тяжесть. Словно на его плечи взвалили огромный камень и он не в силах был его сбросить на землю. Он мог на какое-то время притупить это чувство, но когда думал о Небе, тяжесть обострялась с новой силой. Даже спустя долгие годы он не смог смириться с этим чувством.

Человек поднялся со скамьи и расправил плечи, Боль немного отступила. Темно-синие тени плавно двигались по залу в такт еле слышной мелодии. В камине языки пламени лизали догорающие поленья. Человек взял со стола чащу и выпил ее до дна. Шум крыльев. Хриплое карканье. На стол приземлился ворон. Он сложил свои черные крылья и уставился на человека темными глазами. В зрачках птицы плясали отблески свечей. Человек еле заметно взмахнул рукой, и ворон, вспорхнув со стола, опустился ему плечо. Человек еле слышно произнес: «Телья, телья най хараш!»



Вечер, как всегда, подкрался совершенно незаметно.

Небо приобрело зловещий фиолетово-бордовый цвет и постепенно начало темнеть. Мост через крепостной ров был пока еще опущен, но люди, стремившиеся попасть этим вечером в Терик, торопились. Времена были не очень-то спокойные, в лесах полно разбойников. Да и просто оставаться в одиночестве под зловещим Небом никому не улыбалось.

Хотя мост и был довольно широким, перед воротами образовался небольшой затор. Посвященные и певец терпеливо ждали своей очереди у моста. Перед ними стояла телега с сеном, в которую была запряжена старая, но все же довольно упитанная лошадка. Пожилой человек, хозяин повозки, усердно ковырял щепкой в зубах и нетерпеливо озирался по сторонам.

— Ну, сколько можно? Целый час уже стоим, а сдвигу никакого, — проворчал он неизвестно кому.

Стоявшие впереди него двое конных с большими луками за плечами, судя по одежде, скорее всего вольные охотники, оглянулись на старика и, состроив недовольные рожи, стали опять смотреть на ворота. Видимо, дед их окончательно достал своей болтовней. Посвященные и Тильво стояли последними в очереди. К воротам они подошли совсем недавно и поэтому не успели еще основательно заскучать. Тильво стоял, тупо уставившись в ров. Даже несмотря на то что уже было совсем темно и на крепостных стенах давно зажгли факелы, все равно можно было увидеть, что вода во рву очень грязная и мутная. Запах, конечно же, от нее шел омерзительный.

Очередь наконец-то стала потихоньку двигаться. По всей видимости, стража производила досмотр какого-нибудь бродячего торговца. И в этом была вполне понятная цель — выбить побольше денежек и отобрать контрабанду, чтобы потом самим продать ее скупщикам. Конные впереди надолго не задержались, и наконец в ворота заехал воз с сеном. Трое стражников, один лет пятидесяти, с длинными поседевшими усами и двое молодых, видимо, только недавно поступивших на службу, стали усердно шуровать копьями в стогу сена и, убедившись, что там ничего нет, пропустили деда в город.

Стражники хотели было придраться к Тильво, потому как у всех стражников во всех городах была патологическая ненависть к циркачам, комедиантам и певцам. Но, увидев, что Тильво путешествует в обществе двух посвященных, решили не связываться с ним, а лишь взяли положенную плату за вход: один медяк за вход и два, как водится, в пользу храма Неба. Последний был формально добровольным взносом, но не платить его настоятельно не рекомендовалось никому.

Стоило друзьям немного отойти от городских ворот, как они услышали у себя за спиной скрип вращающейся шестерни, которая приводила в движение подъемный механизм. Они были последними путниками, которых этим вечером пустили в город.

Тильво уверенно вел своих друзей по узким извилистым улочкам Терика. Уже совсем стемнело, и Иеронимус с помощью Силы зажег на ладони огонек. Тильво не раз бывал в городе и хорошо ориентировался в лабиринте улиц даже ночью. Не раз и не два ему приходилось возвращаться за полночь, а то и под утро в гостиницу подобными запутанными маршрутами от очередной подружки, нередко в сильном хмелю. Поэтому ориентировался он почти машинально.

— Сейчас, еще два квартала, и мы наконец будем на месте, — подбодрил он друзей.

— А что за гостиница? — спросил Бротемериус.

— Так себе, конечно, но зато стоит в тихом месте и не очень дорогая. А вот мы и пришли.

Они остановились у двери небольшого двухэтажного каменного здания. Перед массивной деревянной дверью, обитой снаружи железом, висел человеческий череп. Тусклый свет падал из глазниц, освещая зловещую вывеску: «Гостиница «Пропащая душа».

— Куда ты нас привел, Тильво? — усмехнулся Бротемериус. — Сам говорил, что приличная, а больше походит на разбойничий притон.

— Нет, подобные названия, наоборот, привлекают большое количество людей, в особенности романтиков. Здесь часто останавливаются бродячие артисты и музыканты. Хотя название этому городу подходит. — При этих словах Тильво криво улыбнулся.

— Кстати, череп ненастоящий, — резонно подметил Иеронимус, — дешевая побрякушка.

Хозяин не сразу ответил на стук, вероятно, уже отправился спать. Но после настойчивых ударов мощного кулака Иеронимуса за дверью наконец-то раздались шаркающие шаги.

— Кто ломится на ночь глядя? Пошли вон! Заведение откроется завтра, — раздался писклявый голос хозяина.

— Бромир, это Я, Тильво.

— Кто? — спросил сонный голос хозяина. — Какой такой Тильво?

— Ну, Тильво, певец. Я у тебя останавливался уже несколько раз. Неужели забыл меня, старый ворчун?

За дверью раздалось нечленораздельное не то хмыканье, не то покашливание, а затем заскрипел отодвигаемый засов. На пороге появился высокий худощавый человек лет сорока. Он был одет в длинную ночную рубашку, а на голове у него был смешной ночной колпак с кисточкой. В руках он держал подсвечник с зажженным огарком.

— Тильво? Неужто в самом деле ты? Принесла же тебя нелегкая на ночь глядя. Но постоянным клиентам в «Пропащей душе» рады в любое время суток. А это кто тут с тобой?

— Это мои друзья, мы вместе путешествуем. Они оба посвященные.

— Против посвященных я тоже ничего не имею, тем более это твои друзья. Ну, что же мы стоим на пороге? Проходите…

Путники зашли в темную залу, освещаемую лишь свечой в руках хозяина гостиницы.

— Сейчас найду свечи, подождите, а то вы мне все стулья впотьмах переломаете.

Хозяин вернулся с большим подсвечником на несколько свечей и поставил его на один из столов.

— Что ж вы так на ночь глядя-то? Все порядочные люди уже спят давно.

— Да задержались у ворот.

— А, ну это понятно. Наверное, проголодались с дороги? — скорее констатировал, нежели спросил, хозяин. — Горячего ужина не обещаю, а кое-что из холодной закуски и эля сейчас принесу. Да, совсем забыл. Меня зовут Бромир. — Эти слова были обращены к спутникам Тильво.

— Иеронимус и Бротемериус к вашим услугам, хозяин, — почти хором ответили посвященные.

— Сейчас, — сказал Бромир и зашаркал в своих шлепанцах на кухню.

Через несколько минут он вернулся с подносом, на котором был внушительных размеров кувшин эля, тарелка с холодным окороком и солидный ломоть черного хлеба.

— Уж не обижайтесь, на ночь глядя я печь растапливать не буду.

— Спасибо большое и за это. Прошу покорнейше нас извинить за столь позднее вторжение, — своим изысканным тоном ответил Иеронимус.

— Сразу видно благородного господина, — хозяин почтительно поклонился. — Сейчас у меня постояльцев нет. А хотя нет, в самой дальней комнате парочка не то бродячих циркачей, не то комедиантов поселилась. Остальные же комнаты свободны, селитесь в любую. Первые две, как по лестнице подниметесь, по левой и одна по правой стороне коридора. Там меньше всего дует. Комнатки у меня маленькие, едва двое поместятся. Сейчас вам постели пойду застелю. А вы кушайте, господа, да спать ложитесь. Только задуть свечи не забудьте.

Тильво и посвященные уселись за стол. Разлился по кружкам эль. Друзья выпили и закусили. Свечи отбрасывали на полутемный зал причудливые тени. Тильво подпер подбородок кулаком и, посмотрев на посвященных, вздохнул.

— О чем задумался, Тильво? Сочиняешь очередную песню? — усмехнулся себе в бороду Иеронимус.

— Я вот смотрю на вас и думаю… Хотя, впрочем, это не важно.

— Важно, Тильво. Любая мысль важна, — подбодрил певца Бротемериус.

— Ты, Бротемериус, говорил, что ты посвященный круга света, а Иеронимус круга тени. Это как день и ночь? Тьма и свет? Или я все неправильно понимаю?

— Правильно, Тильво. Мы с Бротемериусом служим разным силам. Не знаю, к добру это или ко злу, ответил Иеронимус, прихлебывая из кружки эль.

— Тогда почему вы вместе?

— Как тебе объяснить, Тильво… — начал Бротемериус. — Как гласят наши предания, в давние времена, когда еще учителя бродили по земле, темные и светлые посвященные враждовали.

— Да не только посвященные, уважаемый Бротемериус. Говорят, сами учителя воевали друг с другом, и называлось все это Великой Игрой. Что это была за Игра, доподлинно теперь неизвестно. Но не будь Неба, Мы бы были точно в большой вражде с Иеронимусом, а теперь спокойно пьем вместе эль.

— Получается, Небо все исказило, — задумчиво произнес Тильво. — Оно не только скрыло от людей настоящее небо и яркие огни в нем, но и изменило миропорядок. Мир держался на борьбе противоположностей. Что же будет с ним дальше?

— Он существует так уже столетия.

Тильво вздохнул.

— Надо сыграть. Сыграть перед большим количеством народа. Тогда все увидят и поймут.

— Но стоит тебе замолчать, как над головой снова возникнет Небо. Тебя сожгут на костре, а люди забудут все, что видели, как дурной сон. Понимаешь, Тильво, люди стали слишком слабы под Небом. И самое страшное, Тильво… — Иеронимус замолчал.

— В чем? — спросил Тильво.

— В том, что людей устраивает Небо и переубедить их очень сложно, — закончил за Иеронимуса Бротемериус.

Тильво взял в руки дайлу.

— Я спою. — В его глазах читалась такая отчаянная решимость, что Бротемериус, посмотревший в них невольно, отвел взгляд.

Тильво взял первый аккорд, с его губ сорвались слова на странном языке. Полилась музыка. И тут же зал осветился бледным серебристым светом. В окне виднелся бледно-желтый полукруг. Иеронимус подошел к двери, приоткрыл ее и, убедившись, что на улице никого, вышел наружу. За ним последовал второй посвященный. Следом вышел Тильво, не переставая тихо играть на дайле и напевать.

— Лучше тебе было оставаться внутри… — начал Бротемериус.

— Тише, смотрите. Нет, вы только посмотрите. Взгляды посвященных утопали в черном полотне Неба, усеянного тысячами ярких разноцветных огоньков. Бротемериусу показалось, что он буквально тонет в этом безбрежном море огней. Он посмотрел на Иеронимуса и прочитал то же самое в его взгляде.

— Я чувствую себя ребенком, прячущим от других великолепную яркую игрушку, — сказал Иеронимус.

— Может быть, другие дети пока не готовы ее увидеть, — ответил другой посвященный.

— Может быть.

Внезапно музыка оборвалась, и темнота стремительно обрушилась на головы посвященных. Мир снова стал унылым и пустым.

— Скажите, а что это за огни? Откуда они? — спросил Тильво.

— Древние говорили, что это свет других миров.

— Миров? — удивленно переспросил Тильво.

— Да, наш мир не единственный. По крайней мере так говорили учителя, — ответил Иеронимус.

— Тогда я хотел бы посмотреть, что там, вдалеке среди темноты. Так бы хотел посмотреть.

— Кто знает, может, именно туда раньше уходили души людей, пока не пришло Небо. Кто знает… А сейчас пора спать, Тильво. Нам с Иеронимусом надо рано вставать. Мы как раз пришли вовремя. Завтра начинается Большой совет посвященных.

Они еще какое-то время постояли на улице, а затем разошлись по комнатам. Засыпая, Тильво представил, как поднимается все вверх и вверх и летит навстречу разноцветным огням в небе.

ГЛАВА III

«Целый день сегодня прошел совершенно бездарно, — размышлял вслух Сын Неба. — Если так будет продолжаться и дальше, то я никогда не смогу написать эту проклятую книгу».

Он сидел за массивным дубовым столом, и перед ним лежал чистый лист пергамента. Сын Неба задумчиво кусал кончик пера. Настроение у него было омерзительное. Все началось еще со вчерашнего совета. По дороге в зал совещаний он уже заранее представлял ненавистные взгляды, которые будут бросать друг на друга самые высшие чины Небесной обители. Каждый стремился урвать кусок побольше и пожирнее. И у многих из них, а в этом Сын Неба был уверен наверняка, не раз уже возникало желание подсидеть его самого. Он всегда удивлялся их глупости и мелочности. Неужели, пройдя по трупам на самый верх, они решили, что теперь наконец-то можно расслабиться? Нет уж, когда он был на их месте, то на подобных советах постоянно следил не только за каждым своим словом, но и за каждым жестом, за каждым движением своих бровей. Чтобы никто не смог догадаться, что же на самом деле у него на уме. А эти.

Их лица можно было читать, словно открытые книги. Глупо, очень глупо. И потом, с чего они решили, что, играя по правилам «каждый сам за себя», можно в этой жизни чего-нибудь добиться. Но, с другой стороны, так ими легче всего управлять. Хотя мысль о том, что дело всей его жизни не на кого будет оставить, внушала ему постоянные опасения. Но это все потом. Успеть бы книгу написать, может, еще не хуже Ранде получится.

«Сегодня целый день пробегал как белка в колесе. Туда-сюда. Пир у одного, рождение у другого, похороны у третьего. И как назло все мероприятия важные и без присутствия самого Сына Неба ну никак. Эх, Небо побери всех этих господ да и самого нашего сиятельного короля. Делами Небесной обители заняться некогда. Все, в следующий раз буду кого-нибудь по моложе посылать. Мне скоро шестьдесят, и я не хочу угробить здоровье на бесконечных пьянках».

Он не считал себя особенно старым, даже смотря по утрам в зеркало на свое осунувшееся от бессонницы лицо, испещренное морщинами. Он старался не думать, что вскоре ему настанет пора отправляться на Небо, которому он так долго служил. Сын Неба… У него теперь даже нет нормального имени, хотя это беспокоило меньше всего. Пожилой мужчина с усталым лицом, облаченный в оранжевую тунику, отороченную золотом, горестно вздохнул и хотел уже обмакнусь перо в чернильницу, когда в дверь раздался еле слышный стук.

— Войдите! — проворчал Сын Неба.

Дверь бесшумно приоткрылась. В кабинет к Сыну Неба вошел невысокий человек. На вошедшем был серый плащ. Да и весь он был какой-то неприметный. Волосы коротко острижены, небольшая бородка и усы. Если такого встретишь в городе, то не обратишь на него особого внимания.

Взгляд вошедшего встретился со взглядом Сына Неба. Не многие могли выдержать этот взгляд. Вошедший мог. Он смотрел в глаза Сыну Неба, кривя губы в усмешке.

— Все узнал, Рандис?

— А как же иначе?

— Все так, как ты и говорил?

— Да. Он может пронзать Небо.

— Ты видел сам?

— Видел. — Рандис перестал улыбаться.

— И на что это похоже? — Сын Неба потер гладко выбритый подбородок.

— Страшно, — прошептал Рандис.

— Мечу Неба… Воину моей тайной гвардии было страшно? Ты не преувеличиваешь? А, Рандис?

— Нет Неба. Словно сотни маленьких костров горят во тьме. И еще желтый полукруг.

— Ты же читал древние книги и знаешь, что так было раньше.

— Умом я понимаю, а чувствами нет.

— Тебя же учили, Рандис, что у Меча Неба не должно быть никаких чувств.

Рандис поморщился.

— Что он делал? Этот певец произносил какие-то заклинания или что-нибудь в этом роде?

— Все было, как и в прошлый раз. Он просто пел на неведомом языке.

— Ты уверен, что он вообще человек?

— Я же докладывал вам, ваше святейшество.

— Знаю. Ты был в доме, где он родился?

— Был. Я одного понять не могу, ваше святейшество…

— Что? Убил бы его давно, да я не позволяю.

— Читаете мои мысли.

— А что тут читать? Мечам Неба должно следить за безопасностью, что вы и делаете. Я думал, Рандис. Много думал. Видно, то, что он пришел в Терик, — это судьба. Певец должен умереть здесь.

— У нас было столько возможностей…

— Знаю я, — Сын Неба раздраженно махнул рукой, — зло нельзя изучать, иначе можно слишком сильно им проникнуться. Его надо уничтожать. Теперь с ним посвященные, и это осложнило задачу. Я пока не могу тебе всего открыть, но мне сейчас очень невыгодно лишний раз провоцировать посвященных. В смерти певца Небесную обитель не должны заподозрить. Не мне тебя учить, как это сделать.

— Я лично займусь этим.

— Иди, Рандис, иди.

Сын Неба вздохнул. Он с тоской посмотрел на чистый лист пергамента. Глупо, очень глупо себя обманывать: когда ты полностью слился с Небом, то уже ничего не сможешь сотворить. А в душе чувствуется страшная гнетущая пустота и полная апатия ко всему. Видимо, Небо уже заждалось.



Проснувшись, Тильво тут же встал с постели и, посмотрев в окно, грустно вздохнул. На улице уже давно был день. Посвященные говорили, что уйдут на Совет чуть только начнет светлеть. Тильво зевнул, потянулся и стал не спеша одеваться. Комнатка ему досталась очень маленькая. В ней умещалась лишь кровать да большой сундук, на котором запросто можно было тоже кому-нибудь лечь.

Вещей у Тильво имелось немного. Дайла стояла прислоненной к кровати, тут же валялся заплечный мешок с нехитрыми пожитками, одежда небрежно кинута на сундук, а на спинке кровати висела перевязь с мечом. Тильво прошлепал по холодному полу к сундуку и Увидел клочок пергамента, лежавший поверх одежды. По его лицу невольно пробежала улыбка. «Все-таки не забыли прийти попрощаться». Посвященные с их вечной корректностью не стали будить друга, а лишь оставили ему записку. Впрочем, и в этом не было уж такой большой необходимости. Но кто знает, чем кончится новый день? Тильво взял записку и, присев на кровать, Начал ее читать. Каждая буква была выведена с поразительной тщательностью и изяществом. Певец в который раз восхитился своими друзьями…



«Тильво! Мы не хотели будить тебя ранним утром, потому что ты очень крепко спал. Но тем не менее считаем своим долгом уведомить тебя, что мы уходим на Совет. Если в наших судьбах ничего не успеет кардинально поменяться, то предлагаю встретиться в этой гостинице вечером и выпить эля, который нам вчера так пришелся по душе. с уважением,

Иеронимус и Бротемериус.



P.S. Иеронимус подал мне весьма здравую идею. Похоже, его доводы звучат не слишком убедительно, но у меня на душе тоже какое-то странное предчувствие. В кармане своего плаща найдешь небольшой флакончик. Это средство от всех наиболее распространенных ядов. Срок действия — половина суток. В это время любой яд, попавший в организм, уничтожается. Применяй по своему усмотрению.

Бротемериус».



Тильво, не долго думая, залез в карман плаща и действительно нашел там совсем маленький стеклянный пузырек с изумрудного цвета жидкостью. Ему уже приходилось слышать об этом почти легендарном средстве. Секрет его изготовления знали только посвященные. И цена соответственно была высока даже для весьма состоятельных людей. Но благородные господа не скупились на это средство, потому как отравления на пиру были делом частым.

Конечно же, очень просто незаметно повернуть камень в перстне и высыпать яд в кубок весьма захмелевшего соседа. Особенно же актуальным снадобье становилось тогда, когда тебя из подозрения первым просили выпить из кубка. Но все же это было полулегендой, и не все верили в чудодейственность снадобья, продолжая скоропостижно умирать на пирах. Да и не так просто было его купить, для этого необходимо было сделать заказ за десять лет. Ибо делался эликсир на основе пыльцы цветка, который рос высоко в горах на севере острова, а чтобы снадобье действительно сработало, пыльцу нужно было собирать ночью в точно определенное число, которое выпадало один раз в десять лет.

Подарок был действительно весьма щедрым. Видимо, Бротемериус отдал свой личный пузырек, рискуя собственной жизнью. Но подарки посвященных категорически нельзя возвращать, поскольку для них это всегда было смертельной обидой. Тильво долго крутил в руках пузырек, затем, не выдержав, отвинтил крышку и понюхал. Тягучая, словно кисель, жидкость изумрудного цвета ничем не пахла. Тильво завинтил крышку и убрал пузырек, но не туда, куда положили его сначала посвященные, а в потайной карман, сделанный в подкладке плаща. Затем он оделся, нацепил перевязь с мечом, закинул за спину чехол с дайлой и вышел из комнаты.

Спускаясь по лестнице вниз, Тильво уже почувствовал запах яичницы с ветчиной. Это было одно из фирменных блюд «Пропащей души» яичница с двумя желтками в форме глаз и белок в форме черепа, с множеством вкраплений маленьких кусочков ветчины. Как удавалось Бромиру поджарить яичницу таким способом, было не важно. Главное заключалось в том, что сало на зажарку он никогда не жалел. Причем далеко не самое плохое. Вкус получался просто отменный, если же добавить горбушку свежеиспеченного хлеба и подрумяненный в масле зеленый горошек, то блюдо становилось просто изумительным. А уж запах можно было учуять даже на соседней улице.

За столиками сидело только двое. Оно и понятно: завсегдатаи сейчас на работе. Основной контингент «Пропащей души» — это ремесленники и мелкие купцы из соседних кварталов. Всяческие творческие личности, о которых упоминал Тильво прошлым вечером, появлялись, как правило, глубокой ночью, остальное время проводя на пирах и представлениях, развлекая публику. Хлеб у них был тяжелый. Может быть, даже и похлеще, чем в кузне молотом стучать, поэтому, приходя в гостиницу, они, особенно не засиживаясь в зале, брели к себе спать. А всяческим ремесленникам после не менее тяжелого денька только языком почесать, да и то недолго, потому как вставать рано и снова за работу. Ну а ранним утром точно уж редко кого встретишь даже из постояльцев. Актеры и певцы обычно спят до позднего утра, восстанавливая силы перед новым ночным представлением.

Тильво взглянул на девушку и молодого человека, сидящих как раз за тем столиком, за которым вчера он ужинал с друзьями. И тут же вспомнил про двух не то циркачей, не то комедиантов, о которых вчера болтал Бромир. На вид им обоим было не больше двадцати пяти. На первый взгляд трудно было сказать, кто перед ним: муж и жена или брат с сестрою, поскольку в их внешности была некоторая схожесть. Что-то неуловимое в красивых чертах лица, в движениях говорило в пользу того, что они брат и сестра. Однако смотрела парочка друг на друга отнюдь не по-родственному. Казалось, что они могут вот- вот испепелить друг друга своими взглядами, но вместе с пылким чувством в них читалась нежность, искренность и понимание. Они завтракали и о чем-то тихо беседовали, постоянно улыбаясь. Тильво сначала не хотел нарушать идиллию, но потом ему вдруг отчего-то захотелось с ними познакомиться.

Конечно же, причина была довольно проста. За долгое время путешествия с посвященными он почти полностью отвык от одиночества. Певец подошел к столику, но пара его, казалось бы, не замечала. Тогда Тильво решил честно спросить:

— Извините, могу ли я составить вам компанию?

— Да, пожалуйста, — улыбнулась девушка.

— Конечно же, — с той же совершенно неподдельной искренностью ответил молодой человек.

Тильво взял табурет от соседнего столика и присел рядом с ними.

— Позвольте представиться, — начал он разговор, — меня зовут Тильво, Я бродячий певец.

— Я Тэли, — все так же добродушно улыбаясь, сказала девушка, — а это мой муж — Эльвин, а вместе мы бродячий кукольный театр. Вообще-то нас было трое, но мой отец умер. — При этих словах девушка тихо вздохнула. Но тут же улыбка снова вернулась на ее лицо. — Однако не будем о грустном. Мы с мужем в какой-то степени ваши коллеги.

— Давай перейдем на «ты». А то, что мы коллеги, это точно, и общее у нас хотя бы дорога.

— Хорошо сказано, — вступил в разговор Эльвин.

— Да, по долгу нашего нелегкого ремесла приходится скитаться из города в город, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Я пою, вы с помощью своих марионеток рассказываете людям сказки. А вместе мы делаем одно общее дело: пытаемся сделать людей добрее.

— Это трудно, — вздохнул Эльвин, — трудно найти среди толпы тех, кто бы понимал тебя. Но все же посеянные семена когда-нибудь взойдут.

— Я вижу, вы нашли друг друга, — звонко засмеялась девушка. — Мой муж очень любит философствовать.

— Да, однако не так уж легко это делать на голодный желудок, — пытаясь состроить грустную мину, сообщил Тильво. — Хозяин! — закричал певец.

— Не глухой, — раздался ворчливый голос Бромира у него прямо за спиной. — Вот твой завтрак, Тильво.

Голос у хозяина был совершенно заспанный. Видимо, певец и посвященные своей затянувшейся ночной трапезой так и не дали ему нормально поспать. Он поставил перед Тильво тарелку и удалился. Троица проводила его серьезными взглядами, а потом прыснула от смеха.

— Вы давно в городе? — решил продолжить разговор Тильво.