— Он притворялся безумцем?

— Конечно, мой господин. Как еще мог он избежать выполнения данной клятвы?

— Но как ты узнал? — спросил Менелай, совершенно сбитый с толку.

— Я наткнулся на разговорчивого слугу прямо у тронного зала. Он сообщил мне, что вчера Одиссею предсказали: если он поедет в Трою, то должен будет провести вдали от Итаки целых двадцать лет.

Паламед наслаждался своим маленьким триумфом.

Одиссей вернул ребенка Пенелопе, которая на этот раз рыдала по-настоящему. Все знали, что Одиссей — великий актер, но Пенелопа тоже умела играть. В этой паре один другого стоил. Его рука обнимала ее, в то время как серые глаза не отрываясь глядели на Паламеда. Их выражение не сулило ничего хорошего. Паламед заручился ненавистью человека, которому ничего не стоило прождать целую жизнь, пока не подвернется верная возможность отомстить.

— Я раскрыт, — резко бросил Одиссей. — Насколько я понимаю, тебе нужны мои услуги, мой господин?

— Нужны. Почему ты так неохотно их предлагаешь, Одиссей?

— Война с Троей будет делом долгим и кровавым, мой господин. Я не хочу в ней участвовать.

Еще один говорил о том, что поход будет долгим! Разве могла Троя устоять перед сотней тысяч воинов, не важно, как высоки ее стены?



Я возвратился в Микены с Одиссеем, полностью посвятив его во все детали случившегося. Уж ему-то не стоило рассказывать сказку о том, что Елена была похищена. Как обычно, он оказался сокровищницей советов и дельных сведений. Ни разу не обернулся он посмотреть, как Итака исчезает за горизонтом; ничем не выказал тоску по супруге, хотя супруга его тоже оказалась крепким орешком. Оба сдержанные и таинственные — Одиссей и его паутинноликая Пенелопа.

Когда мы прибыли в Львиный дворец, я обнаружил там своего двоюродного брата Идоменея, приплывшего с Крита. Он горел желанием присоединиться к любому походу на Трою — не даром, конечно. Я должен был разделить с ним командование войском, на что я с готовностью согласился. Будем мы командовать оба или нет, он все равно будет мне подчиняться. Он был по уши влюблен в Елену и принял ее отступничество (я вынужден был и ему рассказать всю правду) очень болезненно.

Список давших клятву был практически исчерпан, писцы выуживали из памяти последние имена, корабельные плотники все до единого трудились в полную силу. К счастью, мы, ахейцы, по праву считались лучшими кораблестроителями, наши леса изобиловали высокими, прямыми соснами и елями, чтобы рубить на мачты и варить смолу, у нас было вдосталь рабов, из волос которых плели канаты, и скота, из шкур которого кроили паруса. И команду для флота нам не нужно было искать на стороне, а это тоже было нам на руку. Наши силы оказались даже больше, чем я предполагал: обещаны были тысяча двести кораблей и больше ста тысяч мужей.

Как только началось строительство флота, я созвал тайный совет. Мы с Нестором, Идоменеем, Паламедом и Одиссеем собрались у меня в покоях, чтобы тщательно все обсудить. Потом я попросил Калханта прочитать волю богов.

— Правильно, — одобрил Нестор.

Он всегда предпочитал положиться на совет небожителей.

— Что говорит Аполлон, жрец? — спросил я Калханта. — Ждет ли нас победа в походе?

Он ни мгновения не колебался:

— Только если с вами пойдет Ахилл, седьмой сын царя Пелея, мой господин.

— Опять этот Ахилл! — Я заскрежетал зубами. — Куда бы я ни повернулся, везде твердят его имя!

Одиссей пожал плечами:

— Это славное имя, Агамемнон.

— Ха! Ему еще и двадцати не стукнуло!

— Не важно, — перебил Паламед. — Мне кажется, нам надо услышать о нем еще больше.

Он повернулся к Калханту:

— Когда будешь уходить, скажи Аяксу, сыну Теламона, что мы хотим его видеть.

Ему не нравилось, что им командуют ахейцы. Но косоглазый альбинос повиновался. Понимал ли он, что по моему приказу за ним следят денно и нощно — так, на всякий случай?

Вскоре после ухода Калханта вошел Аякс.

— Расскажи мне про Ахилла, — попросил я.

Эта незамысловатая просьба разбудила такой поток славословия, что никому было не под силу ждать, пока он иссякнет. И вместе с тем он не сказал ничего, о чем бы мы уже не знали. Я поблагодарил сына Теламона и отпустил его. Ну и увалень же.

— Ну? — был мой вопрос совету.

— То, что мы думаем, Агамемнон, не имеет значения, — произнес Одиссей. — Жрец сказал, нам нужен Ахилл.

— Который не явится по первому зову, — добавил Нестор.

— Спасибо за предупреждение, уж это-то мне точно известно, — отрезал я.

— Спокойнее, мой господин, — сказал старик. — Пелей немолод. И он не давал клятвы. Он не обязан помогать нам, и он помощи не предлагал. Но подумай, Агамемнон, только подумай! Что могли бы мы сделать, если бы мирмидоняне присоединились к нашему войску?

Его голос зазвучал тверже, когда он произнес это волшебное слово; в комнате повисла тяжелая тишина, которую он сам же и нарушил:

— Если бы речь шла о том, кому прикрывать меня с тыла, то я предпочел бы одного мирмидонянина полсотне других воинов.

— Тогда, — сказал я, решив, что кому-то из собравшихся здесь придется пострадать, — ты, Одиссей, бери Нестора с Аяксом, и отправляйтесь в Иолк просить царя Пелея послать с нами Ахилла и мирмидонских воинов.

Глава девятая,

рассказанная Ахиллом

Я был совсем близко — так близко, что мог чувствовать запах его огромной туши и его ярость. Твердо держа в руке копье, я пополз в его направлении, по-прежнему прячась в зарослях. Вот он фыркает, вот с шумом роет копытом землю. И тут я его увидел. Размером с небольшого быка, туловище посажено на короткие, сильные ноги, черная шерсть дыбом, длинные губы растянуты в свирепом оскале кривых пожелтевших клыков. Глаза его принадлежали тому, кому был предначертан Тартар;[12] он уже видел перед собой призраки фурий, и его переполняла слепая ярость животного, обделенного разумом. Матерого человекоубийцы.

Я громко вскрикнул, чтобы заявить ему о своем присутствии. Сначала он не двинулся с места, потом медленно повернул свою массивную голову, чтобы посмотреть на меня. Поднимая копытом пыль, он нагнул рыло и поднял клыками ком земли, собираясь с силой для нападения. Я вышел на прогалину и ждал со Старым Пелионом в правой руке и другим копьем в левой, бросая ему вызов. Вид человека, открыто бросающего ему вызов, был для него в новинку; какое-то мгновение он словно размышлял. И бросился в мою сторону неуклюжей гулкой рысью, которая тут же перешла в стремительный галоп. Удивительно, что такая огромная тварь могла так быстро бегать.

Я прикинул, на каком уровне он ударит, и не двинулся с места, схватив Старый Пелион обеими руками, острием слегка вверх. Уже близко. Благодаря весу мышц, наросших на его костях, он мог с легкостью протаранить дерево. Увидев красные вспышки в его глазах, я пригнулся, потом шагнул вперед и погрузил Старый Пелион ему в грудь. Он навалился на меня, и я наклонился к земле; меня захлестнул дымящийся поток его вытекающей жизни. Но я устоял на ногах и изо всех сил уперся ему в голову, отражая его натиск, — руки обхватили древко копья, ноги скользили в крови. Так он и сдох, изумленный, что повстречал более могучего противника. Я вытащил Старый Пелион из его груди, отрубил клыки — это был редкий трофей, который украсит любой боевой шлем, — и оставил его гнить.

Неподалеку я отыскал укромную бухточку и спустился по вьющейся змейкой тропинке к ее дальнему краю, где изгибался бегущий навстречу морю ручей. Не обращая внимания на призывно сверкавшие струи, я побрел по песку к кромке набегающих волн. И, лениво поплавав, улегся на солнце рядом со своими пожитками.

Возможно, я ненадолго уснул. Или, может, меня уже тогда поразил морок. Помню только, что у меня помутилось в голове. Когда сознание вернулось, солнце уже скользило к верхушкам деревьев и в воздухе стояла легкая прохлада. Пора идти. Патрокл будет волноваться.

Я встал, чтобы собрать свои вещи, и это действие было последним, которое я совершил в здравом рассудке. Как объяснить необъяснимое? С тех пор для меня это стало мороком, промежутком времени, когда я был отрезан от всего сущего, сохраняя при этом связь с каким-то отдельным его воплощением. Мне в ноздри ударило зловоние, бывшее для меня признаком смерти, пляж сжался до ничтожно малых размеров, а храм, который притулился наверху у края обрыва, вырос настолько, что мне показалось, будто он вот-вот опрокинется и рухнет мне на голову. Все, что я видел вокруг себя, было основано на противоречиях: маленькое — выросло, а большое — уменьшилось.

Со струйками соленой слюны, вытекающими из уголков рта, я упал на колени, сломленный страхом, одинокий, в слезах, полный чувства утраты; вся моя молодость и сила были бессильны помочь мне изгнать охвативший меня смертельный ужас. Моя левая рука задрожала, левая половина лица искривилась, спина напряглась и выгнулась дугой. И все же я цеплялся за край сознания, твердо намереваясь не позволить этим ужасным конвульсиям захватить меня еще больше. Солнце уже село, окрасив небосвод в розовый цвет. Неподвижный воздух наполнился птичьим пением.

Дрожа, как в лихорадке, я поднялся на ноги; во рту стоял привкус гнили. Мне даже не пришло в голову поднять вещи или вспомнить про Старый Пелион. Все, чего я хотел, это вернуться к нашему биваку и умереть на руках у Патрокла.

Он был на месте, услышал мои шаги, подбежал ко мне, потрясенный моим видом, и уложил меня у костра на ложе из теплых шкур. Стоило мне глотнуть вина, и я почувствовал, как привычное ощущение жизни возвращается в мое тело; я стряхнул с себя остатки бессознательной паники и сел, с безграничной благодарностью прислушиваясь к глухому стуку собственного сердца.

— Что случилось? — спросил Патрокл.

— Проклятье, — ответил я охрипшим голосом. — Морок.

— Вепрь тебя ранил? Ты упал?

— Нет, с вепрем я легко справился. Потом спустился к морю, чтобы смыть его кровь. И там меня ждал морок.

С глазами, расширенными от удивления, он присел на корточки.

— Что за морок, Ахилл?

— Словно ко мне пришла смерть. Я чувствовал ее запах и вкус. Бухта сжалась, храм вырос до гигантских размеров — ойкумена искривилась, сменив облик, подобно Протею. Патрокл, мне казалось, я умираю! Я никогда не чувствовал себя так одиноко! И я был беспомощен, как старик, меня охватил малодушный страх. Так что же со мной случилось? Прогневал ли я кого-нибудь из богов? Может, я оскорбил чем-нибудь владыку небес и владыку морей?

На его лицо легла тень озабоченности и сочувствия; потом он сказал мне, что я выглядел так, словно и правда получил поцелуй смерти, ибо в лице у меня не было ни кровинки, я дрожал, как осина на ветру, и нагота моя была прикрыта лишь порезами и царапинами.

— Приляг, Ахилл, дай я накрою тебя от холода. Это мог быть и не морок, а просто сон.

— Скорее уж ночной кошмар.

— Поешь немного и выпей еще вина. За убийство вепря крестьяне принесли нам четыре шкуры самой лучшей выделки.

Я прикоснулся к его руке:

— Если бы я не нашел тебя, Патрокл, я бы сошел с ума. Мне невыносима мысль о том, чтобы умереть в одиночестве.

Он взял мои руки в ладони и поцеловал.

— Я намного больше, чем просто твой двоюродный брат, я — твой друг. Я всегда буду с тобой.

Мягко и совсем нестрашно навалилась дремота. Патрокл проснулся раньше меня; потрескивал костер, над языками пламени на вертеле крутился кролик, которому суждено было стать нашим завтраком. Хлеб тоже был, принесенный женщинами из деревни в благодарность за убийство вепря.

— Выглядишь как обычно, — широко улыбнулся Патрокл, протягивая мне жареного кролика на хлебной лепешке.

— Да, — сказал я, принимая еду.

— Ты помнишь все так же ясно, как и вчера вечером?

Меня бросило в дрожь, но хлеб с кроликом отогнали страшные воспоминания.

— И да и нет. Морок, Патрокл. Кто-то из богов говорил со мной, а я не понял, что он хотел мне сказать.

— Время все прояснит.

Патрокл суетился, занимаясь мелкими делами, которые он взял на себя, чтобы я всегда был устроен как можно удобнее; как я ни старался, мне не удалось отучить его от привычки прислуживать.

Он был на пять лет старше меня. Когда отец Патрокла, Менетий, умер от болезни на Скиросе, царь Скироса, Ликомед, усыновил его и сделал своим наследником. Как давно это было… Нас соединяло родство — Менетий был незаконнорожденным сыном моего деда Эака; мы оба остро чувствовали нашу кровную связь еще и потому, что оба были единственными сыновьями и ни у одного из нас не было сестер. Ликомед был о нем очень высокого мнения, что вовсе не удивительно. Патрокл относился к редкому типу истинно достойных мужей.

Завтрак был съеден, бивак свернут, я надел набедренную повязку и сандалии, заткнул за пояс бронзовый кинжал и взял другое копье.

— Жди меня здесь. Я скоро вернусь. Моя одежда и трофеи все еще на берегу. И Старый Пелион тоже.

— Можно пойти с тобой? — быстро спросил Патрокл с испуганным видом.

— Нет. Это дело между богом и мной.

Его глаза опустились.

— Как скажешь, — кивнул он.



В этот раз найти путь было легче, и я шел по нему так быстро, как мог бы идти лев. Когда я спустился к морю собрать одежду, взять клыки и Старый Пелион, бухта выглядела вполне невинно. Нет, источник морока был в другом месте. И в этот момент мой взгляд, странствуя по вершине утеса, упал на святилище. Мое сердце гулко забилось. Где-то на этой стороне острова добровольно служила Нерею моя мать — так это ее владения? Я забрел по ошибке в ее святилище, оскорбил ненароком кого-то из старых богов и был за это повержен?

Я медленно вскарабкался на вершину и подошел к храму, вспомнив, до каких огромных размеров он вырос, когда мной овладел морок. О да, это были владения моей матери. Разве не предупреждал меня царь Ликомед, чтобы я никогда не бродил здесь, в местах, где моя мать, вопреки его воле, устроила себе жилище?

Она ждала меня в тени у алтаря. Внезапно мне пришлось опереться на Старый Пелион, словно на посох, — ноги мои так ослабели, что я едва мог стоять. Мать! Моя мать, которую я никогда не видел.

Такая крошечная! Она была мне чуть ли не по пояс. У нее были бело-голубые волосы, темно-серые глаза и такая прозрачная кожа, что под ней просвечивали вены.

— Ты — мой сын, тот, у кого Пелей отобрал бессмертие.

— Да, это я.

— Это он послал тебя ко мне?

— Нет, я оказался здесь по воле случая.

Я дрожащей рукой опирался на Старый Пелион.

Что должен чувствовать мужчина, когда видит свою мать впервые в жизни? Эдип ощутил вожделение, взял ее себе в жены и сделал царицей, несмотря на то что она вскормила его своей грудью. Но похоже, во мне не было Эдиповой страсти, ибо я не ощущал ни намека на вожделение или восхищение ее красотой и кажущейся молодостью. Наверно, мои чувства можно было описать как удивление, неловкость, как… да, отторжение. Эта странная маленькая женщина убила шестерых моих братьев и предала моего любимого отца.

— Ты ненавидишь меня!

В ее голосе звучало возмущение.

— Это не ненависть. Неприязнь.

— Как Пелей назвал тебя?

— Ахилл.

Она поглядела на мой рот и презрительно кивнула.

— Очень удачно! Даже у рыб есть губы, а у тебя — нет. Отсутствие губ превращает твое лицо из образчика красоты в незаконченную маску. В мешок с прорезью.

Она была права. Я ее ненавидел.

— Что ты делаешь на Скиросе? Пелей с тобой?

— Нет. Я один приезжаю сюда каждый год на шесть лун. Я — зять царя Ликомеда.

— Уже женат? — едко поинтересовалась она.

— Я женат с тринадцати лет, а мне уже почти двадцать. Моему сыну шесть.

— Какая досада! А твоя жена? Она тоже дитя?

— Ее зовут Деидамия, и она старше меня.

— Что ж, все это очень удобно для Ликомеда. И для Пелея. Они тебя стреножили, и вполне безболезненно.

Не найдясь что ответить, я промолчал. Она тоже. Молчание растянулось до бесконечности. Я, наученный Хироном и отцом всегда уступать старшим, не смел прервать его, ибо не мог прервать его вежливо. Может быть, она и в самом деле богиня, хотя мой отец отрицал это всякий раз, когда вино брало над ним верх.

— Ты должен был стать бессмертным, — наконец сказала она.

Я рассмеялся:

— Мне не нужно бессмертие! Я — воин, мне нравится удел мужа. Я чту богов, но никогда не мечтал быть одним из них.

— Ты никогда не думал о том, что значит быть смертным.

— Это значит только то, что мне предстоит умереть.

— Именно, — мягко согласилась она. — Ты должен умереть, Ахилл. Но разве мысль о смерти тебя не пугает? Ты называешь себя мужем, воином. Но воины умирают раньше других мужчин.

Я пожал плечами.

— Как бы то ни было, меня ждет смерть. Я скорее предпочту умереть в молодости и славе, чем в старости и забвении.

На мгновение ее глаза затуманились голубизной, а лицо омрачилось печалью, — я не думал, что она способна чувствовать нечто подобное. По прозрачной коже щеки побежала слеза, но она нетерпеливо смахнула ее и снова обратилась в существо, которому чужда жалость.

— Слишком поздно спорить об этом, мой сын. Ты должен умереть. Но я могу предложить тебе выбор, ибо вижу твое будущее. Мне известна твоя судьба. Скоро за тобой придут, чтобы позвать на великую войну. Но если ты пойдешь, то погибнешь. Если же нет, ты проживешь до глубокой старости и будешь очень счастлив. В молодости и славе или в старости и забвении. Решать тебе.

Я усмехнулся:

— Что тут решать? Я выбираю смерть в молодости и славе.

— Почему бы сначала не подумать немного о смерти? — спросила она.

Ее слова вошли в меня, как отравленная стрела. Я не мог отвести взгляда от ее глаз, которые вдруг поплыли и растворились, лицо потеряло форму, небо у нее над головой расплавилось и потекло ей под ноги. Когда она выросла настолько, что коснулась головой облаков, я понял, что мной снова овладел морок, и понял, кто наслал его на меня. Из уголков моего рта сочилась слюна, мне в ноздри ударил гнилой смрад, ужас и одиночество заставили меня упасть перед ней на колени. Моя левая рука задергалась, левая сторона лица исказилась. Но на этот раз она сделала морок еще сильнее. Я потерял сознание.

Когда я очнулся, она сидела рядом со мной на земле, растирая в ладонях сладко пахнущие травы.

— Встань, — приказала она.

Не в силах сосредоточиться, ослабевший как телом, так и разумом, я медленно встал.

— Слушай меня, Ахилл! — резко сказала она. — Слушай меня! Ты принесешь клятву старым богам, и эта клятва будет страшнее любой из тех, которые дают новым. Нерею, моему отцу, морскому старцу; Великой матери, которая носит нас всех; Коре, богине ужаса; повелителям Тартара, бездны страданий, и мне, в моей божественной сущности. Ты принесешь ее прямо сейчас, понимая, что нарушить ее нельзя. Если ты нарушишь ее, ты навеки потеряешь рассудок и Скирос потонет в пучине, так же как потонула Тера, повинная в святотатстве.

Она крепко схватила меня за плечо и тряхнула.

— Ахилл, ты слышишь меня? Слышишь?

— Да, — промямлил я.

— Я должна спасти тебя от себя самого, — сказала она, разбивая старое яйцо в чашу с маслянистой кровью и выплескивая кровь на алтарь. Потом она взяла мою правую руку и крепко вжала ладонью в скользкое месиво. — Теперь клянись!

Я повторил за ней, слово в слово:

— Я, Ахилл, сын Пелея, внук Эака и правнук Зевса, клянусь, что вернусь во дворец царя Ликомеда и оденусь в женское платье. Я останусь во дворце сроком на один год, всегда одетый в женское платье. Если придет кто-то, спрашивая Ахилла, я спрячусь в гареме и буду избегать общения с ним даже через посредников. Я разрешу царю Ликомеду говорить от моего имени и буду повиноваться ему, не прекословя. Во всем этом я клянусь Нереем, Великой матерью, Корой, повелителями Тартара и богиней Фетидой.

Как только я произнес эти ужасные слова, мое замешательство исчезло; все вокруг обрело свои истинные краски и очертания, и ко мне вернулась ясность мысли. Но было уже слишком поздно. Ни один мужчина не мог принести такую страшную клятву и нарушить ее. Моя мать связала меня по рукам и ногам — я не мог противиться ее воле.

— Будь ты проклята! — воскликнул я, сдерживая рыдания. — Будь ты проклята! Ты сделала меня женщиной!

— Во всех мужах есть женщина, — ухмыльнулась она.

— Ты меня обесчестила!

— Я помешала тебе отправиться на раннюю смерть, — ответила она, толкнув меня к тропинке. — Теперь возвращайся к Ликомеду. Тебе не придется ничего ему объяснять. Когда ты доберешься до дворца, он уже все узнает.

Ее глаза снова подернулись голубизной.

— Я делаю это из любви к тебе, мой бедный безгубый сын. Я — твоя мать.



Я ни слова не сказал Патроклу, когда вернулся к нему, просто взвалил на плечи свою часть поклажи и зашагал во дворец. Он же, как всегда, подстраиваясь под мое настроение, не стал задавать вопросов. Или, может быть, он уже знал то, что наверняка знал Ликомед, когда мы прошли через ворота во внутренний двор. Он ждал нас там, сжавшийся, побежденный.

— Я получил послание от Фетиды.

— Тогда ты знаешь, что мы должны сделать.

— Да.

Моя жена сидела у окна, когда я вошел в ее комнату. Она повернула голову на звук открывшейся двери и распахнула мне объятия, сладко улыбаясь. Я поцеловал ее в щеку и устремил взгляд в окно, на гавань и городок внизу.

— И это все, что ты припас для меня? — спросила она, но без возмущения: Деидамия никогда не выходила из себя.

— Тебе ведь известно то, что известно всем, — вздохнул я.

— Ты должен надеть женское платье и прятаться в отцовском гареме, — кивнула она. — Но только когда у нас гости, а это будет нечасто.

Ставень под моей рукой раскололся в щепки, настолько велика была моя мука.

— Как я смогу это сделать, Деидамия? Какое унижение! Какая удачная месть! Эта дрянь насмехается над моим мужским естеством!

Моя жена вздрогнула и сделала правой рукой знак, отгоняющий дурной глаз.

— Ахилл, не гневи ее больше! Она — богиня! Говори о ней с уважением.

— Никогда! — процедил я сквозь зубы. — Она не уважает во мне мужчину. Меня поднимут на смех!

На этот раз она пожала плечами:

— В этом нет ничего смешного.

Глава десятая,

рассказанная Одиссеем

Ветра и течения всегда больше благоприятствовали путешественникам, чем длинные, извилистые сухопутные дороги, поэтому мы отправились в Иолк по морю, прижимаясь к берегу. Когда мы вошли в гавань, я стоял на палубе вместе с Аяксом; это было мое первое путешествие в земли мирмидонян, и Иолк показался мне очень красивым — хрустальный город, сверкающий на зимнем солнце. Никаких стен. Позади дворца высилась гора Пелион, укутанная в чистый белый снег. Поплотнее запахивая меховую накидку, я подышал себе на руки и искоса посмотрел на Аякса.

— Хочешь сойти на берег первым, мой колосс?

Он спокойно кивнул — игра слов была ему непонятна. Он перекинул массивную ногу за поручень, нащупал верхнюю петлю веревочной лестницы и быстро спустился. Одет он был так же, как тогда, когда я увидел его в Микенском дворце, — в набедренную повязку. На его безупречной коже не было никаких признаков переохлаждения. Я позволил ему спуститься на берег, а потом прокричал вниз, чтобы он раздобыл нам какое-нибудь средство передвижения. Хорошо известный в Иолке, он получит возможность выбрать что-нибудь приличное.

Нестор был занят, пакуя свои пожитки в тайник на кормовой палубе.

— Аякс пошел найти нам повозку. Ты готов спуститься на берег или предпочтешь подождать меня здесь? — лукаво поинтересовался я. Сердить Нестора было забавно.

— С чего это ты взял, будто я такой дряхлый? — отрезал он, вскакивая на ноги. — Конечно же, я спущусь на берег.

Все еще бормоча себе под нос, он сердито вышел на палубу. Нетерпеливо оттолкнув руку матроса, который хотел ему помочь, он спустился по лестнице легко, словно мальчишка. Смешной старикан.

Пелей лично приветствовал нас в своем доме. Когда я был юношей, а он мужем в расцвете сил, мы часто встречались, но это было давно. С тех пор он состарился, но сохранил прямую, гордую осанку. Царственную. Красивый мужчина, и мудрый. Жаль, что у него был только один сын, чтобы ему наследовать; с таким отцом, как Пелей, молодому Ахиллу есть к чему стремиться.

Удобно усевшись перед большой жаровней, в которой горел огонь, с бокалом подогретого со специями вина, я объяснил цель нашего приезда. Несмотря на старшинство Нестора, говорить пришлось мне, — если я наломаю дров, он сможет любезно откланяться, негодяй.

— Агамемнон, царь Микен, прислал нас просить тебя об одолжении, мой господин.

Он бросил на меня проницательный взгляд и произнес:

— Елена.

— Новости расходятся быстро.

— Я ожидал гонца от царя царей, но тщетно. У моих корабельщиков еще никогда не было столько работы — верфи просто гудят.

— Ты не давал клятву на четвертованном коне, Пелей, и Агамемнон не мог послать за тобой. Ничто не обязывает тебя помогать Менелаю.

— Все равно. Я слишком стар, чтобы идти на войну, Одиссей.

Нестор решил, что я слишком отклонился от темы.

— По правде говоря, Пелей, мы пришли не за тобой. Мы приехали справиться, не могли бы мы заручиться услугами твоего сына.

Верховный царь Фессалии едва заметно поморщился.

— Ахилла… Я надеялся, что этого не случится, но я этого ожидал. Без сомнения, он с готовностью примет предложение Агамемнона.

— Тогда мы можем спросить его?

— Конечно.

Я улыбнулся, стряхнув напряжение:

— Агамемнон благодарен тебе, Пелей. И я благодарю тебя от своего имени. От всего сердца.

Он посмотрел на меня долгим пристальным взглядом:

— У тебя есть сердце, Одиссей? Я всегда думал, что ты обладаешь только рассудком.

На мгновение перед моим внутренним взором мелькнул любимый образ Пенелопы, но тут же пропал. Я вернул ему его пристальный взгляд.

— Нет, у меня нет сердца. К чему оно? Сердце — это большая обуза.

— Тогда то, что о тебе говорят, — правда.

Он взял кубок с треногого столика, прекрасного образчика искусства египетских мастеров.

— Если Ахилл решит идти на Трою, — сказал он наконец, — он поведет с собой мирмидонян. За эти двадцать с лишнем лет они стосковались по ратным подвигам.

Кто-то вошел; Пелей улыбнулся и протянул руку:

— Это Феникс, мой давний друг и соратник. У нас очень высокие гости, Феникс, — это царь Пилоса, Нестор, и Одиссей, царь Итаки.

— Я видел Аякса снаружи, — сказал Феникс, низко кланяясь.

По годам он был где-то между Пелеем и Нестором, держался очень прямо и воинственно, так, как это присуще мирмидонянам, — белокурый, высокий, подтянутый.

— Ты отправишься с Ахиллом на Трою, Феникс, — сказал Пелей. — Присматривать за ним от моего имени, защищать его от судьбы.

— Я отдам за него жизнь, мой господин.

Все это было очень хорошо, но я понемногу начинал терять терпение.

— Можем ли мы увидеться с Ахиллом лично?

Фессалийцы смутились.

— Ахилла нет в Иолке, — сказал Пелей.

— Тогда где же он? — поинтересовался Нестор.

— На Скиросе. Он каждый год проводит там шесть холодных лун — он женат на Деидамии, дочери Ликомеда.

Я с досадой хлопнул себя по бедру:

— Итак, нам придется проделать еще один зимний поход.

— Вовсе нет, — с дружеской теплотой ответил Пелей. — Я пошлю за ним.

Но я почему-то знал: если мы не возьмемся за дело сами, не видать нам, как Ахилл вытаскивает корабли Иолка на пески Авлиды. Я покачал головой:

— Нет, мой господин. Агамемнон предпочел бы, чтобы мы поговорили с Ахиллом лично.



И снова мы вошли в гавань и проделали путь от города до дворца; разница была в том, что на этот раз дворец был не намного крупнее большого дома. Скирос не отличался богатством.

Ликомед оказал нам теплый прием, но, когда мы уселись немного перекусить и утолить жажду, я почувствовал, как у меня по коже побежали мурашки. Здесь что-то было не так, и это касалось не только Ликомеда. Дворец словно замер в странном напряжении. Слуги — только мужского пола — сновали туда-сюда, не глядя на нас, лицо Ликомеда было словно искажено страхом, его наследник Патрокл вошел и вышел так быстро, что я почти принял его за плод собственного воображения, и — что внушало больше всего беспокойства — нигде не слышалось ни звука женского голоса. Ни одна женщина, даже вдалеке, не смеялась, не причитала, не взвизгивала и не заливалась слезами. Как странно! Жены не принимали участия в делах мужей, но при этом они полностью осознавали свою важность в делах семьи и наслаждались привилегиями, которых ни один муж не посмел бы у них отнять. В конце концов, именно они правили ойкуменой при старых богах.

Мурашки, бегавшие у меня по спине, превратились в булавки и иголки, нос задергался, ощутив старый, знакомый запах опасности; я поймал взгляд Нестора. Да, он почувствовал то же самое. Его брови поползли вверх, и я вздохнул. Все правильно. Нас ждут неприятности.

Вернулся молодой красавец Патрокл. Я оглядел его более пристально, задаваясь вопросом, какое отношение он имеет ко всем этим странностям. Мягкий и добрый, достаточно воинственный и мужественный, но, скорее всего, слишком однобокий в своих привязанностях — привязанностях, которые, как я про себя решил, на женщин не распространялись. Что ж, он имел на это право. Никто не подумал бы о нем ничего дурного из-за того, что он предпочитал мужчин. На этот раз он сел с нами с самым несчастным видом.

Я прокашлялся.

— Царь Ликомед, наше задание не терпит отлагательств. Мы ищем твоего зятя, Ахилла.

Последовала странная, непостижимая пауза; Ликомед чуть не выронил кубок и неуклюже встал.

— Ахилла нет на Скиросе, мой господин.

— Нет? — уныло переспросил Аякс.

— Нет. — Ликомед казался сконфуженным. — Он… он жестоко рассорился со своей женой, моей дочерью, и покинул остров, поклявшись, что никогда не вернется.

— Его нет в Иолке, — осторожно возразил я.

— Должен признаться, я и не думал, что он там, царь Одиссей. Он говорил про Фракию.

Нестор вздохнул:

— О боги, боги! Похоже, нам не суждено найти этого юношу, да?

Вопрос предназначался мне, но я ответил не сразу, слишком сосредоточенный на внезапном прозрении, принесшем огромное облегчение. Мой инстинкт не ошибся. Здесь замышлялось что-то серьезное, и Ахилл был тому причиной. Я поднялся:

— Раз Ахилла здесь нет, я думаю, нам следует сейчас же отправиться в путь, Нестор.

Я ждал, зная, что Ликомеду придется проявить надлежащую любезность, дабы не прогневить Зевса Гостеприимного. И пока я ждал, я повернулся так, чтобы только Нестор мог видеть мое лицо, и стрельнул в него глазами, предупреждая.

Ликомед сделал то предложение, которое был обязан сделать:

— Хотя бы переночуйте у нас, Одиссей. Царю Нестору нужен отдых.

Я не отрывал от Нестора пристального взгляда; вместо того чтобы заявить, что он готов пойти войной на Олимп, он натянул личину жалкой, сморщенной, дряхлой развалины. Старый прохиндей.

— Благодарю тебя, царь Ликомед! — воскликнул я с облегчением. — Всего лишь сегодня утром Нестор говорил, как он устал. От зимних штормов на море у него все болит. — Я потупил взгляд. — Надеюсь, наше присутствие не причинит вам неудобства.

Оно причиняло ему неудобство. Он вовсе не думал, что я приму его формальное приглашение, раз наша миссия провалилась и мы должны были спешить в Микены, чтобы сообщить эту новость Агамемнону. Однако он скрыл свое разочарование. Так же как и Патрокл.



Позже я пришел в комнату к Нестору и уселся на подлокотник кресла, пока он отмокал в горячей ванне, а слуга — мужского пола, как удивительно! — отскребал с его морщинистой кожи соль и грязь. Как только Нестор встал на пол, закутанный в льняные простыни, слуга вышел.

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил я Нестора.

— На этот дом легла тень, — с уверенностью заявил он. — Если бы Ахилл поссорился со своей женой и отправился во Фракию, это могло бы повлечь за собой тяжелые последствия, но я сомневаюсь, будто все именно так и было. Но думаю, дело не в этом.

— Я считаю, Ахилл здесь, во дворце.

Его глаза расширились.

— Нет! Он прячется, да, но не здесь.

— Здесь. Мы слышали о нем достаточно, чтобы понять, что он порывист и воинствен. Если бы он находился далеко от Ликомеда и Патрокла, они не смогли бы его контролировать. Он здесь, во дворце.

— Но почему? Он не давал клятвы, так же как и Пелей. Если бы он отказался идти на Трою, в этом не было бы бесчестия.

— О, он хочет пойти! Отчаянно. Это другие не хотят его отпускать. И они как-то связали его.

— Что же нам делать?

— А ты как думаешь?

Он скорчил рожу.

— Нам нужно разведать каждый уголок в этом маленьком здании. Днем это сделаю я. Притворюсь дряхлым старцем. А когда все уснут, настанет твоя очередь. Ты на самом деле считаешь, будто они держат его под замком?

В это я поверить не мог.

— Они бы не осмелились, Нестор. Если бы это дошло до Пелея, он бы разорвал этот остров на части не хуже самого Посейдона. Нет, они связали его клятвой.

— Логично. — Он принялся одеваться. — До ужина еще долго?

— Немного времени есть.

— Тогда иди поспи, Одиссей, а я пока поброжу.

Он пришел, чтобы разбудить меня к ужину, раздосадованный.

— Чума их возьми! — ворчал он. — Если они прячут его здесь, то я не могу понять где. Я забрел в каждый уголок от крыши до подземелья, нигде и следа его нет. Единственное место, куда я не смог попасть, это женская половина. Вход под охраной.

— Тогда там он и есть, — ответил я, вставая с ложа. — Гм…

Мы вместе спустились к ужину, гадая, перенял ли Ликомед ассирийские обычаи настолько, чтобы запретить женам входить в трапезную. Слуга-мужчина в качестве банщицы? Нигде ни одной женщины? Охрана у входа на женскую половину? Очень подозрительно. Ликомед не хотел, чтобы до нас дошли сплетни, поэтому он держал своих жен от нас подальше.

Но женщины были здесь, разумеется все до одной загнанные в самый дальний и темный угол. Я подумал, что Ликомеду придется выпустить их для основной трапезы — размеры его кухни и его дворца говорили о том, что ему было бы невозможно кормить их на женской половине, не рискуя создать хаос перед лицом высоких гостей.

Но Ахилла среди них не было. Ни одна из нечетко маячивших в полутьме женских фигур не была достаточно велика, чтобы быть Ахиллом.

— Почему женщины едят отдельно? — спросил Нестор, когда принесли еду и мы уселись за высокий стол с Ликомедом и Патроклом.

— Они оскорбили Посейдона, — быстро ответил Патрокл.

— И? — спросил я.

— Им на пять лет запрещено общаться с мужчинами.

Я поднял брови.

— Даже в постели?

— Это позволено.

— Больше похоже на повеление Великой матери, чем Посейдона, — заметил Нестор, потягивая вино.

Ликомед пожал плечами:

— Оно исходило от Посейдона, а не от Великой матери.

— Через его жрицу Фетиду? — поинтересовался царь Пилоса.

— Фетида больше не его жрица, — нехотя сказал Ликомед. — Бог отказался принять ее обратно. Теперь она служит Нерею.

Когда еду унесли (и увели женщин), я вознамерился поболтать с Патроклом, оставив Ликомеда на милость Нестора.

— Мне очень жаль, что мы упустили Ахилла.

— Он бы вам понравился, — без выражения ответил Патрокл.

— Думаю, он бы тут же ухватился за такую возможность — пойти войной на Трою.

— Да. Ахилл рожден для войны.

— Что ж, у меня нет намерения прочесывать Фракию в его поисках! Он пожалеет, когда узнает, что пропустил.