Ведь случай-то какой необычный, господи, да, такой случай приходит нечасто, мелькнет, как комета в небе, раз в сто лет, а может, и еще реже.
Филаншах очнулся. Да, да, Суд Справедливости. Надо вести себя по-прежнему, как будто ничего не случилось, ибо нельзя быть ни в чем окончательно уверенным. Важно, очень важно быть предусмотрительным, но не возможно все предусмотреть. Плох тот полководец, который не обеспечивает себе заранее надежного безопасного тыла.
17. СУД СПРАВЕДЛИВОСТИ
О, ясное дело, когда речь заходит о комете, всегда ищут его, 07. Так было до сих пор, а что касается будущего, то оно зависит от того, кому достанется золотой шар удачи — ему или этому «асу».
Множество людей поднималось сейчас из нижнего города в верхний, пересекая широкую дорогу, через проем будущих ворот в поперечной стене и дальше, по средней из трех улиц, направляясь к бывшему зданию городских собраний, ныне караван-сараю, где на торговой площади должен был состояться Суд Справедливости. В этот день отменялись все работы для свободных.
И вот он в Варне. Под горячим душем солнечных струй его грудь и плечи ласкает ветер, словно прохладная рука женщины. Чудесно! Чудесно! Каждое утро он проплывает в море свои две мили, и от этого послеобеденный отдых особенно приятен. Он может спать, может листать иллюстрированные журналы. Но какой толк от этих журналов? Они, возможно, чего-то и стоят, но когда он у себя дома и когда, листая их в своей постели, он вполне уверен, что Черинг-кросс — вполне ощутимая реальность.
Марион шел на голову возвышаясь над самыми высокими, привлекая невольно внимание непривычно суровым сосредоточенным выражением лица. Рядом покашливал тощий Шакрух, слушая разговор Маджуда и Ишбана с седобородым Микаэлем.
А тут — тут одно лишь море кажется реальностью. Тут ничего не зависит только от его воли, от его действия. А без этого разве может он чувствовать себя настолько удобно и приятно, чтобы читать, рассматривать иллюстрации?..
Проехал мимо надменный красавец Уррумчи на сером жеребце, ни на кого не глядя, поигрывая плетью, за ним на крупном осле поспешал раис кузнецов - толстяк в длинном плаще. Мелькали в толпе смуглые обветренные огородники в чистых холщовых рубахах, прокопченные кузнецы с тяжелыми мускулистыми руками, отдельно от других шли оружейники - самые почитаемые люди в нижнем городе, выделяясь независимым видом. И так же, выделяясь в толпе длинными черными одеждами, иссиня-смуглыми лицами, отдельной кучкой поспешали иудеи во главе с талмид-хахамом [талмид-хахам - глава еврейской общины], предки которых переселились в Дербент несколько поколений назад, после разгрома Римом иудейского восстания. В основном же толпа была смешанной: возле христианина шел поклонник Агуро-Мазды, знакомого армянина-горшечника дружелюбно окликал албан-ткач. Единственно, в толпе не было персов.
Он жмурился на солнце, и ему хотелось думать о всяких глупостях — о молоденьких горничных, например, или о голландке, но тревога все глубже охватывала его, проклятая, назойливая как муха. Жужжит, жужжит. Никак не дает обмануть себя.
Маджуд, рассеянно оглядывая людей, говорил Микаэлю:
Тревога прилетела почти вслед за «илом», на котором прибыл профессор Трофимов. И как только стало известно, где тот остановился, у него тотчас же испортилось настроение. Вот хитрецы! Нет, головы у них работают неплохо! Они заблаговременно приняли меры, готовились давно, исподволь. Да и могло ли быть иначе: в голове у Трофимова родилось оружие, которое страшнее тысячи водородных бомб, вместе взятых, это — солнце, только собранное в луч.
- Все жители нижних магалов уважают тебя, Микаэль, за твою мудрость. Ты жил и среди алан, и среди хазар, знаешь обычаи многих народов. Скажи, почему люди столь разны?
Надо же подобрать такое недоступное место! Попробуй после этого сказать, что они плохо соображают! Как бы не так! Ну-ка, пожалуйста, пройдите туда! Попробуйте проникнуть в эту «академическую виллу», как они ее называют, так, чтобы вас никто не заметил и не разделался с вами, прежде чем вы коснетесь ногой первой ступеньки! С севера, запада и юга — высокая ограда, тихие улицы, имеющие по меньшей мере две дюжины глаз, наблюдающих открыто и тайно, а может быть, даже с помощью электронной техники. Воробей сядет на эту стену, и того сразу заметят. А как же ему на нее забраться, когда за ним тянется хвост, когда они круглые сутки держат его под наблюдением! Как ему перемахнуть через такую стену?
- Нет ничего проще, чем ответить на твой вопрос, - вмешался в разговор босой старик с огромным лбом, идущий рядом, - одни живут в теплых краях, другие там, где холодно, одни в изобилии пользуются дарами земли, другие нищенствуют на неудоби, одни занимаются хлебопашеством, другие скотоводы... отсюда и вражда... те, кто живут скудно, всегда более воинственны, потому что закалены в трудностях. Скотоводу же нужна обширная степь для пастбищ, но его стада стесняют земледельца...
Натереть всего себя с ног до головы чудодейственным кремом и стать невидимкой? Но ведь такого крема в магазинах Риджен-стрит не купишь. И даже в святая святых Секретной службы его тоже нет!
Время подчас неузнаваемо меняет лицо человека, но не голос. Марион, услышав старика, замедлил шаги, обернулся, вгляделся и, остановившись, спросил с волнением:
Но предположим, что ему как-то все же удалось бы незаметно перемахнуть через ограду. Что потом? Потом останется сделать всего две вещи: обнаружить радиоволны, позывные и шифр, которыми Трофимов пользуется для связи со своим центром в Москве, и вынести… Трофимова вместе с его секретаршей на берег моря, притом с их согласия, чтоб они не подняли шума, не стали звать на помощь!
- Мудрец, разве ты не узнаешь меня?
До чего все просто! Голова кружится. Но чтобы обнаружить нужные данные и вынести из помещения двух человек, можно все же кое-что сделать, не так уж это невыполнимо. Но вот задача: как, каким образом, с какой стороны проникнуть внутрь виллы! Пытаться проникнуть через ограду — совершенный абсурд. Эту возможность приходится начисто исключить. Остается только один путь, единственная щелочка — море. Но и с моря оба фланга виллы тщательно охранялись. Уже на второй день после того, как там поселился Трофимов, 07, не посчитавшись с трудом, наездился на лодке вдоль берега более чем достаточно и был не настолько слеп, чтобы не заметить двоих, которые делали вид, что загорают на солнце, а в действительности были поставлены туда на тот случай, если кто-нибудь дерзнет сунуться со стороны моря. Он был не столь глуп, чтоб не понять, что это — «глаза» наблюдения, не зря же кто-то заботился о том, чтобы они сменялись через каждые несколько часов, днем и ночью.
Да, когда в юности, он звал Хармаса мудрецом. Хижина отца Хармаса была рядом с хижиной отца Мариона, и лучшие годы они провели вместе. С детства Хармас отличался странной задумчивостью, а иногда он произносил слова, смысл которых был непонятен юному Мариону, и за это он прозвал друга мудрецом. Много лет назад отец Хармаса вместе с другими сородичами увез семью в горы, с того времени они не виделись. И вот теперь они шли рядом, и если бы не голос, Марион бы не узнал мудреца. Тот вскинул прячущиеся под огромным лбом детски-простодушные глаза, воскликнул: \"Марион!\" Они бросились друг к другу. Остановились и остальные.
Итак, у него выбор был довольно ограниченный: либо застрелить одного из них, предпочтительней того, что на правом фланге, где берег более безлюден и строения не так часты, либо атаковать виллу фронтально, непосредственно с моря, преодолев отвесные скалы, поднимавшиеся прямо из воды и служившие естественной каменной оградой, которую волны отшлифовали и отполировали до блеска.
- Еще с того времени, когда мы были вместе, меня мучила мысль: что нужно для того, чтобы люди были счастливы? - рассказывал Хармас, когда они вновь двинулись по направлению к площади. - Помнишь, Марион, раньше при церкви был священник-византиец... Ты тогда любил сражаться на мечах, тебя мало интересовали мои думы, а я по вечерам любил ходить к этому священнику. Он много мне рассказывал из истории племен и народов, научил латинскому языку, познакомил с трудами греческих философов, с \"Историей\" Геродота. Накопив знаний, я удалился от людей, чтобы обдумать все... И вот, обдумав, вернулся!.. Теперь же пребываю в растерянности, ибо не мог даже предположить, что мои мысли не нужны людям. Вчера на дороге из гавани я сумел встретиться с филаншахом, он мне сказал, даже не выслушав толком, что все, что было обдумано мною - ложно!..
В первом случае — если он, воспользовавшись темнотой, уберет наблюдающего на правом фланге, ему все равно придется преодолевать высокую каменную ограду, поскольку она здесь — так же как с другой, северной стороны спускается до самой воды. Значит, у него на пути два препятствия: охрана и каменная стена. Но если попадание окажется не столь метким и часовой охнет, начнет стонать, вскрикнет от боли или будет метаться из стороны в сторону и привлечет внимание других постов, акция провалится уже в самом начале. Этот фланговый вариант не выглядел очень веселым.
- Почему же он так сказал? - спросил Микаэль.
Море! Море! Сочувствуя 07 в какой-то степени, оно предлагало ему свой простор, свое безлюдье и — единственную преграду — скалы. Преграда эта и в самом деле была единственной, однако представлялась довольно трудной и не переполняла душу радостным чувством, не вызывала особого оптимизма.
- Видимо, догадался, что я хочу ему сообщить.
Одна-единственная возможность! Раз нет иной, надо попробовать воспользоваться той, какая есть. Хорошая или плохая — какая есть! В конце концов, на помощь мог прийти и его добрый, верный спутник — везение! Когда окажешься во дворе, там уж без выстрела не обойтись, конечно. Но к черту все! Там обстановка сама подскажет, как надо действовать. Главное, решающее состоит в том, чтоб проникнуть внутрь виллы, оказаться в ее стенах.
Мудрец опустил большую седую голову, прошептал, глядя в землю:
О собственной ловкости 07 был очень высокого мнения, но при всей его самоуверенности он не был легкомысленным и никогда не атаковал трудности вслепую, по-мальчишески. Ему бы в голову не пришло такое — ринуться на штурм скал, как барану. Святая Магдалина! В таких делах у него был богатый опыт. И где только этот опыт не приобретался! А ведь без него нельзя. Даже для того, чтоб час-другой поиграть в любовь с хорошенькой горничной, и то нужен опыт.
- Кажется, я зря отдалился от людей... Я совершил большую ошибку.
Так вот, когда он утром плавал вдоль берега вблизи скал, его внимание привлекло нечто очень любопытное, и ему пришла в голову мысль, что этим стоит заняться более основательно. И если окажется, что это именно то, что он предполагает, то будет весьма интересно. Тогда его дела могли бы пойти, пошли бы куда лучше, и у него открылись бы даже виды на успех.
Он остановился и, уже не обращая ни на кого внимания, словно забыв о существовании Мариона и остальных, видимо привыкнув за долгие годы одиночества рассуждать вслух сам с собой, впал в задумчивость.
Это необходимо изучить. Но как можно что-либо изучать под носом у часовых? «Эй, приятель, чего это ты тут болтаешься у скал? Ну-ка, пойди сюда да расскажи нам, что тебя в эти места привело, нам тоже любопытно знать!» Нет, так не годится. Так поступают лишь неопытные, легкомысленные, наивные люди.
От поперечной стены вымощенная булыжником улица полого поднималась к холму. Потянулись цветущие сады. Персиковые, гранатовые, яблоневые деревья за невысокими каменными оградами стояли словно окутанные бело-розовым дымом. Ветви тянулись из-за оград, навевая прохладу и свежее благоуханье. В глубине садов виднелись обширные дворы, каменные большие дома, на высоких крышах желтела черепица, стены переливались на солнце многоцветными красками и изразцами. Широкие ворота вели во внутренние дворы, там блестела в водоемах вода.
Он должен делать свое дело, не вызывая ни малейшего подозрения у часовых.
Подходившие люди вливались в толпу, полукругом обступившую свободное пространство возле медных досок с выбитыми на них законами, в центре было устроено возвышение, устланное коврами. На возвышении стояло кресло, обитое золотой парчой. Внизу, возле досок с законами, стояли, не смешиваясь с толпой, жители верхнего города, нарядно и пестро одетые, щеголяя друг перед другом искусной отделкой широких шерстяных рубах, голубых, малиновых, зеленых кафтанов, кое-кто явился на площадь в греческих, ниспадающих вольными складками хитонах, в персидских шароварах или в плащах-накидках. Среди же простолюдинов закопченные фартуки кузнецов, рваные штаны стеклодувов, истлевшие от пота рубахи каменщиков встречались гораздо чаще, чем хотелось бы тем, кому нравилось называть Дербент богатым и славным городом. Возле торговых лавок изредка проезжали по площади, надменно подбоченясь, персы, не обращая внимания на албанов. И те, порой даже из числа знатных, бросали на всадников угрюмые, затаенно-враждебные взгляды. Албаны терпели персов, потму что те защищали их от хазар, персы терпели албанов, потому что те были на своей земле. Но мира, достигнутого полным согласием, между ними не было. И первые, и вторые понимали это, но скрывали вражду, ибо худой мир лучше доброй ссоры.
Три года назад с ним произошло забавное приключение, из которого ему лишь чудом удалось выйти живым и невредимым. Произошло это недалеко от Архангельска, у того места, где река Северная Двина впадает в Белое море. В силу определенных обстоятельств у них сильно возрос интерес к этому заливу, поэтому туда был послан 07. К назначенному пункту его доставили на подводной лодке, а потом ночью, уже на маленькой моторке, он добрался до устья реки.
В толпе шныряли соглядатаи, стараясь держаться как можно неприметнее, но острые, воровато-ищущие взгляды из-под низко надвинутых войлочных колпаков выдавали их. Иногда, грубо раздвигая людей плечами, проходили стражи порядка, при них смолкали разговоры, которые возобновлялись лишь когда стражи удалялись.
- Люди только и говорят о том, что вчера атраваны отнесли на башню-дакму убитого перса... - заметил широкогрудый Маджуд, - теперь персы очень злы на албан. Видишь, Марион, они и замечать нас не хотят!
На рассвете 07 принялся за дело — направлял камеру то туда, то сюда и до того увлекся, что незаметно для себя ушел слишком далеко. Места оказались очень живописными, вокруг было безлюдно и тихо, все предрасполагало к отдыху. Он прилег на траву и, опершись на локти, стал глядеть на противоположный берег. Вдруг у него перед глазами вынырнула из тени и заскользила по воде большая черная лодка; двигалась она тихо-тихо, как во сне. Лодка остановилась почти против него, и сидевший в ней человек, размахнувшись, забросил удочку. 07 прильнул к земле — трава в этом месте была высокая, заметить его было трудно — и приставил к глазам бинокль: в лодке сидел красивый молодой человек с чуть вздернутым носом и подстриженными усиками, на голове у него — военная фуражка, на плечи накинута шинель, а на коленях автомат. Наверное, какой-нибудь лейтенант-пограничник решил после ночного дежурства немного побыть на воздухе, порыбачить. Пускай себе рыбачит! Трава, слава богу, тут высокая, можно и подождать.
- Пусть не высовываются из своей крепости, - угрюмо откликнулся чернобородый Ишбан, поигрывая длинным кинжалом, висевшим на поясе. - Кто намерен терпеть обиды этих откормленных жеребцов?
- Стражи порядка кого-то ищут, филаншах приказал найти виновных или он разгонит всю стражу, - сказал из толпы мускулистый кузнец в фартуке, услышав их разговор.
Вскоре лейтенант повернулся к нему спиной, прикрепил у кормы удочку к какому-то выступу, положил на дно лодки шинель и лег — за высоким бортом лодки его не было видно. «То ли парень действительно завалился спать на дне лодки, то ли делает вид, что спит, надеясь обмануть меня, одно из двух. Если второе, значит, он за мной следит сквозь какую-нибудь щель в лодке и дожидается, пока я встану, чтоб своим автоматом превратить меня в решето», — подумал 07. И поскольку ему была отвратительна сама мысль, что его могут превратить в решето, он предпочел и дальше смирно лежать в траве и терпеливо ждать в надежде, что судьба ему улыбнется. И уже несколько минут спустя он смог убедиться, что старый опыт не подвел его и в этот раз: лейтенант поднялся, и, заняв прежнее положение, молча и неподвижно уставился в противоположный берег — старался не шевелиться, чтоб не спугнуть рыбу — пускай клюет.
Марион молчал. У него не выходил из головы ночной монах-христианин. В конце разговора, когда монах предложил Мариону совершить предательство, лег, забыв о наконечниках стрел, подумал, что христианин лгал, дабы выхвать у него ответную месть, но когда монах ушел, Марион опять вспомнил о граненных наконечниках. Теперь Марион искал, возвышаясь над толпой, лысого воина-гаргарина. Того нигде не было видно. Когда Марион рассказал друзьям о случившемся вечером, возмущенные Ишбан и Маджуд тут же отправились на поиски гаргаров, бывших в заставе вместе с Марионом. Но им отвечали, что те отплыли на корабле сопровождать главного сборщика налогов перса Сардера. Сообщение монаха никто не смог бы подтвердить. Микаэль, размышляя о гибели Бурджана и Золтана, сказал, что гаргары могли убить их и без ведома филаншаха, сговорившись с Уррумчи. \"Но почему же они не убили меня?\" - спросил Марион. \"Погибнув, ты бы остался героем, о мертвых не говорят плохо, да никто и не поверит. Им достаточно было тебя обесславить\", - подумав, ответил Микаэль. И тогда Геро, присутствующий при разговоре, воскликнул: \"Я отомщу за тебя, отец!\" Марион и не надеялся встретить на площади лысого гаргара, но гневное желание увидеть того было столь сильно, что Марион невольно обшаривал глазами толпу, которая все прибывала и прибывала.
Наконец на повороте улицы, ведущей от крепости, показалось множество всадников. Десятка два воинов скакало впереди, расчищая путь. Опередив свиту, вслед за охраной на белоснежном жеребце ехал стройный рыжебородый человек. На голове филаншаха был шлем, над гребнем которого покачивались при движении белые перья.
«А не наблюдает ли он за мной и за этим местом с помощью какого-нибудь зеркала?» — подумал 07. У него богатый опыт, и он не позволит, чтобы его так просто обвели вокруг пальца. Терпение!
Из-под распахнутого малинового, расшитого золотыми узорами плаща виднелись узкие красные шелковые штаны, заправленные в высокие мягкие сапожки. Замшевый желтый камзол плотно облегал грудь. Широкий наборный пояс сверкал серебряными литыми пластинами. Блестели на солнце, позванивали, когда лошади вздергивали голову, серебряные мелкие бляшки на уздечках, пестрели разноцветные ковровые чепраки свиты, фыркая, настороженно косились на толпу лошади.
Воины охраны, оттеснив людей, образовали коридор, по которому правитель Дербента подъехал к возвышению. Пешие стражи порядка подбежали к всаднику, но филаншах отказался от услуг, сам сошел с коня, отдохнув, выпрямившись, поднялся по ступенькам, уселся в кресло, медленно обвел глазами толпу, скользя взглядом поверх голов, что-то негромко сказал. Тотчас из толпящихся вокруг возвышения советников выступил рослый глашатай и зычно, на всю площадь прокричал:
Но на сей раз терпение чуть было не отправило его на тот свет. Спас его инстинкт, кровь его далекого предка, жившего десять, а то и все пятьдесят тысяч лет назад. Она текла в его жилах, по-прежнему обладая способностью предчувствовать и бить тревогу.
- Кто хочет обратиться за справедливостью к славному и мудрому правителю нашему, да будут осиянны его благодатно всевидящие глаза, пусть обращается! Все равны перед законом и перед небом! Кто обижен, того утешат, кто обездолен - найдет защиту, кто неправеден, будет наказан!
07 вдруг обернулся, взглянул через плечо и если не вскрикнул, то только потому, что внезапный ужас клещами сдавил ему горло. Появись в этот момент за его спиной тигр, он бы так не оторопел.
На площади наступила тишина. Все смотрели на филаншаха, а он смотрел поверх взглядов, прикрыв тяжелыми веками глаза, положив на подлокотники отягощенные перстнями руки. Кольца длинных усов мешались с пушистыми кольцами подвитой бороды, смуглое лицо каменно-неподвижно. Слева от кресла, сложив руки на сытом выпирающем животе и тоже глядя поверх людей, стоял приземистый лекарь Иехуда в черной круглой шапочке и черной лекарской шерстяной накидке. Справа, обшаривая толпу желтыми зоркими глазами, высился бдительный Мансур в кольчуге и шлеме.
В двадцати шагах от него со стороны леса стоял красавчик-лейтенант с усиками, тот самый, который в это же время продолжал сидеть в лодке перед ним и неподвижно наблюдать за поплавком. Он сидел в лодке и в то же время торчал вот тут, на берегу, у него за спиной. Все это могло бы показаться невероятным, можно было подумать, что это галлюцинация, расшалились нервы, если бы лейтенант не крикнул что-то вроде «руки вверх» и угрожающе не направил автомат прямо ему в лицо. Вот тут-то богатый житейский опыт далекого предка, жившего десять или пятнадцать тысяч лет назад — все равно, — снова пришел ему на помощь. И еще его удивительная ловкость, какой в тех местах славился черный медведь.
Марион вздрогнул, когда увидел Иехуду, о существовании которого он чуть было не забыл. Вот у кого надо вырвать признание!
Не сводя с лекаря гневных глаз, Марион тяжело шагнул к возвышению. Люди расступились перед ним.
- Куда ты, Марион? - удивился Микаэль.
07 свернулся в клубок, точно змея, на которую наступили ногой, и, дважды перекувырнувшись, плюхнулся в воду, а в эти мгновения автоматные очереди вспарывали место, где он лежал.
Марион не обернулся. Друзья кинулись следом. Последним плелся безучастный к происходящему, погруженный в свои мысли Хармас-мудрец. Иехуду вдруг беспокойно завертел головой, вытянув шею, словно принюхиваясь, пытаясь уловить: откуда исходит тревожное, заметил возвышающегося над толпой Мариона, съежился, попятился к Мансуру. Тот недовольно выслушал испуганного лекаря, посмотрел на лега, что-то буркнул вниз. И тотчас несколько стражей порядка, расталкивая толпу, стали пробираться к Мариону.
Спасла его излучина реки, начинавшаяся шагах в тридцати вниз по течению. Держась почти исключительно под водой, он доплыл до берега, кинулся в кусты и, словно преследуемый тигром, стремглав помчался к тому месту, куда его толкал слепой инстинкт. Отыскав свою маленькую лодку, он, запыхавшийся, кинулся в нее, завел мотор и через несколько минут исчез, скрылся за зелеными гребнями морских волн. А его добыча — снимки вместе с камерой — достались тому. Но стоит ли об этом вспоминать — он спас свою шкуру, она для него всего дороже. Две автоматные очереди, и он мог бы превратиться в решето.
Маджуд и Ишбан обогнали богатыря, остановили. С высоты своего роста Марион гневно смотрел на них.
Уже потом, находясь в подводной лодке, он сообразил: ведь этот подкравшийся к нему лейтенант был в плавках, в одних только плавках!.. Вот, оказывается, в чем дело! Обращенное к нему спиной чучело в накинутой на плечи шинели и в фуражке молча и неподвижно следит за поплавком, а лейтенант в экипировке для подводного плавания, с автоматом в чехле спускается под воду, выплывает чуть поодаль от него и, достигнув берега, появляется у него в тылу! Просто, но хитро придумано. Ох уж эти советские пограничники! Чтобы познакомиться с подобным трюком, постичь такую уловку, стоило рискнуть своей шкурой, и не один раз.
- Во имя Уркациллы, ты забыл обычай! - воскликнул Ишбан. - Презрение падет на того, кто во время сходки затеет побоище!
Теперь у 07 есть свой надувной двойник, сделанный из тонкой прорезиненной ткани — он хранится в кармане пиджака. Ампула со сжатым воздухом надувает его в течение нескольких секунд.
Заметив, что Марион заколебался, остановились и стражи, которым не хотелось столкновения с гигантом. Отвлеченное на время внимание людей вновь обратилось к возвышению. Сейчас на свободном пространстве перед ступеньками, устланными красным ковром, стоял талмид-хахам иудеев, одетый в длинное черное одеяние. Он говорил:
Вот что потребуется, чтобы околпачить тех, что стерегут на флангах! Вера Белчева будет обнимать надувной манекен. Умрешь со смеху!
- Во имя справедливости! Мы свободные граждане Дербента. Мы равно со всеми защищаем в случае надобности город и ежегодно платим налоги. Господин, в нашей общине много ессеев, в обычае которых общность пользования благами труда. Но земля, выделенная земледельцам-ессеям на склоне Южной горы, скудна и не дает им достаточного пропитания. По обычаю ессеи могут заниматься земледелием или ремеслом, но чем-то одним, чтобы можно было легко взвесить и оценить труд каждого. Скудность земли не дает им всем отдаться земледелию, а заняться ремеслом мешают гончары, оружейники и другие, которые боятся, что ессеи будут соперничать с ними, и, полные враждебности, заявляют: \"Не пытайтесь делать то, что не дано вам издревна от бога вашего, но занимайтесь тем, к чему привычны\". Разве это справедливо? Мы признательны за то, что позволено нам открыть синагогу. Наша община будет вдвойне благодарна, если справедливо разрешится и эта наша нужда.
Он до такой степени воодушевился, что обнял за талию и привлек к себе горничную, которая вошла подлить в вазу воды; если хочешь, чтобы цветы дольше сохраняли свежесть, приходится добавлять в вазу воду. Девушка сперва особенно не удивилась — продолжала держать в руке пустой кувшин, не роняла его на пол. Затем рука его скользнула к коленному изгибу, задержалась секунду-другую на прохладной коже, потом снова поползла, но уже вверх, к бедру. Кто сказал, что глаже мрамора нет ничего на свете?
Талмид-хахам умолк, отступил на шаг, в знак того, что он изложил свою просьбу и теперь ждет решения. Советники возле ступенек зашептались.
Этот живой мрамор был куда приятнее, в нем угадывались мускулы, он чувствовал ладонью, как они подрагивали, ощущал в них биение жизни. Скажи, пожалуйста, у этой девушки в белом фартучке бедра спортсменки! Поскольку он лежал в шезлонге, лица девушки ему не было видно, но в этом не было особой нужды. Он привлек ее еще ближе, от этого пьянящего деревца у него кружилась голова, тугие янтарные грозди были так близко!
- О, это очень и очень трудный вопрос, - пробормотал Хармас, задумчиво покачивая головой, - его нельзя разрешить справедливо. Если иудеям будет выделена дополнительная земля, это ущемит интересы землевладельцев, они будут недовольны, потому что вынуждены будут потесниться. Если же ессеям разрешат заниматься ремеслом - потерпит убытки сословие ремесленников, ибо при изобилии товара обязательно падает цена на него. Вот еще источник вражды...
Но тут пустой кувшин, холоднее всякого льда, ударил его в грудь. — Он это ощутил хорошо, потому что грудь была голая, кожа под солнцем стала горячей. Какой лед! Это что, грубая шутка? Как знать! Может, и шутка, но девушка сбежала, выпорхнула из комнаты. Никаких янтарных гроздей. Одно лишь ощущение жажды на губах и ничего больше.
- Пусть бы оставались в своей Палестине, - угрюмо заметил Ишбан, Албания должна принадлежать албанам, и вражды не будет...
- Иудеев изгнали из Палестины римляне.
Варна, 12 — 19 июля 196… г.
- Но сейчас там нет римлян, пусть вернуться.
Аввакум уходил из дому редко. Он подолгу расхаживал взад-вперед по своей комнате и без конца курил. Потом выходил на веранду, облокачивался на перила и смотрел на море, на бегущие из-за горизонта волны. А может, и вовсе ни на что не смотрел.
- В Палестине сейчас арабы...
- Странно устроен этот мир, - проворчал Ишбан. - Оттого, что в какой-то жалкой Палестине появились арабы, страдают жители Дербента...
Когда ему надоедало, он спускался на берег, раздевался и залезал в воду. В первые секунды он, казалось, не испытывал от этого никакого удовольствия. Даже морщился. Но он шаг за шагом удалялся от берега, пока вода не доходила ему до плеч. Могучая сила слегка покачивала его, пробовала в шутку свалить с ног, словно львица львенка — аккуратно, бережно, ведь это же игра. Страшные когти втянуты, стальные мышцы расслаблены, мягки. Игра! Но вот он делает еще один шаг, последний — и тут игре приходит конец. Вдруг перед ним разверзается огромная, бездонная пасть, готовая его поглотить, лишить неба, запрятать в безмерную и мрачную пучину. Однако в это мгновение в нем пробуждается сила — он делает взмах одной рукой, затем другой, один за другим уверенно наносит удары по этой алчной пасти, которая норовит лишить его неба, отнять у его глаз свет.
- Персы разрешили иудеям поселиться в Дербенте, чтобы город был многолюднее, ведь чем больше жителей, тем больше защитников, - вмешался в разговор Микаэль.
И наступал праздник. Всякий раз, когда воля его должна была противостоять силе, хотя бы равной его собственной, наступал праздник. Ум, знания, мускульная энергия, управляемые инстинкты были теми отлично обученными многоопытными дивизиями, которые его воля бросала в бой. В двух-трех милях от берега море, когда оно было спокойно, противопоставляло ему силу, равную его собственной; борьба велась на равных условиях, и потому наступал праздник.
Недовольный Ишбан умолк, потому что рядом прошмыгнул соглядатай, окинул их оценивающим взглядом, запоминающе скользнул цепкими глазами по чернобородому даргу. Ишбан сделал вид, что внимательно вслушивается, ожидая решения филаншаха. Всем было еще памятно, что две назад Шахрабаз приказал сжечь на костре лега-стеклодува, заявившего здесь, на площади, что персов нужно изгнать из Дербента.
Под конец силы его начинали иссякать, а морю все было нипочем. Побежденный, он отступал, но мир заключал на почетных условиях — знал, когда начинать отступление, чтобы не выглядеть жалким.
Советники, посовещавшись, что-то сказали правителю, тот в раздумье важно погладил белой рукой с блеснувшим перстнем пышную рыжую бороду. Через некоторое время глашатай зычно прокричал:
Дважды на протяжении дня капитан Марков докладывал ему о положении дел на академической вилле, о передвижении профессора Трофимова по Варне и ее окрестностям, а он брал все заслуживающее внимания на заметку. Вечером Аввакум связывался с полковником Василевым, и они обменивались несколькими словами относительно поведения 07. Продолжая «бездействовать», 07 встречался с Белчевой, до полуночи катался с ней вдоль берега на лодке, «случайно» взятой напрокат у «случайного» лодочника.
- Разрешаем иудеям с этого времени образовать в Дербенте сословие торговцев и менял, выделив в это сословие наиболее даровитых и состоятельных. Устав сословия должен предусмотреть, что принявшие устав должны иметь имущества не менее, чем на сто серебряных дирхем. Земля же тех, кто выделился, может быть передана в общинное пользование остальных ессеев!
Однажды Аввакум сказал Василеву:
Иудеи, пришедшие на площадь, одобрительно закачали головами, как бы в изумлении перед необычной мудростью решения правителя.
— А почему бы нам не оборудовать несколько «случайных» лодок? Я бы на вашем месте обязательно сделал это. Представьте себе на минуту, что 07 «клюнет» на эту приманку. Тогда мы получим представление о диалоге, который они ведут в лодке.
Из ближних рядов толпы вырвался старик, таща за руку молодого с изумленным лицом парня. Вторая рука парня, обмотанная тряпьем, торчала в повязке, свисающей с тощей шеи.
На следующий день Василев сообщил ему по радио:
Старик, остановившись перед ступеньками, громко закричал:
«Зря старались! Запись с двадцати одного тридцати до двадцати двух сорока пяти. Он все время говорил об островах Таити и Самоа, об их флоре и обычаях местного населения. Ничего особенного, ни одной настораживающей фразы. Так я и предполагал».
- Я Маршед-Григор, свободный человек, а это мой сын - каменщик. Я отдал его на строительство поперечной стены персу Махадию, и тот обещал платить сыну два с половиной ше [самая мелкая денежная единица] серебра за полный проработанный день от восхода до заката солнца. Но в первый же день случилось несчастье: сын упал с подмостей на землю и сломал себе руку. Махадий не заплатил за увечье, сославшись на то, что он упал по собственной неосторожности. Я обвиняю Махадия в том, что на подмости перс дал гнилые брусья. Мой сын остался калекой, а у него семья - четверо детей...
Аввакум ответил:
- Маршед-Григор, где твои свидетели? - спросил глашатай. Из толпы вышли два человека, выжидательно остановились поодаль.
«Запись чудесная, текст наводит на серьезные размышления. 07 пронюхал про оборудование. Его рассуждения о Таити и Самоа — камуфляж. Не спуская глаз следите за его лодочными прогулками, усильте наблюдение!»
- Свидетели, поклянитесь святыми для вас именами, что вы скажете правду! - потребовал глашатай.
Василев обиделся:
- Клянемся святым именем Иисуса, что мы скажем правду! перекрестились свидетели в сторону видневшейся в распахнутых воротах часовни христиан. - Дело было так, господин: сын Маршед-Григора шел по подмостям и оперся случайно о заградительный брус. Тот подломился, и сын Маршеда упал на землю.
«Почему вы так беспокоитесь, ведь 07 — моя задача! Вы, пожалуйста, заботьтесь о профессоре и вилле».
- Почему подломился брус? - спросил глашатай.
В последующие дни все шло своим чередом.
- Он был гнилой.
Придя домой, Аввакум садился читать либо рисовал фасады домов: тех, что были рядом с ним, — с натуры, а тех, мимо которых проходил, — по памяти, зарисовывал детали оград. Подозвав Маркова, он спрашивал:
- Много ли в заграждении подобных брусьев?
— Это откуда?
- Все они с какими-либо изъянами.
Если ответ был верным — он угощал его конфетами, а если нет — делал строгое лицо и с видом учителя, недовольного своим учеником, отправлял его «искать»…
- Кто еще падал с подмостей, кроме сына Маршед-Григора?
Карандашные наброски и этюды были «арифметикой», но подчас он задавал и «алгебраические» задачи — на наблюдательность.
- Больше никто, господин. Мы знали, что брусья слабые...
Он уходил к себе в комнату и через минуту снова появлялся:
- Почему же вы не предупредили нового человека?
— Марков, что изменилось в моей одежде? Считаю до десяти.
Свидетели растерянно переглянулись. Один из них сказал:
— Вы вложили в карман пиджака белый плато чек, — отвечал Марков в интервале между пятью и. шестью.
- Мы просто забыли, господин...
Аввакум кивком головы указывал на коробку с конфетами.
- Отойдите и ждите решения. Пусть явится подрядчик Махадий.
— Прошу!
От нарядно одетых знатных горожан, стоящих возле досок с законами, отделился высокий человек в шелковом, подпоясанном кушаком халате, остановился, заранее принимая скорбный вид. За ним вышли два свидетеля. Поклявшись говорить правду, Махадий сказал:
Марков с удовольствием угощался, но сам Аввакум не притрагивался к конфетам — к сладостям он был равнодушен. Затем он снова уходил к себе и опять появлялся.
— Марков, что изменилось в моей внешности? Считаю до пяти.
- Закон велит ограждать подмости, если стена поднята на высоту более четырех локтей. Я это делаю, хоть и иду на неслыханные расходы, ибо лес очень и очень дорог, его мне доставляют с гор. Устройство подмостей мне обходится дороже, чем кладка стен, но я честно выполняю требования закона. Господин! Я жалуюсь на свободных! Муздвары ленивы и беспечны. Они требуют отдыха, хорошей еды да еще платы, да к тому же мне приходится содержать надсмотрщиков! Рабы обходятся гораздо дешевле, они послушны, трудолюбивы и осторожны. Муздвары же пьют виноградное вино, а захмелев, бегают по подмостям, словно по мощеной улице! Где это видано! Они пользуются моей добротой, думая, что она безгранична! О господин! Я отказываюсь от подряда на строительство поперечной стены, ибо несу большие убытки, да к тому же меня обвиняют в беспечности! О Агуро-Мазда, ты все слышишь! Я отказываюсь от подряда!
Он считал до пяти, потом начинал счет заново — давал ученику возможность явиться на «переэкзаменовку».
- Махадий! - проревел глашатай. - Не делай этого!
Вконец смущенный, Марков молчал.
Из толпы знатных горожан послышались выкрики:
Аввакум вздыхал с горестным видом.
— Ну-ка, взгляни сюда, — указывал он на плато чек. — Прежде он был сложен прямо и находился в горизонтальном положении, а сейчас над изгибом выглядывают два уголка… Ведь это же так бросается в глава, разве можно не заметить?..
- Махадий! Во имя Ахуро-Мазды, не приостанавливай работы!
Порой, когда его одолевала скука из-за этой «сидячей» жизни, он забирался в область «высшей математики» наблюдательности.
— Марков, какую новую особенность ты замечаешь в моей одежде? — спрашивал он. — Можешь смотреть сколько угодно, регламента я не устанавливаю.
- Разве ты хочешь, чтобы хазары захватили Дербент?
По истечении нескольких минут Марков растерянно разводил руками. У бедняги был такой несчастный вид: он явно рисковал попасть во «второгодники».
- Пусть гнев богов падет на головы этих муздваров!
- Разве справедливо, чтобы хозяин терпел убытки по вине беспечных муздваров?
— В конце концов я могу рассердиться, — говорил Аввакум, хотя голос его оставался все таким же мягким и спокойным. — Последнее время ты становишься все более рассеянным, друг мой, уж не Наталья ли Николаева этому причина?
Лицо тощего старика жалко скривилось, он вытирал рукавом рубахи пот, обильно выступивший на морщинистом лице. Парень, съежившись, уставился в землю, боясь поднять глаза. Но уже другие выкрики послышались из толпы простолюдинов:
- Знатные совсем обнаглели! Они хотят, чтобы свободные работали на них даром!
Марков покраснел. До сих пор с секретарем профессора Трофимова он обменялся лишь несколькими словами, притом по совсем незначительному поводу. Однако покраснел он до корней волос.
- Пес Махадий хитрит!
— Не знаю, как далеко заведут тебя твои авантюры! — качая головой, корил его Аввакум. — Любовь слепа! — Он указал на свой галстук, желтый в синий горох: — Будь добр, погляди на этот узел! Забудь на ми нуту небесные глаза Наташи, вынь их из своей души и подумай: ты когда-нибудь видел, чтобы я подобным образом завязывал галстук? Делал такой огромный, широкий узел? Едва-едва затянутый и как будто впопыхах, без зеркала? Ты никогда в жизни не видел у меня та кого безобразного узла, и то, что характерные для меня привычка, манера, стиль, если угодно, внезапно нарушены, должно было сразу произвести на тебя должное впечатление! Эти вещи куда важнее платочка в карма не пиджака. Сунут его туда, и он себе лежит, нет нужды переворачивать его так и этак, а галстук каждый день завязывается заново, и если узел получился не сколько необычный, то это обязательно что-то говорит о настроении человека, о его душевном состоянии. Видишь, дорогой мой, какая это важная деталь!
- Эй, Шахрабаз Урнайр, не верь Махадию!
- Он лжет, не боясь гнева Агуро-Мазды!
— Вполне согласен, — примирительно ответил Мар ков. И, все еще не простив Аввакуму его намека относительно Наташи, заметил: — Но я не завидую вашей будущей жене! Уж слишком много вы видите и понимаете!
Правитель Дербента, подняв тяжелые веки, что-то гневно сказал глашатаю. Тотчас резко и звонко пропела труба глашатая, призывая людей к молчанию.
- Ах, как люди суетны, - вздохнул возле Мариона мудрец. - Какая Махадию выгода в том, что он скупится заплатить калеке, хотя он может заплатить тысячам... без особенного ущерба для себя.
— Те, что видят и понимают слишком много, обычно до конца своей жизни остаются одинокими! — мрачно сказал Аввакум.
- Он боится, что, уступив сейчас, будет уступать и впредь, - заметил Микаэль, - этого боятся все знатные.
Сам того не желая, Марков задел его самое больное место.
- Но разве дальновидно, если народ, потеряв веру в правителей, впадет в отчаяние. Ах, если бы Шахрабаз выслушал меня!..
- Зато ты, Хармас, имеешь сейчас прекрасную возможность выслушать Шахрабаза и убедиться... Впрочем, Хармас, я, кажется, понял, в чем твоя ошибка: ты искренне веришь в то, что людей заботит будущее!
Варна, 19 июля 196… г.
- Но разве не потому крепка вера в загробное блаженство и воздаяние за грехи?
- Ты забыл, Хармас, об искуплении грехов! Каждый человек уже в настоящем может очистить свое будущее. Таким образом, предполагается, что будущее всегда чисто. Так зачем о нем тревожиться?
Гром ударил, как говорится, средь ясного неба. Симпозиум закончил работу. В своем заключительном выступлении Константин Трофимов предсказал квантовой электронике великое будущее: «Она превратит труд в удовольствие, — сказал он, — даст возможность проникнуть человеку в тайны первоматерии, превратить мысль в луч, для которого не будет границ, для которого созвездия, например, станут такими же доступными и близкими, как, скажем, ближайшая автобусная остановка». Ему долго аплодировали, казалось, зал вот-вот рухнет от оваций, а некоторые иностранные журналисты попросили, чтобы он сообщил что-нибудь конкретное об этом «луче». Профессор рассмеялся и посоветовал им не придавать значения слову — это просто символ, литературный образ. У него спросили, есть ли что-либо общее между тем «лучом», который он открыл, и тем, которому предсказывают… Но профессор не дал им договорить: — «Существует столько лучей, — сказал он, — что, если бы мы стали их перечислять и объяснять, что они собой представляют, едва ли удалось бы закончить до конца года». Затем он посоветовал им не бояться никаких лучей: «Лучи — лунные, солнечные, звездные — всегда были излюбленными образами поэтов, которые украшают ими свои стихи. Для человека луч стал символом красоты. В советской стране нет такого ученого, который дерзнул бы как-либо омрачить это всеобщее представление», — заверил он присутствующих. Ему снова бурно зааплодировали; на некоторых журналистов эти его слова произвели особенно благоприятное впечатление.
Хармас опустил седую голову, размышляя над сказанным. В это время опять требовательно пропела труба. На площади наступила тишина.
- Что скажут свидетели подрядчика Махадия? - спросил глашатай. Один из свидетелей, надушенный, с завитыми русыми кудрями, женственно-нарумяненный, кокетливо сведя к переносице тонкие выщипанные брови и изящно поправляя волосы, томно сказал:
Среди журналистов, восторженно аплодировавших Трофимову, был и 07.
- Ах, мы прогуливались по дороге, прогуливались по дороге, когда случилось это... ужасное... ах, мы подошли и увидели... Ах, человека, лежащего в неудобной позе...
— Пожалейте ваши руки! — сказала ему по-французски Наталья Николаева и улыбнулась.
- Видели ли вы сломанный брус? - зычно спросил глашатай.
Какая улыбка! Репинская «Дама в белом», сойдя с полотна, улыбалась ему. Потому что и Наталья Николаева была в белом платье и вся сияла.
- Ах, ах, что такое - брус? - обратился белолицый ко второму свидетелю, широкоплечему мужчине с грубыми чертами лица.
07 наклонился к ее уху:
- Нет, Персик не видел бруса, он поспешил отвернуться, его сердце не выдерживает ужасных зрелищ... Видел брус я, - грубо и хрипло проговорил тот. - И должен сказать, что брус сломался не оттого, что был гнилой, а потому, что на него неосторожно навалились, излишне неосторожно...
— За такие слова я бы не пожалел еще пары рук, — сказал он на превосходном русском языке. — Еще сто пар рук, — воодушевился он, — будь они у меня!
Опять пропела труба, призывая к тишине, и глашатай спросил:
— О! — покачала головой Наталья Николаева. — Спасибо за добрые чувства.
- Маршед-Григор, ты согласен с тем, что твой сын поступил неосторожно?
Может, им хотелось обменяться еще несколькими словами, но в этот момент Станилов, коснувшись ее плеча, указал на профессора — тот уже торопился к выходу. За ним следовал Марков.
- Да, но ведь...
- Разве ограждения существуют для того, чтобы на них опирались?
Аввакум видел, как 07 схватил под руку Станилова и что-то ему шепнул, глядя вслед Наталье Николаевой. Станилов громко захохотал и фамильярно похлопал 07 по плечу.
- Нет... - ответил, понурившись, старик.
Машины, публика — все пришло в движение, и вскоре театральная площадь снова обрела будничный вид.
- Маршед-Григор, твой свидетель сказал, что ограждение было с изъянами, но тем не менее никто, кроме твоего сына, не падал с подмостей. Таким образом, твой сын получил увечье не по вине Махадия, а по собственной неосмотрительности, поэтому справедливость требует отказать тебе, Маршед-Григор, в иске. Кто еще желает обратиться за справедливостью?
— Товарищ майор!
Вышел рослый бородатый человек, сказал:
Кто-то сильно дернул Аввакума за плечо.
- Мое поле справа от южных ворот, рядом с полем старосты горшечников Ашурпалома. Две весны назад я нанялся в охрану каравана, идущего на реку Итиль, и прошлой весной не смог вернуться в Дербент: слишком долог оказался путь. Поэтому я поле не засеял. Ашурпалом распахал межу и мое поле присоединил к своему. Теперь он утверждает, что это его земля.
Он раскрыл глаза и в ту же секунду, как зрачки его уловили взволнованное и испуганное лицо Маркова, он уже наполовину предугадал, что произошло. Вскочив с постели и начисто стряхнув с себя сон, Аввакум кинулся к стулу, где лежала его одежда.
- Кто внес плату за поле в прошлом году? - спросил глашатай.
— Я только что звонил служителю, — докладывал Марков голосом, который был на грани паники, хотя еще «держался», — никакого ответа! Никакого ответа! Дежурный на площадке тоже молчит. Позвонил в домик садовника — гробовая тишина. Перерезаны провода.
- Плату внес Ашурпалом. Я не мог внести ее, потому что находился далеко отсюда...
У Аввакума пол закачался под ногами. Грудь сковал невыносимый холод. Тряхнув головой, он глубоко вдохнул воздух.
- Хозяином поля считается тот, кто заплатил за него в казну.
— Не хнычь, а исполняй все, что полагается по плану «А», — прикрикнул на него Аввакум.
- Я согласен, что урожай этого года снимет Ашурпалом. Но несправедливо будет, если моя земля останется за ним. Я много лет вносил за нее плату. У меня есть свидетели...
Но ему только показалось, что он крикнул, а на самом деле он сказал эти слова совершенно ровным голосом.
- Когда суть дела очевидна, свидетели не нужны, - возразил глашатай. - Напоминаю всем горожанам, что в Дербенте нет собственности на землю! Говорю: поле принадлежит тому, кто последним внес за него подать!
Марков набрал на диске телефона две цифры и тотчас же связался с Окружным центром.
Нарядно одетые горожане заулыбались, одобрительно закивали, кто-то выкрикнул:
- О мудрый, ты прав! Если живущие в нижнем городе будут засевать поля по желанию: захотел, не захотел - разве это не грозит славному Дербенту голодом? А кто будет кормить воинов крепости? Давно бы надо закрепить землю за рачительными хозяевами!
План «А» предусматривал: немедленно оцепить квартал, где находилась академическая вилла, перекрыть все входы и выходы из города, передать сигнал тревоги в военно-морской центр и блокировать порт и береговую линию. Пока что прошло только две минуты. Аввакум завязывал галстук.
Возле него тотчас подхватили:
Их джип с двумя сержантами в кузове — за рулем сидел Аввакум — помчался к академической вилле. Было два часа ночи.
- Да, да! Какая верная мысль!
Весь верхний этаж тонул во мраке, свет пробивался только сквозь продолговатое стекло входной двери. Как только джип со скрежетом уперся в асфальт у ворот виллы, тотчас же выбежал навстречу дежурный сержант. В стороне, шагах в десяти, невозмутимо стоял постовом милиционер.
- Мы согласны даже вносить еще большую подать!
Ночь была тихая и теплая, мир казался спокойным, погрузившимся в кроткий, безмятежный сон.
- Рассуди, осиянный!
— Кто-нибудь выходил отсюда? — спросил Аввакум, выскочив из джипа.
- Какая громадная польза будет Дербенту!
Марков с двумя сержантами направились к воротам.
Филаншах важно выслушал выкрики, поднял правую руку с блеснувшим золотым перстнем, прося подождать, наклонившись к советникам, заговорил с ними.
— Так точно, — ответил дежурный. — Минут двадцать назад выехал на машине профессор Станилов.
В толпе простолюдинов изумленно молчали. Только чей-то одинокий глас спросил, ни к кому не обращаясь:
— «Да, да! — Аввакум взглянул на светящуюся продолговатую филенку в дверях: — Так оно и есть!» Он спросил:
- Да что же это делается?
Шахрабаз, выслушав советников, повернулся к площади. Глашатай прокричал:
— Станилов был один? У Аввакума словно молоты стучали в висках.
- И ты прав, раис огородников, и вы все, беспокоящиеся о благе Дербента, правы! Тебе же, бросающему свое поле, - глашатай указал на бородатого, - я говорю: обратись к раису огородников, и пусть он решит, кому впредь будет принадлежать земля, что справа от южных ворот.
— Не могу знать! — ответил сержант. — Окна машины были закрыты занавесками. Может, и не один.
- Но раис огородников - родич Ашурпалома! - гневно закричал истец. Разве не ясно, что он решит в пользу родича!
Один из «садовников» спал. Час назад он спустился со второго этажа виллы и сдал дежурство. Пока он находился наверху, ничего особенного не заметил. Советский профессор со своей секретаршей и Станилов приехали чуть позже одиннадцати. Настроение у них было довольно веселое, служитель поднес им по рюмке коньяку, потом все разошлись по своим комнатам, и вскоре всюду погас свет.
- У нас нет сомнений относительно мудрости раисов, и мы не повторяем дважды! - проревел глашатай.
Выяснивший эти обстоятельства сержант заметил, что идущий от виллы телефонный провод в одном или двух метрах от домика садовника был перерезан.
Среди простолюдинов все громче слышался ропот. Возле Мариона коренастый рыжеволосый кузнец громко сказал:
Остальные тем временем уже поднимались по витой мраморной лестнице на второй этаж. На площадке головой на ступенях лежало ничком безжизненное тело дежурного. Руки были раскинуты в стороны, как у человека, внезапно свалившегося сверху. Под головой, на голубом бархате дорожки, темнела лужица крови.
- Теперь, выходит, нам не у кого искать защиты.
Аввакум кивнул Маркову — «смотри», осторожно переступил труп и подошел к двери буфетной. Дверь была закрыта. Он вынул носовой платок и осторожно через него нажал на бронзовую ручку.
Ему горько ответили:
На полу, между буфетом и диваном, лежал навзничь «служитель». Рот у него был перекошен и набит чем-то. Из носа торчали комки ваты. Сержант, опустившись на колено, вынул изо рта его платок и ватные тампоны из носа. Платок пропитался кровью. От него, так же как от тампонов, исходил сильный запах хлороформа и еще какого-то терпкого наркотического вещества.
- Бедняки должны работать, а не искать справедливости.
Рыжеволосый кузнец продолжил:
— Немедленно в больницу, — распорядился Аввакум. — Может, в нем еще теплится жизнь. — А эти вещи, — он указал на платок и тампоны, — в химическую лабораторию на анализ!
- Начальник охраны южных ворот отнял у моего соседа Загала жену, а когда тот обратился с жалобой к шихвану, стражи порядка избили его, сейчас он лежит дома! Да будь они прокляты, эти власть имущие! Пусть про...
Теперь оставались две спальни.
Кузнец не договорил. Возле него как будто из-под земли вырос юркий человечек и вцепился в него глазами. Будто холодный ветер пробежал по толпе. Можно уже не сомневаться, что сегодня ночью к рыжеволосому явятся стражи порядка. Но к счастью для него, в нескольких шагах кто-то, воздев руки к небу, громко возопил:
В той и в другой двери были распахнуты настежь, от сильного сквозняка шторы, словно живые, кидались в раскрытые окна.
- Под сенью многострадального Иисуса Христа мы все невольно пребываем, ибо безгранична милость его к страждущим и долготерпелив он с грешными! Но сказано им же: легче верблюд пролезет в игольное ушко, чем богатый попадет в царствие Божие!..
Разобранные постели были пусты. У них был такой вид, словно лежавшие на них Константин Трофимов и Наталья Николаева спокойно, безо всякой спешки, встали, отвернув одеяла, и принялись одеваться. А после того как оделись, тщательно уложили в чемоданы и сумки все свои вещи и ушли.
Соглядатай, раздвигая острыми плечами людей, метнулся к проповеднику - жилистому лохматому человеку, у которого на едва прикрытой истлевшей рубахой костлявой груди висел медный тяжелый крест. Проповедник схватил крест, высоко воздев, кричал:
Ни одна мелочь не была забыта.
Спустились в апартамент Станилова.
- Верую в царство небесное! Верую! Не силой, а единственно кротостью, не хитроумием, но простодушием враги ваши победимы будут, ибо сказал Агнец, любимый Иисус-назареянин: не будете детьми, не войдете в царствие Божие! Сходитесь, страждущие, в лоно Церкви Христовой, утешены будете! Истинна вера наша, ибо великие милости являет бедным, обиженным, скорбным, мятущимся, вдовам и сиротам! Сыне Божий, восславляю кротость Твою, да ниспошли ее на овцы свои, уподобь их агнцам...
В его спальне царил невообразимый беспорядок. Будто здесь тореадор вел борьбу не на жизнь, а на смерть со взбесившимся быком.
Сильно и грубо расталкивая людей, к христианину спешили два стража порядка, готовясь схватить возмутителя спокойствия. Но соглядатай предостерегающе показал: не трогать проповедника, вновь метнулся к рыжеволосому. Но тот исчез. Стражи вопросительно переглянулись, недоумевая. Они не знали, что вчера поздно вечером филаншах, вызвав урванкара - начальствующего над соглядатаями, велел всячески ограждать христиан от нападок иноверцев.
— Ничего не трогать, — приказал Аввакум и обернулся к Маркову: — Свяжитесь с Окружным центром и попросите, чтобы прислали специалистов и все необходимое для обнаружения и снятия отпечатков пальцев.
Ишбан и Маджуд вытолкнули из толпы кузнеца, посоветовали впредь не попадаться на глаза стражам порядка, вернулись к Мариону, который, слушая Суд Справедливости, все больше загорался гневом.
Наконец прямо из нижнего холла через внутренний вход вошли в гараж. Там, распростертый на полу, лицом вниз лежал часовой. Пиджак у его правой лопатки был обильно пропитан кровью.
Теперь перед ступеньками стоял невероятно худой, в оборванной грязной одежде человек, на землисто-серое лицо его космами свисали седые волосы. Этот человек уже несколько месяцев сидел в зиндане за то, что осмелился ударить шихвана. На лице его застыло выражение покорности и отчаяния. Напрягаясь, он простуженно-слабым голосом говорил:
Почти следом за ними сюда же вбежал с группой сопровождавших его сотрудников полковник Василев. У него был вид осужденного, которому только что зачитали не подлежащий обжалованию смертный приговор. На лбу — капельки пота, воротник рубахи расстегнут, галстук почти развязан. Блуждающий взгляд полон отчаяния.
— Убит или исчез? — проговорил он сдавленным голосом и показал глазами наверх.
- ...Раис Ашурпалом объявил мне, что сам будет покупать мои горшки и кувшины, и стал забирать все, что я изготовил. Раньше я всегда выручал за год работы два дирхема - так платили приезжие купцы. Этих денег мне хватало, чтобы покупать себе пропитание и что нужно из одежды. Поле я содержать не могу, потому что целыми днями занят изготовлением горшков, жена у меня больна, детей всемогущий Уркацилла не послал. В конце года раис уплатил мне только один дирхем, объяснив, что цены на горшки и кувшины упали. Я справился у купца из Ширвана, так ли это. Он мне сказал, что цены остались прежними. Тогда я пошел к шихвану, а там уже были Ашурпалом и Обадий. Я рассказал Уррумчи в присутствии Обадия, что Ашурпалом обманул меня, и призвал Обадия быть свидетелем. Уррумчи закричал, что обманываю я, а не Ашурпалом, который заплатил как раз два серебряных дирхема. Господин, свидетелей при выдаче денег не было. Тогда я сказал, что шихван и раис сговорились. Уррумчи ударил меня плеткой. В гневе я ударил Уррумчи. Они же - все трое - накинулись на меня и избили. Свидетелей избиения я выставить не могу.
— Исчез, — резко ответил Аввакум.
- Кто же удостоверит правдивость твоих слов? - спросил глашатай. Истец молчал. Он едва держался на ногах от слабости.
Василев опустил голову и, помолчав немного, произнес:
- Пусть выйдет Ашурпалом! - возгласил глашатай.
Высокий грузный человек, умильно улыбаясь, подобострастно поклонился филаншаху. Вышли свидетели - надменный Уррумчи в лохматой шапке, поигрывая треххвостой плеткой, и пухлый Обадий с заискивающей улыбкой.
— А может, это все равно — убит он или исчез!
- Именем пресветлого Агуро-Мазды клянемся говорить правду! поклялись свидетели Ашурпалома.
Видимо, так, — сказал Аввакум и, желчно усмехнувшись, добавил: — А вы меня без конца успокаивали: «07 постоянно у нас на виду, мы с него глаз не спускаем ни на минуту!» Где же он сейчас, 07?
- Скажи нам, Ашурпалом, сколько ты заплатил горшечнику за товар?
— Теперь только до нас дошло, что он воспользовался надувным манекеном, — тихо ответил Василев. Он облизал сухие от волнения губы. — Накачав воздухом, усадил манекен рядом с Белчевой, а сам в легком водолазном костюме нырнул в воду.
- Два серебряных дирхема, господин. То, что я заплатил именно эту сумму, могут засвидетельствовать Обадий и Уррумчи.
— И это все? — спросил Аввакум.
- Дело было так, о пресветлый, мудростью уподобленный богам, - начал Обадий, - этот нехороший человек, как только вошел в дом благородного раиса, с криком: \"Проклятый обманщик, я убью тебя!\" - кинулся на Ашурпалома и начал избивать. Мы с Уррумчи, желая его успокоить, удержали, но он, как буйвол, охваченный бешенством, накинулся на нас и ударил меня, а потом благородного Уррумчи. Втроем с величайшим трудом нам удалось связать его. Вот тогда-то у него из-за пазухи выпал остро отточенный нож и выкатились два серебряных дирхема...
Мы вытащили на берег лодку, — почти шепотом произнес Василев.