— Даже Эрика Давенпорт?

— Нет.

Келли оправился от неожиданности, но выглядел искренне обеспокоенным.

— Господи! Когда это случилось?

— Не имеет значения, — отмахнулся Кармайн. — Я Софию в обиду не дам, но самое главное — она и сама может за себя постоять. Хорошо, что об этом не болтают. Надеюсь, после нашего разговора все останется так же. Мне надо было это знать, а ты единственный, кому я доверяю — из тех, кто связан с «Корнукопией». Лучше не обманывай моего доверия, мистер Келли.

Заинтригованный Тед даже не оскорбился.

— Тебя хотели припугнуть?

— Я бы тоже так решил, если бы этот мерзавец просто ошивался вокруг. Уверен, он хотел убить мою дочь, и будь она обыкновенным ребенком, план бы удался. К счастью для меня и к несчастью для него, София — девочка необыкновенная. Ей удалось сбежать. Я узнал об этом, когда все было уже позади.

— Представляю, как она напугана!

— София? Нет. Она пропустила сегодня школу, но, насколько мы с женой можем судить, никаких душевных ран у нее не осталось. Всегда приятно самому найти выход в рискованной ситуации. Моя дочь чувствует себя победителем, а не жертвой.

— Ладно, буду слушать в оба уха — вдруг кто что-нибудь сболтнет.

— Хорошо. При условии, что твой рот будет на замке.





Досье Эрики Давенпорт было умеренно пухлым; в основном его составляли свидетельства разных людей, с которыми Эрику сводила судьба на протяжении сорока лет ее жизни. Фил Смит как-то обмолвился, что она происходит из состоятельной массачусетской семьи, однако ничто в истории детства и отрочества Эрики не давало этому ни малейшего подтверждения. Если у Давенпортов и был предок из английских первопоселенцев, то ко времени ее рождения в 1927 году сведения о нем окончательно канули в Лету. Отец Эрики работал мастером на обувной фабрике, семья имела дом в квартале, где жили рабочие и служащие. Эрика и впрямь была отличницей — в обычной государственной школе, а вот в число длинноногих красавиц из спортивной группы поддержки, как с интересом отметил Кармайн, никогда не входила. Тридцатые годы стали для семьи настоящей трагедией; обувная фабрика обанкротилась, отец потерял работу и впал в депрессию не меньшую, чем американская экономика. Он не запил и не растранжирил небольшие сбережения, но и помощи от него было мало. Мать зарабатывала уборкой домов, получала гроши и, когда Эрике исполнилось семь, засунула голову в газовую духовку. Забота об Эрике и двух ее младших братьях легла на плечи старшей сестры, которая предпочла заняться оказанием услуг иного рода, чем уборка чужих домов, — она ублажала чужих мужей.

Как же, черт возьми, Эрике удалось попасть в колледж Смита? Ответ знала вдова директора последней школы, в которой училась девочка. Тон свидетельства был едким и небеспристрастным, однако факты, похоже, соответствовали истине. Каким-то образом Лоренс Шоукросс сумел разглядеть за болезненной и нескладной внешностью, за острыми чертами лица, за еще неразвитым умом блестящие возможности этого ребенка и взял его под свою опеку. Несмотря на то что Марджори Шоукросс протестовала как могла, в сентябре 1942-го пятнадцатилетняя Эрика Давенпорт поселилась у них в доме. Война продолжалась тайно — если бы стало известно, что жена отнюдь не желала такого пополнения семьи, Лоренс рисковал потерять и работу, и репутацию, и пенсию. Миссис Шоукросс скрепя сердце притворялась, что чрезвычайно рада возможности помочь талантливому ребенку. Эрика смогла лучше одеваться, ее научили следить за собой, прилично вести себя за столом, пользоваться салфеткой и столовыми приборами, четко и правильно говорить — словом, всему тому, что Лоренс Шоукросс считал жизненно необходимым для Эрики, чтобы занять подобающее ей место в обществе.

Учитель и ученица стали любовниками в 1944 году — так, во всяком случае, утверждала Марджори Шоукросс. Поморщив лоб, Кармайн рассудил, что Эрика, конечно, могла завести себе любовника, однако едва ли им был Лоренс Шоукросс. Наверняка среди массы полезных сведений, которыми снабдил новоиспеченный профессор Хиггинс свою воспитанницу, было и то, что только глупая птица гадит в собственном гнезде. И Эрика, верящая своему спасителю как богу, безусловно, осознала справедливость этого совета.

Из хорошей ученицы Эрика превратилась в отличницу, однако после войны домой возвратились миллионы военнослужащих, и ни малейшего шанса поступить в престижный университет у Эрики не было. Оставались еще женские колледжи, но перспективы выглядели не радужными: одаренных студенток в 1945-м было пруд пруди. И тут внезапно умирает Лоренс Шоукросс. Врач, лечивший его от гипертонии, назвал причиной смерти апоплексический удар. Заявления миссис Шоукросс, что ее мужа убила Эрика, были восприняты как бред убитой горем женщины, хотя завещание давало некоторый повод задуматься — впрочем, весьма незначительный. Основная часть наследства доставалась вдове, однако пятьдесят тысяч долларов выделялись Эрике Давенпорт на обучение и сопутствующие расходы.

Эрика поступила в колледж Смита и выбрала в качестве основной специальности экономику. Особенно успешно проявила себя в изучении математики, английской литературы и… русского языка. Ого! Неужто в Смите преподают русский?

Кармайн вернулся к детским годам Эрики, ругая себя за невнимательность, однако при повторном прочтении ничего особенного не обнаружилось. Он внимательно изучил историю семьи — Давенпорты никогда не были Давенскими, в этом можно было не сомневаться. В списке школ, в которых училась Эрика, также ничего подозрительного. А кто же тот таинственный возлюбленный в выпускном классе? Кармайн усердно зашелестел страницами, потом ему пришла в голову идея получше, и он вызвал Делию.

— На печатное слово у тебя глаз поострее, — сказал он, вручая ей пачку документов за годы, которые Эрика провела у Шоукроссов. — Посмотри, не упоминается ли что-нибудь связанное с русскими.

Делия ушла, и Кармайн остался наедине со своими мыслями. ФБР знало, что Эрика изучала русский язык, и уже только из-за этого она возглавила список подозреваемых на роль Улисса. Почему никто не сказал ему, Кармайну?

— Потому, — пробормотал он в пустоту, — что ты — жалкий провинциал, тупой коп-итальяшка в карликовом городишке, где живут одни ненормальные! В следующий раз отправлю сучонка в нокаут, даже если мне придется отрастить крылья!

— Ну, Кармайн, — сказала Делия, возвратившись, — ты к нему несправедлив. Он ведь дал тебе досье.

— Просто он уверен, что я не умею читать. Куда мне, тупице!

— Это его проблема. — Наведя порядок на столе капитана, Делия села и протянула ему бумаги. — Намек на что-то в этом роде можно заподозрить лишь только в свидетельстве одного из опрошенных… — Она хихикнула. — Представь себе, молочника! Вот уж кто глуп как пробка. Тебе тоже показалось, что он втрескался в Эрику? Читал его болтовню о ее любовных похождениях? Кстати, все это, видимо, полнейшая чушь, потому никто даже примечания не сделал. И зачем они вымарывают некоторые слова? Все равно любой догадается!

— Продолжай, Делия!

— А, да, конечно. Так вот, один из ее парней якобы говорил какую-то тарабарщину. Вот, цитирую: «Лопочет ей что-то, прям как со своими дружками, быстро так, ни слова не разберешь». Возможно, у парня была просто плохая дикция и быстрая речь, но раз он так говорил с Эрикой, значит, она его понимала и что-то ему отвечала.

— Русский друг в 1944-м? Иммигрант?

— А вдруг? Судя по тому, что я знаю о докторе Давенпорт, она любит напустить тумана. Говорить на иностранном языке как раз по ней.

— Молочник упоминал еще приятелей.

— Тут нет ничего необычного, Кармайн. Иммигранты, плохо владеющие английским, всегда держатся вместе. Что это за место?

— Пригород Бостона.

— Там могла быть для них работа.

— В сорок четвертом году? Тогда работы было завались.

Вполне возможно, Эрика знала русский, решил Кармайн, возвращаясь к годам, когда Эрика училась в колледже. Деньги Шоукросса пришлись очень кстати. Программа международного обмена в то время только зарождалась, однако уже тогда студентам предпоследних курсов предлагали поучиться два семестра за границей, чтобы расширить свой кругозор и образование. В 1947 году двадцатилетняя Эрика изъявила желание отправиться в Лондонскую школу экономики. Ее отпустили. Там она продолжала блистать; в отличие от многих других студентов, которых странности заграничных нравов, обычаев и быта часто выбивают из колеи, Эрика Давенпорт вписалась в новую среду безупречно. Завела друзей, ходила на вечеринки, даже имела несколько интрижек с мужчинами, считавшимися недосягаемыми.

Лето 1948 года Эрика провела, путешествуя по континенту; к досье приложили ее старый паспорт с таможенными штампами Франции, Нидерландов, скандинавских стран, Испании, Португалии, Италии и Греции. Ездила она вторым классом и без подруг, любопытствующим говорила, что одиночество идет ей на пользу. Заскочив между поездками в Лондон, показывала цветные слайды друзьям из школы экономики. Кто-то из них заметил, что, дескать, пейзаж прекрасный, но почему на снимках нет людей?

— Фотографировать людей, живущих своей обычной жизнью, будто экспонаты в кунсткамере? Я не настолько толстокожа! — с запальчивостью заявила Эрика. — Нам их одежда кажется странной, для них это — часть быта.

— Тогда заплати им за их фото, — сказал кто-то. — Ты ведь богатая американка, можешь потратить доллар.

— И низвести их тем самым на наш уровень? Отвратительно!

Вот оно как! Кармайн перевернул страницу с рассказом об этом так осторожно, словно бумага была покрыта золотом. «Когда-то давно и в твоей душе горел огонь, Эрика! Да еще какой!»

Гарвардская школа права и докторантура в Чаббе не принесли никакой новой информации; в следующих двадцати годах жизни Эрики Давенпорт привлекало внимание лишь то, насколько они были оседлыми. После тех трех месяцев лихорадочного знакомства с Европой мисс Давенпорт больше туда не возвращалась. Странно. Люди всегда стремятся воскресить восторги и радости юности, особенно когда таковые связаны с поездками в Европу. Эрика не побывала в Западной Германии, Кипр и Триест также оставила в стороне; в Бриндизи села на паром до Патр, даже не заглянув в Югославию. Неужели в 1948 году трудно было получить визу? «Холодная война» тогда еще не разгорелась.

— Делия! — крикнул Кармайн. — Я еду в «Корнукопию»!



— Как у вас с русским? — без обиняков спросил он доктора Эрику Давенпорт. — Ваш русский друг поправил вам грамматику?

— О, вы дошлый парень! — сказала она, постукивая концом золотого карандаша по столу.

— Ну, тут много ума не надо. Эти сведения содержатся в вашем досье у ФБР.

— Вот именно. Думаете, ФБР оставило этот факт без внимания? — спросила она холодно.

— ФБР — это ФБР, они сами себе хозяева. У меня свое расследование.

— Не стану отрицать, у меня был в юности русский друг, а я оказалась способной к языкам. Потом один преподаватель в колледже обучал меня русской грамматике и литературе из чистой благодарности, что нашелся кто-то, кому это интересно. Я подумывала, что, может быть, пойду на дипломатическую службу. Удовлетворены?

— Что из этого известно ФБР?

— Хитрый капитан Дельмонико! Я не упоминала про друга, но вы о нем узнали. А кто-то в ФБР прошляпил.

— Чем крупнее организация, тем больше промахов. — Кармайн склонил голову набок, вглядываясь в лицо Эрики. — Куда делся ваш пыл?

— Простите?

— Пыл. В двадцать лет в вашей душе кипели страсти.

Она улыбнулась, или, вернее, ухмыльнулась.

— С чего вы взяли?

— Уверен. Вам не удастся меня переубедить. Идеи гуманизма жгли ваш разум, как раскаленные угли. Вы собирались изменить мир. Вместо этого вы к нему приспособились.

Ее лицо заострилось и побледнело.

— Видите ли… — начала она медленно, — я нашла иной выход своим страстям, если под ними вы подразумеваете юношеские мечты. По-моему, женщинам пока не по силам менять мир. Власть принадлежит мужчинам. Они утверждают ее физически и психически. Не все сразу, капитан. Сначала мы должны получить власть — это наша главная цель в настоящий момент.

— Мы? Наша?

— Мы — чудовищный строй женщин. Кажется, так у Нокса[1].

— Нокс был женоненавистником и старым развратником.

— Да, но какой властью он обладал! Назовите мне хоть одну подобную женщину. Нет таких. Старики, завладевшие чужими умами, могут безнаказанно лишать девственности молоденьких девушек. Это воспринимается как должное.

— Вы связаны с доктором Полиной Денби и другими феминистками?

— Нет.

— А Филомена Скепс?

Она засмеялась.

— Нет.

Кармайн встал.

— Я хотел бы встретиться с доктором Дунканом Макдугаллом.

— Зачем? Хотите затравить его, как затравили моего секретаря?

— Ни в коем случае. Он директор исследовательского центра.

— Вот она, сила власти! Подчиненных можно травить, начальство неприкосновенно. — Она пододвинула к себе папку, устало буркнула: — Делайте что хотите. Свои встречи он назначает сам.



Трудность общения с доктором Дунканом Макдугаллом заключалась не в том, что он не желал сотрудничать со следствием — тут как раз все было в порядке, — а в том, чтобы вообще понять, что он говорит. Кармайн ощутил это еще на автостоянке, где они договорились встретиться. Худощавый, жилистый невысокий мужчина, шедший ему навстречу, внезапно остановился, окинул взглядом ряд дымоходов на крыше большого ангароподобного здания и остаток пути проделал бегом, с встревоженным видом.

— Живо, браток, вишь, как лампа засмолила! — закричал он, схватил капитана за рукав и потащил, понукая, как медлительного ребенка.

Внутри здания директор проорал что-то в телефонную трубку, после чего успокоился.

— Дрянно, когда лампа смолит, — с сильным шотландским выговором пояснил он Кармайну.

— Простите?

— У Пибоди из трубы дым валил.

Разговор продолжался в том же духе, впрочем, большую часть предложений Кармайну все же удавалось перевести на понятный язык. Меры безопасности нареканий не вызывали, едва ли можно было их каким-то образом улучшить. В большом хранилище, запиравшемся на замок с часовым механизмом, стояли сейфы разных размеров и форм — в зависимости от того, что в них хранилось: широкие и низкие с выдвижными ящиками внутри — для чертежей, обычные — для других документов. Охрана хорошо обучена. Никто не смог бы взять что-либо из хранилища тайно.

— Итак, доктор Макдугалл, — подытожил Кармайн после тщательного изучения всех технологий и правил, — кражи происходят не здесь. Во всяком случае, ни новые формулы для «Поликорн-Пластикс», ни экспериментальные образцы никогда не покидали это хранилище, с тех пор как мистер Коллинз отказался их принять. Готов спорить на последний доллар, что Улисс ничего о них не пронюхал. Я мог бы сказать много нелестных слов о безопасности в головном офисе «Корнукопии», но вашего подразделения, сэр, это не касается. Продолжайте в том же духе, и все у вас будет в полном порядке.

— Да, но этого недостаточно! — сердито воскликнул Макдугалл. — В исследовательском центре проводится колоссальная работа, и всем нам ненавистна мысль, что идеи и достижения, в которые мы вложили столько труда, осядут в Москве или Пекине.

— Тогда мы должны поймать Улисса, сэр. Вы можете помочь, составив подробный список тех лиц, в чьи руки попадают секретные материалы за пределами исследовательского центра. Вы, вероятно, имеете какое-то представление о сотрудниках в каждом подразделении «Корнукопии-Сентрал». Ваша информация может оказаться очень полезной.

— Вам отдельно от ФБР?

— Да, — сказал Кармайн. — Они не любят делиться.

Директор пробурчал:

— Ну так что ж, надо — доставим! — Или не совсем это, но что-то в этом роде.





— Никто не поймет шотландца, кроме другого шотландца, — сказала Дездемона, раскладывая по тарелкам телячьи эскалопы в сливочно-винном соусе с грибами; теперь, когда Джулиан подрос, ее гастрономическая изобретательность развернулась в полную силу.

— С таким же успехом он мог говорить на иностранном языке. — Кармайн посматривал на содержимое тарелки с почти похотливым удовольствием. Рис, идеально сочетающийся с соусом, и спаржа. Это был определенно один из тех случаев, когда Кармайн мог только радоваться «амнезии» своего желудка — спустя два часа тот прочно забывал о съеденной пище, так что от салата Луиджи не осталось даже воспоминания.

Кармайн покончил с ужином и благоговейно поцеловал руку жены.

— Превосходно! Лучше, чем у моей матери. Даже лучше, чем у бабушки Черутти, а это что-то значит. Как тебе удалось сделать телятину такой нежной?

— Лупила ее, пока всю не измочалила, — довольно сказал а Дездемона. — Я тебе не старая тетушка с Сицилии в полтора метра ростом, я — могучая Боадицея. Мне ничего не стоит достать до дальней конфорки.

— София пропустила настоящий пир, будет ей наука. Еще и пицца!

— Она развлекается в своем орлином гнезде, дорогой. Как бы я ее ни любила, иногда хорошо побыть наедине.

— Согласен. Однако твое кулинарное искусство заслуживает большего числа почитателей.

— Достаточно про мое искусство. А то я так раздуюсь от гордости, что не пролезу в дверь. Кажется, у тебя сегодня есть больше причин для радости, чем просто ужин. Давай рассказывай.

— Я обозвал агента ФБР Келли сучонком, и он захотел со мной разобраться — мы сидели в «Мальволио». Пришлось лезть в драку.

— Боже мой! — ахнула Дездемона. — И как? Он еще жив?

— Отделался легким ранением. Вообще-то дракой это назвать трудно — боксер из него не ахти. Тоже мне, Примо Карнера, спотыкается о собственные ноги, такие они у него большие. Но я получил удовольствие, сбив с него спесь. Потом встретился все с теми же подозреваемыми. Посочувствовал бедняге Кори — жена его совсем заела. Разворошил пару осиных гнезд и пустил Делию по новому следу. У нее нюх не хуже чем у гончей. Жаль, я не могу произвести в лейтенанты ее!

«Это злосчастная вакансия доставляет ему больше забот, чем убийства, — думала Дездемона, глядя на Кармайна. — Повышение получит только один. Убить готова этого Джона Сильвестри! Почему он не отпустит Кармайна из этой дурацкой квалификационной комиссии? Команде пришел конец, и Кармайн это знает. Проигравший будет искать продвижения по службе в другом полицейском управлении. Вот бы законодательное собрание штата подняло пенсионный возраст. Нет, этого не будет. Скорее уж понизит. Кармайн весь извелся. Я его так люблю, и знаю, что он меня гоже любит. У нас одна жизнь на двоих, даже когда мы порознь. Мы не можем друг без друга».

— Бедная Эрика Давенпорт! — сказала она внезапно.

— А?

— Казалось бы, она имеет все — ум, красоту, счет в банке. Но ее жизнь пуста.

— Эрика так не считает, — усмехнулся Кармайн. — Как раз сегодня прочла мне проповедь на тему «Власть как двигатель прогресса».

— Фу! Власть над чем? Над компанией? Над людьми? Это иллюзия. Жизнь — не шахматы, где умные мужчины передвигают неодушевленные фигуры. Чтобы получить истинную власть над человеком, нужно лишить его личной свободы. Когда тебя могут поставить к стенке за то, что твои документы не в полном порядке или ты оказался не в том месте. Без всякого объяснения отправить в концентрационный лагерь. Когда за тебя решают, где жить, работать, как отдыхать. Власть превращает людей в животных — скажи это в следующий раз своей драгоценной Эрике Давенпорт!

Больше Дездемона не успела сказать ничего. Она оказалась на полу столовой в горячих объятиях Кармайна.

— Кармайн! Ты с ума сошел! А если София…

— У тебя десять секунд, чтобы добежать до спальни.

Глава восьмая

На следующее утро Кармайн спросил Эйба и Кори:

— Сколько может быть совпадений?

Хотя сержанты не поняли, что имел в виду капитан, они не торопились переспрашивать — может, это проверка?

Кори сглотнул.

— О чем ты, шеф?

— Третьего апреля. Джимми Картрайт случайно убит третьего апреля. Декан Денби — по всей видимости, тоже. И что? Наш толстый банкир — еще одно совпадение?

— Да, это уже перебор, — сказал Кори, довольный, что не стал притворяться. Никогда не знаешь, что у Кармайна на уме. Вчера вечером у Кори с Морин была жуткая ссора, чуть до драки не дошло, но это разрядило обстановку, и он надеялся, что хоть на время скулеж и нытье прекратятся. Сегодня утром жена ему улыбнулась, приготовила завтрак и словом не обмолвилась о повышении.

— Что тебя смущает, Кармайн? — спросил Эйб.

— Слишком удобный момент выбран. Если бы не дата, главной подозреваемой была бы миссис Нортон. А раз третье апреля, значит, она отпадает?

— Что такого особенного в этом дне? — задумался Кори. — Понедельник, первый рабочий день месяца, во многих компаниях конец финансового года…

— Жаль, что первое апреля пришлось на субботу, — усмехнулся Эйб. — Никаких розыгрышей в этом году.

— Происхождение стрихнина по-прежнему неясно, — сказал Кармайн.

— Угу, — хором подтвердили сержанты.

— Что ж, рискуя показаться циничным, предлагаю взглянуть на дело с другой стороны.

Кармайн не любил пользоваться доской, но иногда для наглядности полезно представить все данные схематично. Сейчас был как раз такой случай.

— У нас есть обычные убийства и убийства особо жестокие. — Он прочертил линию по центру доски, деля ее на две колонки. — К обычным отнесем Беатрис Эгмонт, Кэти Картрайт и троих чернокожих. Никто из них не ждал смерти, и все они умерли очень быстро. Итак, всего пять.

Он перешел к левой стороне.

— К жестоким можно отнести декана Денби, но его мы исключаем. Остается тоже пять: Питер Нортон, Диди Холл, Бьянка Толано, Эван Пью и Дезмонд Скепс. Однако я хочу записать их в порядке от самой легкой смерти к самой мучительной. Кто, по-вашему, страдал меньше всех?

— Питер Нортон, — сказал Кори. Сегодня у него будто выросли крылья!

— Почему?

— К моменту, когда начались судороги, он, вероятно, был уже без сознания. Конечно, полной уверенности нет, но Патрик подтвердит: генерализованные судороги блокируют проводящие пути мозга, ответственные за сознание.

— Согласен, Кори. Итак, первым записываем Питера Нортона. Кто следующий в этом жутком списке?

— Диди Холл, — торопливо начал Эйб. — Она не сопротивлялась. Только стояла и истекала кровью. Из яремных вен кровь не бьет фонтаном, как из артерии, но все равно вытекает достаточно быстро — как любая жидкость под давлением насоса, а сердце — прекрасный насос. Диди страдала как физически, так и душевно, однако не сделала ни малейшей попытки защититься или убежать. Это заставляет предположить, что она не слишком дорожила своей жизнью.

Кармайн записал на доске имя проститутки.

— Таким образом, будем считать, что ее убийство находится примерно на том же уровне, что и отравление Питера Нортона.

— Дальше Эван Пью, — сказал Эйб.

— Ты так думаешь, Эйб?

— Я тоже, — согласился Кори. — Он умер от повреждения спинного мозга и внутренних органов. Смерть была медленной, но… как бы сказать… не унизительной, что ли. Самое худшее происходило у него в голове, а об этом мы можем лишь догадываться. Все люди разные.

— Эван Пью, — проговорил Кармайн, записывая. — Предпоследний?

— Дезмонд Скепс, — сказал Эйб. — Смерть чудовищная, но большая часть пыток не идет в сравнение с тем, через что прошла Бьянка Толано.

— Эйб прав, Кармайн, — уверенно сказал Кори. — Скепс был человеком известным, врагов у него хватало. Он понимал, что среди них могут найтись такие, кто ненавидит его так сильно, что готов пойти на убийство. Пытки были поверхностными, даже отрезание сосков. Бьянка Толано, напротив, абсолютно невинная жертва, которой пришлось перенести худшие унижения. Участь Скепса сравнилась бы со страданиями девушки, только если бы его изнасиловали. Однако убийца… гм…

— Не посягнул на его мужскую честь, — закончил Кармайн. — Да, это важно. Ни над одним из убитых мужчин не надругались сексуально, подобному насилию подверглась единственная женщина — Бьянка Толано.

Он написал имя девушки внизу правой колонки и уставился на доску.

— Будем исходить из того, что убийца знал всех жертв. Отсюда вопрос: какими мотивами он руководствовался при выборе способа убийства каждой из них?

— Беатрис Эгмонт — милая старушка, — сказал Кори.

— Кэти Картрайт — хорошая женщина, которой жутко не повезло с мужем и детьми, — продолжил Эйб.

— И трое чернокожих абсолютно безобидны, — закончил Кармайн. — Что касается жестоких убийств…

— Банкир — грубиян, частенько злоупотреблявший властью, — начал Эйб. — Диди — проститутка, для некоторых это уже преступление.

— Эван Пью — вымогатель, выбравший не ту жертву, — сказал Кори, — а Скепс так или иначе разрушил тысячи жизней.

— И все же худшую смерть преступник приберег для невинной девушки. Что распалило в нем такую ненависть? — Лоб Кармайна бороздили глубокие морщины. Из-под сдвинутых бровей он посмотрел на Кори. — Ты проводил предварительное следствие, Кори. Тебе не попадалось что-нибудь, позволяющее допустить, что Бьянка — не невинная жертва?

— Нет, абсолютно ничего, — уверенно сказал Кори. — Голову даю на отсечение, она именно такая, какой кажется на первый взгляд. — Он покраснел. — Я не халтурил, несмотря на личные проблемы.

— Я никогда в этом не сомневался. — Кармайн сел и махнул рукой на стулья, приглашая сесть сержантов. — Таким образом, мы имеем убийцу девяти или десяти человек, испытавшего жалость по отношению к одним из намеченных жертв и неукротимую ненависть к другим. И лишь в одном случае ненависть была не холодной и расчетливой, а очень даже горячей. БьянкаТолано, двадцатидвухлетняя выпускница экономического факультета, мечтавшая продолжить обучение в Гарварде. Очень симпатичная, с прекрасной фигурой, но слегка застенчивая. Не падкая на мужчин. При повторном вскрытии Патси установил, что она скорее всего была девственницей.

— Напоминает Эрику Давенпорт, — задумчиво сказал Эйб.

— Что?

— В самом деле. — Эйб приготовился защищать свое шаткое предположение. — Именно такой я представляю доктора Давенпорт в этом возрасте — диплом с отличием, впереди куча надежд и перспектив. Теперь она ледышка, но держу пари, тогда была совсем другой. И по-моему, она тоже мало интересовалась мужчинами. Слишком честолюбива. Точно как Бьянка.

— Боже мой, как я мог этого не заметить! — медленно произнес Кармайн. — Вчера полдня просидел за досье Эрики Давенпорт и ничего не понял. Бьянка — копия Эрики!

— Ого, дело с каждой минутой становится все запутаннее! — воскликнул Эйб.

— Только подумайте! — с горячностью продолжил Кармайн. — Если Бьянка убита вместо Эрики, все становится на свои места. Элемент случайности исчезает. Они все так

или иначе связаны друг с другом! Эрику Давенпорт можно смело исключить из подозреваемых. Сейчас меня больше всего волнует, исчезла ли с убийством Бьянки опасность для самой Эрики.

— С третьего апреля убийств не было, — сказал Кори.

— Как будем действовать дальше? — спросил Эйб.

— Вы оба сконцентрируйте внимание на Питере Нортоне, — бодрым тоном распорядился Кармайн. — Не верится мне, что убийца выжидал за окном удобный момент подсыпать яд. Ерунда! Вдруг миссис Нортон давно задумала убить мужа, а кто-то подтолкнул ее сделать это именно третьего апреля? Если она виновна, то ведь где- то же раздобыла стрихнин, и, может статься, тут ей как раз помог наш тайный гений. Изучите прошлое миссис Нортон. Все до мелочей. Был ли у нее любовник? Я лично сомневаюсь, но исключать эту версию нельзя. Есть ли у нее долги? Покупала ли она драгоценности? Меха? Одежду? Может быть, увлекалась азартными играми? Считала ли свою жизнь скучной? Она полновата, но весьма привлекательна. Носом землю ройте, но разберитесь, какой мог быть мотив.





У Кармайна осталось время пообедать в «Мальволио» с Майроном. Тот выглядел очень озабоченным.

— Что, совсем Эрика замучила? — спросил Кармайн, садясь за столик и улыбаясь так, что вопрос не казался слишком бесцеремонным.

— Ну, с тех пор как я посоветовал ей отпустить «Корнукопию» в свободное плавание, стало полегче. Я должен был сам догадаться.

— Ты зажат, как ветчина в бутерброде. — Кармайн повернулся к официантке. — Минни, мне, пожалуйста, салат: латук, помидоры, огурцы, сельдерей. На заправку — масло и уксус. И крекеры. — Он перевел взгляд на Майрона. — Так что произошло?

Майрон пожал плечами.

— В чем дело, Кармайн? А как же соус «Тысяча островов»? Булочки с маслом?

— Ты давно у нас не ужинал, Майрон, — сказал Кармайн, потягивая черный кофе без сахара. — Моя жена превратилась в одного из величайших поваров мира, так что на обед я ем корм для кроликов или вообще не обедаю. Иначе скоро стану похожим на дирижабль.

— Ну и дела! А что с убийствами?

— Мы делаем успехи. Эрика тебе рассказывала про свое детство и юность?

— Гораздо больше, чем Дезмонду Скепсу. Эрика вешает лапшу на уши руководству «Корнукопии» из чувства самосохранения, но мне, когда я спросил, она выложила все начистоту. Детям тридцатых приходилось нелегко, Кармайн.

— Кому ты об этом говоришь? Я сам один из них. Моему отцу повезло, он сохранил работу, но ему приходилось помогать куче родственников. Восточный Холломен оправился от Депрессии одним из первых, так что в тридцать пятом дела снова пошли в гору. Классы в школе Святого Бернарда были почти пустыми, зато учителя уделяли нам много времени.

— Я ничего этого не почувствовал, — признался Майрон. — Киноиндустрия процветала, и у моего отца все было на мази.

— Это было сумасшедшее десятилетие. — Кармайн бодро, с нарочитым наслаждением, жевал салат. — Как думаешь, Майрон, почему Эрика стала такой?

— Понятия не имею, а у нее спрашивать бесполезно.

— Она когда-либо упоминала, чем занималась в Европе, когда путешествовала там летом сорок восьмого года?

— Я даже не знал, что она была в Европе. Эрика мне только про Лондон рассказывала.

— Эти сведения есть в досье ФБР и, возможно, многое объясняют.

— Я не буду шпионить для тебя, Кармайн.

— И не надо. Шпионажа в этом деле и так хватает. Кто-то в «Корнукопии» продает секретную информацию красным, Эрика — в числе главных подозреваемых.

Майрон стал белый как мел и со звоном уронил вилку.

— О Господи, этого еще не хватало!

— Кстати, это тоже секретная информация, так что никому ни слова. Впрочем, Эрике можешь сказать. Она знает об Улиссе.

— Улисс — шпион?

— Да. Это его кодовое имя. Вряд ли Эрика — Улисс, но, по-моему, ей известно, кто это. Твой допуск к закрытой информации наверняка много выше моего, так что, думаю, я ничего не нарушаю, рассказывая тебе об этом. Если ты не в курсе, так только потому, что твоих фирм и партнеров это не коснулось.

Серые глаза Майрона наполнились слезами. Он часто кивал, не произнося ни слова, потом чуть успокоился и произнес:

— У меня пропал аппетит. Я даже не притронулся к этому превосходному мясному рулету. Может, ты?..

— Ни в коем случае. Только корм для кроликов.

— Бог мой! Дездемона, должно быть, готовит не хуже самого Эскофье!

— Не знаю насчет Эскофье, но мою бабушку Черутти она определенно затмила, а это кое-что значит.





На следующий день Кармайн снова отправился к Филомене Скепс. Угораздило же ее поселиться в Орлеане! Три часа езды — и это при включенной сирене в пределах Коннектикута. К тому же вряд ли в этот раз Филомена предложит капитану поздний завтрак. День был сумрачный; небо сплошь затянули тучи, дул промозглый ветер, а океан пытался не то сровнять дюны с землей, не то насыпать их еще выше.

Насчет завтрака Кармайн оказался прав. Миссис Скепс в сопровождении Энтони Бера встретила его у двери и провела в небольшую комнату, плохо освещенную единственным окном, заросшим стеблями вьющихся роз. Адвокат был в строгом костюме-тройке с гарвардским галстуком, Филомена — в мшисто-зеленом шерстяном платье, подчеркивающем ее превосходную фигуру. Почему такой цветок впустую расточает свой аромат в просоленную атмосферу Кейп-Кода? Бера можно понять; он — мастиф, ждущий, что ему бросят кость.

— Миссис Скепс, вы связаны каким-то образом с движением за женское равноправие? — спросил Кармайн.

— Я бы так не сказала, капитан. Я жертвовала небольшие суммы на некоторые заинтересовавшие меня программы, но я не феминистка.

— К этим программам ваше внимание привлекла доктор Полина Денби?

— Мы с ней немного знакомы, но ни к членству, ни к пожертвованиям она меня никогда не призывала.

— Вы сочувствуете феминистским целям?

— А вы нет, капитан?

— Да, разумеется.

— К чему тогда этот вопрос?

— Что вы и доктор Эрика Давенпорт так серьезно обсуждали на вечеринке мистера Мандельбаума?

— Ты не обязана отвечать, Филомена, — вмешался Бера. — Напротив, я советую этого не делать.

— Нет, я отвечу, — сказала она приятным, терпеливым голосом; казалось, вывести ее из равновесия невозможно. — Мы обсуждали будущее моего сына, поскольку доктор Давенпорт теперь решает его судьбу. К мистеру Мандельбауму я приехала исключительно с целью увидеться с Эрикой и могу предположить, что она попросила меня пригласить только ради этой встречи. Доктор Давенпорт — не желанная гостья в моем доме, а мне не рады в «Корнукопии». Поэтому мы выбрали нейтральную территорию.

— Я так и думал, — сказал Кармайн. — Но по существу вы мне не ответили. Какие именно аспекты будущего вашего сына вы обсуждали и каков был результат ваших… переговоров?

— Моему сыну придется быть под пятой доктора Давенпорт почти восемь лет, и последние три или четыре из них будут для него самыми трудными. Он с раннего детства ее не выносит. Я надеялась убедить Эрику согласиться на посредника. Меня очень беспокоит, что она может уничтожить все наследство мальчика. Не преднамеренно, а из-за своей некомпетентности.

— Риск остается всегда. Привести к краху процветающую корпорацию может любой, — возразил Кармайн. — Полагаю, вы просто не хотите видеть во главе «Корнукопии» женщину?

— Нет, я не против женщин, дело именно в этой женщине! Я просила Эрику взять в качестве партнера Тони… мистера Бера. Она отказалась. Вот и весь разговор.

— Вам, должно быть, часто приходилось сталкиваться с доктором Давенпорт, прежде чем у вас сформировалась такая взаимная неприязнь, — сказал Кармайн. — Почему ее не любит ваш сын? Когда и где они виделись?

Ее взгляд метнулся к Энтони Бера. «Помоги, спаси! Что мне говорить? Как себя вести?»

— Я советую не отвечать, Филомена, — произнес мастиф, зарабатывая свою косточку.

Кармайн с трудом выбрался из чрезвычайно неудобного кресла.

— Спасибо, что уделили мне время, миссис Скепс.

«Я будто Микеланджело, обтесывающий глыбу мрамора, — думал Кармайн, начиная нескончаемый путь домой. — Сегодня я обнажил локоть, предплечье и кисть. Но какая эта рука — правая или левая? И каким боком со всем этим связан Улисс?»

По возвращении он обнаружил, что Делия захватила половину его кабинета, установив там складной стол и стул на колесиках.

— У себя мне слишком тесно, — заявила она. — Дядя Джон распределил кабинеты несправедливо! Капитану детективов полагается секретарь, и у секретаря должен быть нормальный кабинет. А мне приходится сидеть в шкафу!

— Почему бы тебе не пожаловаться дяде Джону? Куда я посажу Эйба и Кори на следующем совещании? Я тебя, конечно, очень люблю, Делия, но мне совсем не улыбается, чтобы ты все время болталась рядом. Кабинет — мое рабочее место. Я не смогу сосредоточиться, если ты будешь маячить у меня перед глазами.

Делия не обиделась, но и не проявила ни малейшего намерения убрать горы бумаг, которые она повсюду разложила.

«Не воевать же с Делией!» — решил Кармайн и, как всегда, беззвучно вышел из кабинета.

«Любой другой на его месте устроил бы скандал, — подумала Делия. — К следующему понедельнику у меня будет большой кабинет».

Она подождала, пока не почувствовала в воздухе определенную разреженность — верный знак, что Кармайн покинул здание. Все, ушел!

— Ты уже знаешь, как все устроить, дядя Джон? — проворковала она, скользнув в дверь комиссара.

— Нет, Делия. Я решил просто посидеть и подождать, пока ты придешь и все мне растолкуешь, — сказал Сильвестри.

— Ты поступил очень разумно, дядя Джон. Проблема в Микки Маккоскере. Он занимает вдвое больше места, чем Кармайн и Ларри, при том, что почти никогда здесь не бывает. Я предлагаю переселить Микки в кабинет Кармайна, а Кармайну отдать обе освободившиеся комнаты. Ну как? Можно завтра вызывать грузчиков?

Сильвестри молча кивнул. Почему Делия всегда оказывается права?

— Если ты мне это объяснишь, — сказал он Кармайну пять минут спустя за столиком в «Мальволио», — я отдам тебе должность Дэнни. Или мою, если хочешь.

— Ваше здоровье, шеф. — Кармайн поднял стакан. — Мне нравится быть капитаном, особенно если я получу кабинет Микки — или меня вы определили во вторую комнату?

— Нет, ты получишь кабинет. Вторая комната в два раза больше, на нее наложила лапу Делия. — Сильвестри умудрился вполне узнаваемо изобразить лицо племянницы и пропищал пронзительным фальцетом: — «Чур, эта комната моя, дядя Джон!» Я и согласился. Так проще. — Он машинально потягивал свой бурбон.

— Если Делия продолжит коллекционировать шкафы для хранения документов в таком же темпе, новой комнаты ей хватит года на два-три, — усмехнулся Кармайн. — Потом вам придется баллотироваться в мэры и строить для племянницы новое управление.

— Нет уж, обойдется! — Комиссар допил бурбон и сделал знак официанту принести еще. — Чем она сейчас занимается?

— Одной сумасшедшей идеей, работа колоссальная, но она сама напросилась. Шерстит общественные мероприятия, связанные с нашим расследованием. Видишь, я использую ее в качестве детектива. — Кармайн тоже махнул официанту принести бурбон и посмотрел на Сильвестри с надеждой. — А Делию никак нельзя произвести в лейтенанты?

— Ну вот еще! Хватит того, что я из-за нее напиваюсь белым днем! Вот чернильная душа!





От хаоса не осталось и следа; к полудню понедельника Кармайн успешно устроился в новом кабинете, расположенном в глубине здания, куда почти не доносился уличный шум. Высокие светлые окна, обращенные к преобладающим ветрам Холломена, обещали приносить прохладу в жаркие дни августа. Дополнительным преимуществом была близость кабинета Эйба и Кори — всего через две двери по коридору. Прежний кабинет Кармайна находился двумя лестничными пролетами выше, на одном этаже с комиссаром.

— Надо тут все покрасить и сменить мебель, — сказала Делия.

— Не раньше, чем я уйду в отпуск, — безапелляционным тоном заявил Кармайн, озирая кабинет Делии, пол которого был устлан огромными листами бумаги. — Что это? Календарь мероприятий?

— Вроде того. Теперь я могу наконец все как следует разложить. К пятнице предоставлю отчет.

Вошел Кори.

— Кармайн, в Яме бытовуха, — сказал он. — Женщина избита до смерти, любовник пропал.

«Начало положено, — сказал себе Кармайн, идя по коридору. — События третьего апреля теряют свою остроту, и наш тайный «гений» становится в один ряд с обычными преступниками. Не мог он все предусмотреть. Должна, должна быть зацепка! Рано сдавать папки в архив!»





— Дело Нортона получило продолжение, — сообщил Эйб во вторник утром. Вид у него был взволнованный и мрачный.

Капитан мгновенно вскочил из-за стола:

— Что?

— Погиб мальчик.

Кармайн застыл на месте.

— О Господи! Как? Почему?

— Говорят, что-то съел или выпил.

— Но стрихнина в доме не нашли!

— Может, это и не стрихнин.

— А что тогда?

— Пока неизвестно.

Кармайн пошел к выходу. В первый момент он рванулся бежать сломя голову, потом решил: «Зачем? Бедного Томми уже не вернешь».

— Патси там?

— Да, ему я сообщил первому. Кори поехал с ним. — Голос Эйба дрожал. — Как его звали? Мальчишку?

— Томас Питер. Ему исполнилось пять лет несколько дней назад. В сентябре пошел бы в школу.

Они сели в «фэрлейн»; Эйб машинально прилепил на крышу мигалку. Кармайн, на переднем сиденье, закрыл лицо руками. Кошмар, настоящий кошмар! Странным образом гул сирены подействовал успокаивающе — унылые, тоскливые звуки. Он убрал руки от лица. Машина приближалась к Северному Холломену.

— Только Дэйв О’Брайен — дежурный по Северному Холломену на этой неделе. Миссис Нортон позвонила ему, спокойная как слон. Дэйв сразу помчался туда, потом сообщил мне. Вот все, что я знаю.

— Как мог этот ее тупой доктор не понимать, что с ней происходит? Оба раза, когда я ее видел, она была накачана до одури! Я должен был ее расколоть, Эйб, но она меня провела!

— Кармайн, никто из нас не мог такого представить. Если она убила мужа, то, очевидно, не ожидала, что его смерть будет настолько ужасной, и потому спятила. Она не притворялась! Но нам пока ничего не известно.

— Что это может быть кроме стрихнина?