— Я знаю. Ну, такие уж они, музыканты.

Он улыбнулся. На сей раз улыбка была добродушной.

— No problemo,[20] — сказал он.



Все чипсы и сальсу они умяли минуты за две. «А твоя мамаша даже конфету со мной съесть отказалась». Пират хотел произнести это вслух, ведь с Норой ему было гораздо легче, но почему-то передумал. Реальных причин на то не было — просто послушался инстинкта.

— Отличная сальса, — сказал он. — И чипсы неплохие.

Она кивнула. Глаза ее будто были направлены куда-то внутрь.

— Исторические фильмы, — сказал он.

— А что?

— Почему они тебе так нравятся?

— Я же сказала: нравились. Потому что история всегда была моим любимым предметом. Я обожала представлять себе прошлое.

— Типа как в «Страстях Христовых»?

— Его я как раз не видела, — сказала Нора. — Слишком уж много крови.

Откуда ей знать, если не видела? К тому же Пират не считал, что там слишком много крови. Но сказал почему-то следующее:

— Да, кровищи там полно.

— Мне не нравится смотреть на кровь.

— Да. — Он вспомнил, как кровь струей била из шеи какого-то парня, разозлившего «Пять восьмерок». Как маленький красный фонтанчик, довольно, кстати, красивый, если не видеть всего остального. Эй! Занятное наблюдение. Стоит ли им поделиться? А почему бы и нет? — Я просто…

Но тут она его перебила:

— Я знаю, что ты хочешь сказать.

— Да? — Как ей это удалось? Она-то в тюрьме не сидела и с настоящими бандитами не сталкивалась.

— Ты хочешь спросить, почему я разлюбила историю.

Вот об этом он уж точно не думал. Какое ему дело?

— Так что же? Почему ты ее разлюбила?

— Потому что прошлое оказывается ужасным. Мерзким и страшным.

— И не говори.

— Вот именно! Вот именно, такая фигня. Невиновного человека сажают в тюрьму, убийца разгуливает на свободе, а мой отец… — Ее лицо искривилось, стало, можно сказать, уродливым, хотя еще недавно Пират думал, что это в принципе невозможно. Казалось, она готова разреветься, но тут кожа на ее лице опять разгладилась. — Что с ним случилось?

— Его убили? — Пират был в этом уверен, ведь с этого и начались его неприятности, но произнес предложение как вопрос. Нора говорила как-то странно, он запутался.

— Да. Такой идиотский треугольник.

Этой фразы он не понял и, потянувшись к миске, выудил последние крошки чипсов.

— А ты видел его могилу? — спросила она.

С какой стати?

— Нет.

— А хотел бы?

Да не очень. Что Пирату действительно хотелось сделать, так это сыграть на «Рикенбэкере» с усилителем, и чтоб никто ему при этом не мешал. Он уже собирался сказать: «Как-нибудь в другой раз», — когда вдруг подумал, что немного свежего воздуха ему не помешает. И кроме того:

— А можно я поведу?

— Конечно, — сказала Нора. — Почему бы и нет? — Ответ десятилетней девочки, безо всяких скучных осложнений типа: права, страховка, зрение. Пират почувствовал, что ему идет хорошая карта. Это было для него в новинку.



— Это ж как на велосипеде кататься, — сказал Пират. Они мчали с открытым верхом, ветер трепал остатки его волос, стрелка спидометра указывала на семьдесят миль в час. И видел он все замечательно, не считая той полосы, которую заслонял нос. — Понимаешь, о чем я? Разучиться невозможно.

— Ага, — сказала Нора. — Тише, тут только сорок можно.

Только сорок? Сорок чего? Он не сразу понял, что она имеет в виду. А поняв, потянулся к рычагу, чтобы переключить скорость. Вот только коробка передач в машине была автоматическая, и вспомнил он об этом слишком поздно. Раздался пронзительный визг, левая нога уперлась в то пустое место, где должно было находиться сцепление. Пират дернул рычаг вправо, мягко притормозил, и дальше они ехали уже без приключений, но все удовольствие исчезло: он больше не чувствовал себя молодым и свободным. И в этом нет его вины. Во всем виновата Нора. Она повела себя, как взрослая, а он предпочитал десятилетнюю девочку.



Джонни Блэнтона похоронили на кладбище на холмах в северном предместье Бельвиля, недалеко от границы округа. На могиле стояла белая каменная плита с именем и датами, размерами уступавшая соседним.

— Надо было принести цветы, — сказала Нора.

Пират оглянулся и увидел свежий букет на одной могиле неподалеку. Поднял, отдал Норе.

— Спасибо, — сказала она. Понюхала цветы. Пирату понравилось, как у нее раздуваются ноздри. Положила цветы на надгробие. — Здесь половина моего ДНК, — сказала она.

— Правда?

— Можно подумать, что, если у тебя половина чьего-то ДНК, ты сразу узнаешь этого человека, автоматически. Но я не знаю его.

Пират взглянул на небо. Ясное, голубое, ни облачка. Теплый воздух, ласковый бриз. Где-то вдали чирикали птички. Приятно, что и говорить.

— Я пыталась узнать отца по его записям, — говорила Нора. Или как-то так. Слишком много она болтает. Почему нельзя просто наслаждаться погожим деньком? А теперь еще и вытаращилась на него, ждет, видать, какого-то ответа.

— А он был писателем?

Она покачала головой.

— Нет, ученым. Ты разве не знал?

Что? Откуда ему знать? Почему он вообще должен что-то знать об этом парне? Это он, Пират, был жертвой.

— Нет.

— Выдающимся ученым. Он мог бы прославиться на весь мир. Но в его записях столько научных терминов, я не могу по ним понять, каким он был человеком.

— А старые фотографии? — У Пирата, честно говоря, не было ни малейшего желания продолжать беседу, но этот вопрос лежал на поверхности.

— С фотографиями возникли проблемы.

— Да? Жаль. — Он уже хотел поскорее вернуться за руль, но Нора, судя по всему, никуда не спешила. Она о чем-то глубоко задумалась. Исключительно для того, чтобы выдернуть ее из этой задумчивости, он высказал еще одну идею: — Может, расспросишь мать?

— Я раньше расспрашивала, — сказала Нора. — Но теперь и с этим возникли проблемы.

Господи.

— Какие же?

Она обернулась к нему.

— Ну, понимаешь, все как в «Гамлете».

«Гамлет». То есть Шекспир. Пират Шекспира не читал, но она уже говорила что-то о нем в сарае у Джо Дона… что-то насчет кино.

— Ты имеешь в виду фильм?

— Нет, только сюжет.

Пират, понятия не имеющий о сюжете «Гамлета», предпочел промолчать.

— А если говорить конкретно, то ключевая проблема Гамлета.

— Ключевая, да?

Она кивнула.

— Стоит ли доверять призраку?

— А там есть призрак? — Не такая уж, может, и паршивая пьеса этот «Гамлет».

Нора изумленно на него уставилась. Пират запросто смог прочесть в ее взгляде потрясение: как это, он ничего не знает о «Гамлете»? Наверное, он очень упал в ее глазах. Пират ощутил близость крохотного оружия, хотя оно находилось сейчас далеко, под матрасом в его номере люкс.

Она улыбнулась — милая, дружелюбная улыбка, но этого недостаточно, чтобы он ее простил.

— Призрак отца Гамлета утверждает, что его убил дядя, чтобы заполучить жену и престол. И Гамлет не знает, верить ли призраку. Он бьется в агонии.

— А это он убил? Дядя?

— Ага.

— Как?

Нора задумалась, прикрыв глаза.

— Не помню.

Как это так?

— Может, зарезал?

— Вряд ли. — Она открыла глаза. Белки были красные: то ли от травы, то ли от огорчения. В конце концов, это могила ее отца, а она девушка эмоциональная. — В финале есть сражение на шпагах. К тому времени Гамлет уже знает, что его дядя — убийца, но слишком поздно.

Пирату стало сложно следить за перипетиями сюжета.

— Напомни мне, зачем мы вообще об этом заговорили, — попросил он.

— Из-за тебя.

— Меня?

— Ну, если ты этого не делал, то кто-то же сделал.

Опять начинается. Ее мамаша говорила примерно то же самое. А еще она уверяла, что у нее нет детей. Отреклась от своей дочери. Зачем? Разве он может причинить ей вред? Вряд ли.

— Да. Кто-то другой. И личность не установлена.

— Вот тут и возникает вопрос, поднятый в «Гамлете».

— Почему это?

— Меня надоумил дед. Мол, убийца обязательно оказывается рядом с вдовой.

— У тебя и дед есть?

— Даже двое. Но я говорю о папином отце. Он живет в Новом Орлеане, но я ни разу не виделась с ним в детстве.

— Да?

— Мы встретились только в этом семестре. И знаешь, что он мне сказал? Насчет пленки и прочего? Он сказал, что с самого начала знал: посадили не того.

— Крутой у тебя дед.

— Но это еще не самое страшное.

— Да ну?

— Самое страшное — это кого он подозревал.

И это самое страшное? Пирату так не казалось, но его одолело любопытство.

— И кого же?

Из глаз Норы потекли слезы, совсем как у матери.

— Он так хорошо со мной обращался, воспитывал, как родную дочь… Я не могу поверить, что он пошел на такое. И зачем? Причин ведь не было. — Лицо Норы опять обезобразилось.

Пират понял, кого она имеет в виду. Все стало на свои места. У него была припасена превосходная история, и однажды он уже воспользовался ею, добившись потрясающего эффекта.

— Когда я сидел в изоляторе, случилась одна занятная штука… — начал он. — Еще тогда. Мы были вдвоем: я и следователь. Он сказал: «Это твой последний шанс во всем сознаться».

И Пират пересказал ей свою историю. Все прошло как по маслу. А что до реакции, то успех его ожидал ошеломительный. Беззвучные слезы потекли двумя серебристыми ручейками. Наверное, это у нее в ДНК.

Глава 25

— Нелл?

— Да? — Чернокожая женщина, явно образованная, но Нелл не узнала ее голоса.

— Это Вероника Райс.

— Ах да. Привет, Вероника.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Пожалуйста. Я слушаю.

— Если тебе не сложно, я бы хотела встретиться.

— Конечно. Ты знаешь, где я живу?

— Да, спасибо. — Вероника замолчала. Когда она заговорила вновь, в голосе ее послышалось смущение: — Но не могла бы ты приехать ко мне? У меня будет тренировка.

— Я думала, ты ушла с работы, — сказала Нелл, осознавая, что Вероника не хочет ехать к ней, и не понимая почему. Может, расовые предрассудки? Хотя вряд ли.

— Вернулась, — ответила Вероника. — Пенсию Бобби задерживают.



Вероника Райс преподавала историю в школе «Ист Миддл», а заодно тренировала местную софтбольную команду. Нелл нашла ее в нижнем ряду трибуны: она с блокнотом в руке наблюдала за разминкой девочек. Заметив Нелл, Вероника пригласила ее присесть рядом.

— Спасибо, что приехала.

— Да не за что.

— Отлично выглядишь.

А вот и неправда: Нелл перед уходом посмотрела на себя в зеркало.

— Ты тоже. — И также немного покривила душой: Вероника сбросила несколько фунтов, а она была из тех крепко сложенных женщин, которых потеря веса ничуть не красит, худея, они будто бы перестают быть собой. И широкое лицо ее было какого-то пепельного оттенка, как будто она давно не высыпалась.

— Мне очень жаль, что так получилось с пенсией Бобби.

Вероника лишь покачала головой. Едва заметное это движение было исполнено безысходности.

— Зато медаль прислали в срок.

— А в чем причина задержки, если не секрет? — Может, за этим Вероника ее и позвала — чтобы ускорить выплату?

Вероника повернулась к ней и внимательно на нее посмотрела.

— Не секрет. Я всегда считала тебя своим другом.

— Спасибо, я рада.

Вероника окинула взглядом стадион.

— Не отставай, Элайя! — крикнула она. — И не ленись, крути как следует! — И уже тише продолжила: — Какая-то бюрократическая проволочка. Все записи пропали во время… — Она закусила губу. — …наводнения. Все отпуска, больничные, сверхурочные — все. Но все знают, что Бобби работал в участке двадцать семь лет. Это всем известно, да… Но из некоторых людей ураганом выдуло здравый смысл.

— И не только…

Вероника пристально уставилась на нее, и на мгновение Нелл показалось, что ее собеседница разозлилась. Но понять, что она думает, было тяжело — во всяком случае для Нелл. Вероника улыбнулась и сказала:

— Аминь. — Улыбка исчезла. — Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты пришла на похороны.

— Конечно, я… мы не могли не прийти. — Церковь Бобби — баптистская, в Нижнем городе, — на тот момент была еще наполовину затоплена, потому церемонию провели в небольшой часовне в округе Стоунволл. По стенам развесили увеличенные фотографии Бобби, включая последнюю — где он стоит, пытаясь удержать равновесие, на крыше и передает младенца какому-то мужчине в шлюпке. Снимок был сделан за несколько секунд до того, как крыша проломилась у него под ногами. Спасателям понадобились целые сутки, чтобы выловить его тело среди обломков.

— А теперь эта репортерша хочет со мной поговорить, — сказала Вероника. — Мисс Боннер. Утверждает, что она твоя подруга.

— Это правда, — сказала Нелл. — Но прежде всего она журналист.

— Ага, — еле слышно выдохнула Вероника и тут же перешла на крик: — Попу книзу, попу вниз, когда посылаешь мяч по земле! — Она, покачав головой, повернулась к Нелл: — Когда мяч проходит между ног, этого ничем не оправдаешь. Никаких поблажек не сделают. Мисс Боннер хочет обсудить со мной ту пленку.

— Я так и думала.

— Что ты ей рассказывала?

— О пленке? Я о ней сама ничего не знаю.

— Твой муж никогда о ней не упоминал?

— Ни разу. А твой?

Глаза Вероники были лишены каких-либо эмоций, но она легонько кивнула.

— Мне не хочется встречаться с этой мисс Боннер. Бобби никогда не доверял прессе. — Последовала долгая пауза. Нелл изо всех сил старалась не шелохнуться и не заговорить, но сердце у нее в груди билось чаще и чаще. — С другой стороны, пленку нашли у Бобби в сейфе. И в каком свете можно это представить… Мне это тоже не нравится.

Опять молчание. Тогда Нелл поняла, что больше не выдержит, и сказала:

— Можешь объяснить последнюю часть?

— Да нечего там объяснять, — сказала Вероника. — С чего бы мне это должно понравиться? Никто не любит, когда люди сплетничают.

— Сплетничают? О чем?

— Ну, ты сама наверняка слышала, и не раз: как копы прячут улики, подставляют неугодных им людей и тому подобное. Я не говорю, что Бобби был идеальным: в мире идеальных людей нет, — но, насколько мне известно, работал он честно.

— Клэй тоже. — Фраза самовольно сорвалась с ее губ. Это было похоже на рефлекс, на судорогу, что проходит сквозь тельце мертвого зверька, когда его тычут палочкой в лаборатории.

— Ага.

Два этих маленьких слога — «а-га» — несли в себе мощнейший энергетический заряд. Нелл поняла то, что должна была понять с самого начала: у них разные интересы.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь.

— А мне кажется, что ты. — Возможно, Вероника и считала ее своим другом, но в данный момент этому не находилось никаких подтверждений.

— Я ничего, по большому счету, не знаю, — сказала Нелл. — Я сама пытаюсь выяснить правду.

— И будь что будет, да?

В этом Нелл сомневалась. Она не стала отвечать.

Вероника выкрикнула:

— По три круга, команда! Потом займемся отработкой подач. — С поля донеслось недовольное мычание, но после девочки все-таки побежали, мягко топоча. — Как ты думаешь, у мисс Боннер есть своя теория на этот счет?

— Не знаю, — сказала Нелл. — Она все еще собирает факты. Такие люди, как она, теории формулируют уже потом.

— Разумно.

— Рада слышать это от тебя, — сказала Нелл. — Потому что я тоже собираюсь заняться этим — то есть сбором фактов. Если ты, конечно, можешь мне помочь.

— Чем же, например?

— Ну, например, откроешь мне, что Бобби рассказывал тебе о пленке.

Вероника смотрела будто бы сквозь нее, и понять, какие чувства она испытывает, не представлялось возможным.

— Еще тогда, — добавила Нелл. — Может, какой-то намек, какое-то предположение. Может, в тот момент ты и не поняла, насколько это важно, а сейчас понимаешь.

Стендаль

Сундук и привидение

Испанское приключение

В одно прекрасное майское утро 182* года дон Блас Бустос-и-Москера подъезжал в сопровождении двенадцати всадников к деревне Альколоте, расположенной в одном лье от Гранады. При его приближении крестьяне поспешно прятались по домам и закрывали двери. Испуганные женщины украдкой поглядывали из окон на свирепого начальника гранадской полиции. Небо покарало его за жестокость, сделав его лицо отражением души. Этот смуглый человек шести футов роста и ужасающей худобы был всего лишь начальником полиции, но сам гранадский епископ, не говоря уже о губернаторе, трепетал перед ним.

Во время героической войны против Наполеона, благодаря которой потомство отведет испанцам XIX века первое после французов место среди народов Европы, дон Блас был одним из самых знаменитых предводителей герильеров. В те дни, когда людям его отряда не удавалось убить хотя бы одного француза, он не ложился в постель: таков был данный им обет.

После восстановления на престоле короля Фердинанда дон Блас был сослан на галеры в Сеуту, где провел восемь лет в жестоких страданиях. Его обвинили в том, что, будучи в юности капуцином, он отрекся затем от монашеского звания. Впоследствии ему каким-то образом удалось вновь снискать милость властей. Дон Блас известен теперь своей молчаливостью; он почти никогда не говорит; но в былые годы насмешки, которыми он осыпал пленных, прежде чем их повесить, создали ему репутацию остроумного человека; его остроты повторяла вся испанская армия.

Дон Блас медленно ехал по деревенской улице, поглядывая своими рысьими глазками на дома, тянувшиеся по обеим ее сторонам. Когда он поравнялся с церковью, зазвонили к мессе; он скорее слетел, чем соскочил, с коня и на глазах у всех преклонил колена перед алтарем. Четверо его жандармов тоже опустились на колени вокруг его молитвенной скамеечки. Когда некоторое время спустя он поднял голову, в глазах его уже не было благочестия. Угрюмый взор начальника полиции был устремлен на молодого человека благородной осанки, усердно молившегося рядом с ним.

«Как могло случиться, — соображал дон Блас, — что человек, принадлежащий, судя по наружности, к высшим слоям общества, остался мне неизвестен? Он не появлялся в Гранаде с того времени, как я живу в этом городе. Он скрывается!»

Дон Блас наклонился к одному из своих жандармов и отдал приказ арестовать молодого человека, как только тот выйдет из церкви. За минуту до окончания мессы он и сам поспешно вышел и направился к постоялому двору, где расположился в общей зале. Вскоре туда привели молодого человека, казавшегося крайне удивленным.

— Ваше имя?

— Дон Фернандо де Ла-Куэва.

Хмурое лицо дона Бласа еще более помрачнело: оглядев арестованного, он заметил, что у дона Фернандо красивое лицо, светлые волосы и что, несмотря на опасность, которая ему грозила, черты его выражали полное спокойствие. Дон Блас задумчиво смотрел на молодого человека.

— Какую должность занимали вы при кортесах? — спросил он наконец.

— В тысяча восемьсот двадцать третьем году я учился в севильской коллегии; мне было тогда пятнадцать лет, ведь теперь мне девятнадцать.

— На какие средства вы живете?

Молодого человека, видимо, покоробила бесцеремонность этого вопроса; однако он сдержал себя и ответил:

— Мой отец, бригадир армии дона Карлоса Четвертого (да будет благословенна память этого доброго короля!), оставил мне небольшое имение поблизости от этой деревни; оно приносит мне двенадцать тысяч реалов дохода. Обрабатываю землю я сам с помощью трех слуг.

— Которые, без сомнения, вам очень преданы. Настоящий очаг герильи! — прибавил дон Блас с горькой усмешкой. — В тюрьму, в одиночку! — приказал он своим людям, уходя.

Несколько секунд спустя дон Блас уже сидел за столом и завтракал: «Шести месяцев тюрьмы, — решил он, — хватит, чтобы согнать с его лица яркие краски, свежесть и выражение дерзкой самонадеянности».

Часовой, стоящий у входа в столовую, быстро поднял карабин; он преградил дорогу старику, который пытался проникнуть в столовую следом за слугой, подававшим блюдо. Дон Блас подошел к дверям; позади старика он увидел девушку, которая заставила его позабыть о доне Фернандо.

— Какая наглость врываться ко мне во время завтрака! Да войдите же, наконец, и объясните, что вам угодно, — произнес он.

Дон Блас, не отрываясь, смотрел на девушку; ее чело и глаза, казалось, излучали ту невинность и небесную благость, которыми дышат изображения прекрасных мадонн итальянской школы. Дон Блас не слушал старика и забыл о завтраке. Наконец он очнулся от грез: старик уже в третий или четвертый раз объяснял ему, что необходимо выпустить на свободу дона Фернандо де Ла-Куэва, который уже давно считается женихом его дочери Инесы, здесь присутствующей, и должен обвенчаться с нею в ближайшее воскресенье. При этих словах глаза грозного начальника полиции загорелись таким мрачным огнем, что ужас охватил не только Инесу, но и ее отца.

— Мы постоянно жили в страхе божием; мы ведь старые христиане, — пробормотал старик, — мой род очень древний, но я беден, и дон Фернандо — хорошая партия для моей дочери. Я не занимал никакой должности ни во время нашествия французов, ни до того, ни после.

Дон Блас не прерывал зловещего молчания.

— Я принадлежу к самой старинной знати Гранады, — продолжал старик, — и до революции, — сказал он, задохнувшись от гнева, — я отрезал бы уши дерзкому монаху, который посмел бы не ответить мне, когда я к нему обращаюсь.

Глаза старика наполнились слезами. Робкая Инеса вынула из-за корсажа маленькие четки, освященные прикосновением к чудотворной статуе Мадонны, и ее красивые руки судорожно сжали крест. Страшные глаза дона Бласа, не отрываясь, смотрели на эти руки, затем он перевел свой взгляд на стройный, хотя несколько полный стан молодой девушки. «Черты лица могли бы быть более правильными, — подумал он, — но никогда еще я не видел такой небесной грации».

— Ваше имя дон Хайме Арреги? — спросил он наконец старика.

— Да, — ответил тот, выпрямившись.

— Вам семьдесят лет?

— Шестьдесят девять.

— Да, это вы, — сказал дон Блас, выражение его лица немного смягчилось. — Я давно ищу вас. Король, наш повелитель, соизволил назначить вам ежегодную пенсию в четыре тысячи реалов. У меня в Гранаде хранится для вас этот королевский подарок за два года. Я вам вручу его завтра в полдень. Кстати, я вам докажу, что мой отец был богатым крестьянином из Старой Кастилии, таким же старым христианином, как и вы, и что я никогда не был монахом. Итак, оскорбление, которое вы хотели мне нанести, не попало в цель

Старый дворянин не посмел не явиться в назначенное время. Он был вдовцом и жил один с дочерью Инесой. Прежде чем отправиться в Гранаду, он отвел ее к деревенскому священнику и сделал самые подробные распоряжения, как будто не надеялся вновь с ней увидеться. Блас Бустос встретил его в парадной форме; через плечо у него была надета орденская лента. Дону Хайме он показался вежливым старым воякой, который старается придать себе добродушный вид и потому улыбается кстати и не кстати

Если бы дон Хайме посмел, он отказался бы от восьми тысяч реалов, врученных ему доном Бласом, и заодно от приглашения отобедать вместе с ним. После обеда грозный начальник полиции заставил его прочитать целый ворох документов, акт о крещении и даже свидетельство об освобождении от галер, из которого явствовало, что он никогда не был монахом.

Дон Хайме все время опасался какой-нибудь скверной шутки с его стороны.

— Мне сорок три года, — сказал наконец дон Блас, — у меня хорошая должность, приносящая мне пятьдесят тысяч реалов. Кроме того, я имею еще тысячу унций дохода, получаемых через неаполитанский банк. Я прошу руки вашей дочери доньи Инесы Арреги.

Дон Хайме побледнел. Наступило короткое молчание. Затем Блас продолжал:

— Не скрою от вас, что дон Фернандо де Ла-Куэва замешан в нехорошем деле. Его разыскивает министр полиции, ему угрожает гаррота (особый способ удавления, применяемый при казни дворян) или, по меньшей мере, ссылка на галеры. Я провел там десять лет и смею вас уверить, что это совсем не весело (при этих словах он наклонился к уху старика). Через две или три недели я получу, вероятно, от министра приказ перевести дона Фернандо из Альколотской тюрьмы в Гранаду. Приказ этот будет приведен в исполнение поздно ночью; если дон Фернандо сумеет в темноте бежать, я закрою на это глаза из уважения к дружбе, которой вы удостаивали его. А потом пусть он уезжает на год или два на Майорку; никто его не тронет

Старик ничего не ответил; он был подавлен и с трудом добрался до своей деревни. Полученные деньги жгли ему руки.

«Не есть ли это, — думал он, — плата за кровь моего друга дона Фернандо, жениха Инесы?»

Дойдя до дома священника, он бросился в объятия дочери.

— Дитя мое, — воскликнул он, — монах хочет на тебе жениться!

Инеса быстро осушила слезы и попросила позволения обратиться за советом к священнику, который был в это время в церкви, в своей исповедальне. Несмотря на все бесстрастие старца, объяснявшееся его преклонными годами и саном, он заплакал. После долгого совещания было решено, что девушка либо должна согласиться выйти замуж за дона Бласа, либо этой же ночью бежать. Донья Инеса и ее отец как-нибудь доберутся до Гибралтара, а оттуда уже морем в Англию.

— А на какие средства мы будем там жить? — спросила Инеса.

— Вы можете продать дом и сад,

— Кто их купит? — спросила молодая девушка, заливаясь слезами.

— У меня есть сбережения, около пяти тысяч реалов, — ответил священник, — я с радостью отдам их вам, дочь моя, если вы считаете, что не можете выйти замуж за дона Бустоса.

Две недели спустя сбиры Гранады в парадных мундирах окружили церковь св. Доминика. Под ее мрачными сводами даже в яркий полдень трудно разглядеть что-нибудь. А в этот день никто, кроме приглашенных, и не посмел бы войти в нее.

В боковой капелле, где горели сотни свечей, сияние которых огненным лучом прорезывало сумрак церкви, можно было издали различить человека, преклонившего колена на ступеньках алтаря; он был намного выше всех окружающих. Голова его была благочестиво склонена, худые руки скрещены на груди. Вскоре он поднялся, и все увидели его мундир, увешанный орденами. Он вел под руку молодую девушку, легкая и юная походка которой составляла резкий контраст с ее печальным видом. В глазах молодой супруги сверкали слезы; выражение ее лица, сохранявшего ангельскую доброту, несмотря на терзавшее ее горе, поразило толпившийся у церкви народ, когда она садилась в карету.

Нужно сказать, что после женитьбы дон Блас стал менее жесток; казни сделались реже; осужденных не убивали, как прежде, выстрелом в спину, их просто вешали. Он стал давать приговоренным к смерти разрешение проститься с семьей перед казнью.

Однажды он сказал жене, которую безумно любил:

— Я ревную тебя к Санче.

Санча была молочная сестра и подруга Инесы. Она жила в доме дона Хайме в качестве горничной его дочери и последовала за ней в Гранаду, во дворец, где теперь поселилась Инеса.

— Когда я ухожу, Инеса, — продолжал дон Блас, — вы остаетесь с Санчей. Она очень мила, она забавляет вас; а я всего лишь старый солдат, выполняющий свой суровый долг. Я не обманываюсь на свой счет: во мне мало привлекательного. Из-за Санчи с ее смеющимся лицом я кажусь вам еще более старым, чем на самом деле. Возьмите ключ от моей шкатулки; дайте ей денег, сколько хотите, но сделайте так, чтобы она уехала, исчезла, чтобы я не видел ее больше.

Вечером, когда дон Блас вернулся домой, он сразу же заметил Санчу, занятую своими обычными делами. Ярость охватила его; он быстро подошел к ней; она, подняв глаза, твердо смотрела на него тем особенным, свойственным испанкам взглядом, в котором смешаны страх, мужество и ненависть. Через несколько мгновений на лице дона Бласа появилась улыбка.

— Дорогая Санча, — промолвил он, — сказала ли вам донья Инеса, что я дарю вам десять тысяч реалов?

— Я принимаю подарки только от своей госпожи, — ответила она, не опуская перед ним глаз.

— Ну, раз уж мы заговорили о предположениях, то, может, и ты что-то слышала. — Теперь-то ее взгляд можно было прочесть как открытую книгу. И содержание этой книги встревожило Нелл.

Дон Бустос вошел в комнату жены.

— Сколько заключенных сейчас в тюрьме Торре-Вьеха? — спросила она у него.

— Нет, — ответила она.

— Тридцать два в одиночках и, кажется, двести шестьдесят в верхних этажах.

— Нет? И все? Может, был какой-то намек в твоей ситуации? Намек, который ты поняла лишь сейчас?

— Дайте им свободу, и я расстанусь с моим единственным другом.

— Ничего подобного не было. Я бы тебе доверилась.

— Не в моей власти исполнить ваше требование, — ответил дон Блас и за весь вечер не произнес больше ни слова.

— Да? И почему же?

Инеса, вышивавшая у лампы, видела, что кровь то приливает, то отливает от его лица; она отложила работу и принялась перебирать четки. Молчание длилось весь следующий день. Ночью в тюрьме Торре-Вьеха вспыхнул пожар. Двое заключенных погибли; остальным, несмотря на бдительность начальника полиции и его жандармов, удалось бежать.

Инеса ни слова не сказала дону Бласу, он ей тоже. На следующий день, вернувшись домой, дон Блас не нашел Санчи; он крепко обнял Инесу.

— Потому что ты имеешь право знать.

Прошло полтора года со времени пожара в Торре-Вьеха; запыленный с ног до головы путешественник соскочил с коня у дверей убогого постоялого двора в горной деревушке Суйя, в одном лье к югу от Гранады, тогда как Альколоте находится к северу от нее.

Вероника опять покачала головой. В этом жесте чувствовалась некая древняя предрешенность, как будто люди испокон веков обозначали таким образом безнадежный исход.

Это предместье Гранады образует как бы волшебный оазис среди сожженных солнцем равнин Андалузии. В Испании нет более живописного уголка. Но только ли любопытство привлекало сюда путешественника? По костюму его можно было принять за каталонца. На его паспорте, выданном на Майорке, действительно была виза, проставленная в Барселоне. Хозяин постоялого двора был очень беден. Передавая ему свой паспорт, выданный на имя Пабло Родиля, каталонец посмотрел ему в глаза.

— Хорошо, сеньор, я вас предупрежу, если гранадская полиция осведомится о вас.

— Я была бы счастлива, обладай я этим правом. Но я родилась в Бельвиле. Вся моя семья отсюда родом, все предки. Поэтому я понимаю, что тут к чему.

Путешественник заявил, что хочет осмотреть эту прекрасную местность; он уходил до восхода солнца и возвращался в полдень, в самую сильную жару, когда все обедали или отдыхали.

— В смысле?

Дон Фернандо целые часы проводил на холме, поросшем молодыми пробковыми деревьями. Оттуда был виден старинный дворец гранадской инквизиции, в котором жили теперь дон Блас и Инеса. Глаза его не могли оторваться от почерневших стен дворца, возвышавшегося, подобно великану, над городскими домами. Покидая Майорку, дон Фернандо дал себе слово не заезжать в Гранаду; но однажды он оказался не в силах противостоять охватившему его порыву; он направился к узкой улице, на которой высился дворец инквизиции.

— Структура власти не меняется. — Вероника встала и вышла на поле. — Ничем не могу помочь. Мне очень жаль, ты мне всегда нравилась и нравишься до сих пор. Но именно этого я и боялась.

Войдя в лавку ремесленника, он под каким-то предлогом задержался там и завел разговор с хозяином. Ремесленник показал ему окна комнаты доньи Инесы. Эти окна находились очень высоко, в третьем этаже.

— Чего? Чего ты боялась? Что, по-твоему, случилось?

Когда наступил час сиесты, дон Фернандо, терзаемый муками ревности, пустился в обратный путь. Ему хотелось заколоть неверную Инесу, потом себя. «Слабая, ничтожная душа! — повторял он в бешенстве. — Она способна его полюбить, если внушит себе, что так велит ей долг».

Но Вероника уже не говорила с ней. Она хлопнула в ладоши:

— Так, все по своим местам. — С этими словами она взялась за биту.

На повороте улицы он столкнулся с Санчей.



— Эй, милая! — воскликнул он, не глядя на нее. — Меня зовут Пабло Родиль, я живу в Суйе на постоялом дворе под вывеской «Ангел». Можешь ли ты прийти завтра к большой церкви во время вечерней службы?

Когда Нелл вернулась домой, «миата» стояла на подъездной дорожке. На кухне Нора увлеченно поедала мороженое прямо из коробки. Нелл приятно было видеть, что ее дочь опять нормально питается. До того приятно, что она едва не предложила ей тарелку из буфета: худоба Норы по-прежнему казалась болезненной. И всего на одно мгновение, в тишине кухни, Нелл подумала, что, несмотря ни на что, счастливый финал вполне возможен.

— Да, — ответила она, также не глядя на него.

— С каким это вкусом? — спросила она.

На следующий день дон Фернандо встретился с Санчей, и, ни слова не говоря, они направились к гостинице. Она вошла в его комнату, никем не замеченная. Фернандо запер дверь.

— Ну как, что с ней? — спросил он со слезами на глазах.

— Хороший вопрос. — Нора перевернула коробку и прочла на этикетке: — «Кофе с молоком». Хочешь?

— Я больше не служу у нее, — ответила Санча. — Вот уже полтора года, как она отказала мне от места без всякой причины, даже без объяснения. Я, право, думаю, что она любит дона Бласа.

Нелл абсолютно не хотела есть, но почему-то согласилась и взяла ложку. Села рядом с Норой, зачерпнула из коробки. Со всех сторон к ним подступало оцепенение, словно время решило приостановиться и дать матери с дочерью застыть в единении.

— Любит дона Бласа! — воскликнул дон Фернандо и вытер слезы. — Ко всем несчастьям еще это!

— М-м-м. Вкуснятина.

— Когда она меня отпускала, — продолжала Санча, — я бросилась к ее ногам: я умоляла объяснить причину постигшей меня немилости. Она холодно ответила: «Так хочет муж», — и больше ни слова. Вы ведь знаете, она и раньше была набожной, теперь же вся ее жизнь — одна сплошная молитва.

— Мне больше всего нравится глазурь, — сказала Нора.