— Да, очень.

— В таком случае почему бы вам не перекусить с нами? Еды на всех хватит, можете мне поверить, лейтенант, — сказала она, прополаскивая нож под медным краном над мраморной раковиной. — Сначала будет сырное суфле со шпинатом, потом лимонный шербет, чтобы смыть послевкусие, говядина под беарнским соусом с молодым картофелем, тушенном в домашнем бульоне, и зеленым горошком.

— Звучит аппетитно, но времени у меня в обрез. — Кармайн пригубил херес и обнаружил, что тот великолепен.

— Чарлз говорит, пропала еще одна девушка.

— Да, мисс Понсонби.

— Зовите меня Клэр. — Она вздохнула, отложила нож и села за стол, взяв бокал хереса так уверенно, будто видела его.

За пару веков кухня, должно быть, почти не изменилась, только большой дымоход, который раньше был подведен к печи восемнадцатого века с вертелами, крюками и духовкой, теперь служил вытяжкой для массивной плиты. В кухне, по мнению Кармайна, было слишком жарко.

— Плита «Ага»? Не думал, что увижу здесь такую, — сказал он, допивая херес.

— Мы купили ее в Англии много лет назад, когда совершали очередную авантюрную поездку, — объяснил Чарли. — Духовка слаба, чтобы каждый день печь хлеб, зато прекрасно подходит для сдобы и французской выпечки. А зимой на плите мы греем воду.

— Топите мазутом?

— Нет, дровами.

— Не слишком ли дорого выходит? Галлон мазута для отопления стоит всего девять центов. А дрова наверняка гораздо больше.

— Да, если бы мы покупали их, лейтенант, но нам не приходится. У нас двадцать акров леса за парком Слипин-Джайент, дров в лесу всегда хватает. Этот лес — наши последние земельные владения, не считая пяти акров, на которых построен дом. Каждую весну мы осматриваем деревья, вырубаем сушняк, сажаем новые.

«Господи, ну вот опять! — Кармайн приуныл. — У скольких еще «хагистов» обнаружатся тайные убежища? Придется Эйбу и Кори завтра же отправиться в этот лес и прочесать все двадцать акров — не представляю, как они справятся в таком снегу! Морг гробовщика Бенджамина Либмана оказался настолько чистым, что нам даже придраться было не к чему. У Смита в подвале железная дорога, а тут еще этот треклятый лес!..»

После второго бокала хереса Кармайн вспомнил, что сегодня не завтракал и не обедал. Пора было прощаться.

— Клэр, не сочтите за грубость, но вы слепы с рождения?

— О да, — спокойно ответила она. — Я из тех инкубаторских малышей, которым давали дышать чистым кислородом. Так что я жертва невежества.

Прилив жалости заставил Кармайна отвернуться. Он увидел на стене несколько фотографий в рамках, а среди них — старинные дагерротипы в тонах сепии. Лица были отмечены печатью семейного сходства: волевые, резкие черты, дерзкие изломы бровей, густые темные волосы. Отличалась только пожилая женщина на фотографиях недавнего времени, очень похожая на Чарлза и Клэр и пушистыми волосами, и блеклыми глазами, и даже вытянутым печальным лицом. Их мать?

— Моя мама, — сообщила Клэр, демонстрируя поразительную способность угадывать, что происходит в мире зрячих. — Не придавайте значения моей проницательности, лейтенант. В сущности, это жульничество.

— Я так и понял, что это ваша мать. Вы оба похожи скорее на нее, чем на родственников со стороны Понсонби.

— Мамина девичья фамилия — Саннингтон, она из Кливленда. Да, мы и вправду пошли в Саннингтонов. Мама умерла три года назад — что называется, отмучилась. Впала в полный маразм. Но так как она состояла в обществе «Дочери американской революции», о том, чтобы сдать ее в дом престарелых, и речи быть не могло, вот я и ухаживала за ней до печального финала. Правда, власти округа не оставили нас без помощи.

«Так это дом людей, способных претендовать на место в организации «Дочери американской революции», — подумал Кармайн. — Вероятно, Понсонби и его сестра голосуют разве что за прямых потомков Чингисхана».

Он поднялся и ощутил, как закружилась голова: у Понсонби херес подавали не в стопках, а в винных бокалах.

— Благодарю за теплый прием. — Он перевел взгляд на собаку, которая по-прежнему не сводила с него глаз. — Пока, Бидди. Рад был познакомиться с тобой.

— Как тебе славный лейтенант Дельмонико? — спросил Чарлз Понсонби у сестры, вернувшись в кухню.

— Он ничего не упускает, — отозвалась Клэр, вливая взбитые яичные белки в сырный соус.

— Верно. Завтра же наш лес прочешут вдоль и поперек.

— Ты недоволен?

— Ничуть. — Чарлз разровнял суфле в форме и сунул ее в горячую духовку. — Впрочем, мне их даже жаль. Ничто не раздражает так, как бесплодные поиски.

Глава 16

Четверг, 13 января 1966 г.



— Кармайн осунулся, — прошептал Марчиано Патрику.

— Они с Дездемоной не разговаривают.

Комиссар Сильвестри откашлялся.

— Итак, кто отказался давать разрешение на осмотр без санкции?

— В целом все были готовы сотрудничать с нами, — объяснил Кармайн, у которого действительно был изнуренный вид. — Мне разрешили осмотреть все, что я хотел, но я старался, чтобы осмотр проводился в присутствии кого-нибудь из хозяев. Разрешения у Чарлза Понсонби осмотреть его лес я не просил, так как не видел в этом необходимости. Если бы Кори и Эйб нашли в снегу свежие следы или доказательства, что эти следы замели, я бы обратился к Понсонби. Но я готов поручиться, что все двадцать акров девственно-чисты, так зачем тревожить Чака и Клэр попусту?

— Тебе понравилась Клэр Понсонби, — констатировал Сильвестри.

— Да. Удивительная женщина — не жалуется на судьбу, не ноет. — И он сменил тему: — Кстати, отвечаю на предыдущий вопрос: до сих пор мне отказали только иностранцы — Сацума, Чандра и Шиллер. Держу пари, через десять секунд после моего ухода Сацума отправил своего верного пажа Эйдо в Кейп-Код. Чандра — спесивый ублюдок, но как единственного наследника махараджи его можно понять. Даже если мы ухитримся получить ордер, он пожалуется в посольство Индии, а индийцы — на редкость агрессивный и обидчивый народ. Шиллер жалок. Я подозреваю его разве что в хранении коллекции фотографий с обнаженными юношами, но настаивать все равно не стал — из-за попытки самоубийства. Он не бил на жалость, а действительно хотел покончить с собой.

Кармайн сделал паузу и усмехнулся:

— Кстати, о голых юношах: в спальне Тамары Вилич, рядом с наручниками, кожей и плетками, я кое-что нашел. Ни за что не угадаете — снимок нашего амбициозного нейрохирурга Кита Кайнтона, который без одежды затмит любую модель. Говорят, по закону компенсации у мускулистых парней хозяйство мелкое, но Кайнтон — исключение из этого правила. Природа одарила его щедрее, чем порнозвезду.

— И что отсюда следует? — спросил Марчиано, откидываясь на стуле, чтобы оказаться подальше от сигары Сильвестри — неужели обязательно совать ее другим в нос? — Кайнтоны исключены? Или Тамара Вилич?

— Не совсем, Дэнни. — Впрочем, я никогда и не ставил их на первое место в списке подозреваемых. Она пишет тошнотворные картины и предпочитает доминировать в сексе.

— Значит, малыш Кит — любитель порки?

— Видимо, да. Но Тамара, похоже, старается не оставлять следов, чтобы его любящая женушка ничего не заподозрила. Больше всех мне жаль его мать.

— Опять у тебя симпатии, — заметил Сильвестри.

— Причины для беспокойства появятся, когда я окончательно разучусь сочувствовать людям.

— И как же ты намерен поступить теперь? — спросил Марчиано.

— Шантажировать Тамару Кайнтоном.

— Ну, тут ты справишься и раскаиваться не станешь. Ведь она тебе даже не симпатична.

* * *

Тамару он загнал в угол в ее кабинете.

— Под снимком вашей матери я нашел фотографию доктора Кита Кайнтона, — напрямик заявил он, восхищаясь ее выдержкой: Тамара бесстрашно устремила глаза оттенка хаки прямо ему в лицо.

— Секс не убийство, лейтенант, — возразила она. — А когда им занимаются взрослые люди по обоюдному согласию, это вообще не преступление.

— Ваша половая жизнь меня не интересует, мисс Вилич. Я хочу знать только, где вы ею занимаетесь.

— У меня дома, в моей квартире.

— В районе, где половина соседей работает в медицинской школе Чабба или в Естественнонаучном корпусе? Там, где все знают Кайнтона и его машину и рано или поздно заметят ее? Сдается мне, вы где-то прячетесь.

— Ошибаетесь, даже не пытаемся. Я одинока, живу одна, Кит старается проскользнуть незаметно, если приезжает до темноты. Правда, он заявляется ко мне попозже, когда уже темно. Поэтому я и люблю зиму.

— А как же взгляды из-за кружевных занавесок? Из-за вас доктор Кайнтон привязан к Хагу вдвое крепче: там служат и его жена, и любовница. Жена знает?

— Она живет в полном неведении, но вы, думаю, всем раззвоните про нас с Китом, — мрачно предположила Тамара.

— Не раззвоню, мисс Вилич, но поговорю с Китом Кайнтоном — чтобы убедиться, что у вас нет другого места для встреч. Ваши отношения неразрывно связаны с насилием, а для насилия, как правило, требуется надежное убежище.

— Где никто не услышит крики? Лейтенант, мы никогда не заходим так далеко, просто разыгрываем какой-нибудь сценарий, — объяснила она. — Например, строгая учительница и скверный мальчишка, женщина-полицейский с наручником и резиновой дубинкой… и так далее. — Она переменилась в лице и прерывисто вздохнула. — Он меня бросит. Что же мне делать? Что я буду делать, когда он меня бросит?

«Вот живое доказательство тому, какими обманчивыми бывают предположения и впечатления, — думал Кармайн. — Я считал, что она не любит никого, кроме себя, а она влюблена в этого надутого индюка Кита Кайнтона — может, этим и объясняются ее картины. Она отразила свое отношение к любви — обидно, должно быть, ненавидеть любовь! Потому что Тамара знает, что Кит приезжает к ней только за сексом. А любит Хилду — если вообще способен любить».

Тамара догнала его у лифта.

— Если вы поспешите, лейтенант, то застанете доктора Кайнтона в перерыве между операциями, — сообщила она. — В больнице Холломена, на десятом этаже. Пройдите по подземному переходу, так будет быстрее.

Подземный переход, похожий на туннель, был жутковатым, как все туннели; побывав в лабиринте таких убежищ, прорытых японцами на тихоокеанских островах во время войны, Кармайн боялся их — настолько, что с трудом заставил себя спуститься в лондонскую подземку и ходить по переходам между станциями. В туннелях ощущался гнев и скрежет земли, разъяренной вторжением, и они вселяли в Кармайна ужас. Пройдя сотню метров, он повернул на развилке направо, и подземный ход вывел его в подвал больницы, неподалеку от прачечной.

Все операционные располагались на десятом этаже, но доктор Кит Кайнтон, облаченный во все зеленое, с повязкой, болтающейся на шее, ждал посетителя возле лифтов.

— Конфиденциальность! Я настаиваю на конфиденциальности, — шепотом заявил он. — Сюда, скорее!

Он почти втолкнул Кармайна в тесный склад, заставленный коробками с медицинскими принадлежностями. Здесь не было ни стульев, ни подходящей атмосферы, на которую рассчитывал Кармайн.

— Значит, мисс Вилич все вам рассказала? — начал Кайнтон. — Так я и знал; нельзя было оставлять у нее эту чертову фотографию.

— Могли бы просто порвать ее.

— Господи, лейтенант, вы не понимаете! Она захотела взять снимок себе! Тамара просто… потрясающая!

— Еще бы — для человека, склонного к извращениям. Сестра Катетер и ее чудодейственная клизма. Кто сделал первый шаг — вы или она?

— Честное слово, не помню. Мы оба выпили, это было на вечеринке в больнице, Хилда не смогла прийти.

— И долго длится эта связь?

— Два года. С Рождества шестьдесят третьего.

— Где вы встречаетесь?

— У Тамары. Я стараюсь приходить и уходить незаметно.

— И больше нигде? У вас нет загородного дома?

— Нет, только у Тамары.

Внезапно Кайнтон обеими руками вцепился в плечо Кармайна и задрожал. По его лицу покатились слезы.

— Лейтенант! Сэр! Прошу, умоляю, не говорите никому! Я уже почти партнер в нью-йоркской клинике, но если об этом узнают, мне откажут! — всхлипывал он.

Перед глазами Кармайна возникли лица Рут и Хилды, постоянно приносящих жертвы из-за этого большого избалованного ребенка. Он свирепо стряхнул руку Кайнтона.

— Отцепись, эгоист паршивый! Плевать мне на твою драгоценную практику в Нью-Йорке, но так уж вышло, что мне понравились твои мать и жена. Ты их недостоин! Я никому не скажу ни слова, но не надейся, что и мисс Тамара Вилич тебя пожалеет! Попробуй только бросить ее, и каким бы потрясающим ни был ваш извращенный секс, она отомстит — как любая брошенная женщина. Уже на следующий день о вас будет знать вся округа. А также твой профессор, мать, жена и все нью-йоркские партнеры.

Кайнтон обмяк, огляделся в поисках стула, не нашел и устало прислонился к ящику с тампонами.

— Боже, Боже, я погиб!

— Да успокойся ты, Кайнтон! — рявкнул Кармайн. — Еще не все потеряно. Попроси кого-нибудь заменить тебя на следующей операции, отправь жену домой и сам тоже поезжай. Когда останешься с женой и матерью дома, во всем признайся. И на коленях попроси прощения. Поклянись, что больше ничего подобного не повторится. Ничего не утаивай. У тебя же язык подвешен, как у мошенника, ты сумеешь уболтать своих. Но берегись, если впредь ты попробуешь обмануть этих женщин, слышишь? Пока я ни в чем тебя не обвиняю, но если захочу, найду, на чем тебя поймать. Я с тебя глаз не спущу, недаром я столько лет служу в полиции. И последнее. В следующий раз, когда будешь транжирить деньги в «Брукс бразерс», купи матери и жене что-нибудь симпатичное в «Бонвите».

Слушал ли его негодяй? Да, но понял только одно: он еще может спастись.

— С партнерством это мне не поможет.

— Еще как поможет! Главное, что мать и жена будут поддерживать тебя. Против вас троих Тамаре Вилич не выстоять, ей просто никто не поверит.

Смысл его слов наконец дошел до Кайнтона, и он заметно оживился.

— Да-да, теперь я понимаю! Так я и сделаю!

И Кармайн остался один. Кит Кайнтон умчался укреплять свои позиции, даже не поблагодарив советчика.

— Что это вы здесь делаете? — послышался раздраженный женский голос.

Кармайн небрежным жестом предъявил внушительный золотой жетон медсестре, уже готовой вызвать охрану.

— Караю преступников, мэм, — ответил он. — По всей строгости закона.



Заснеженный пейзаж был так прекрасен, что Кармайн поспешно разделся, развернул кресло к огромному окну, обращенному к гавани, и потушил в комнате свет. Ядовито-желтые огни шоссе раздражали его, но снегопад приглушал их, придавал теплый золотистый оттенок. У западного берега гавани вода подернулась льдом, но у причалов по-прежнему плескались черные волны. Ветер гнал их, разбивая отражения. Автомобильная переправа закрылась до мая.

Как же быть с Дездемоной? Все его попытки загладить вину она отвергла, все письма с извинениями вернула нераспечатанными, подсунув под его дверь. Несмотря на все старания, он до сих пор не мог понять, чем так обидел, точнее, глубоко оскорбил ее — да, он переступил черту, но без ссор и примирений жизнь немыслима. Он чем-то уязвил ее гордость, а чем — непонятно. Барьер между американцем и англичанкой оказался слишком высоким, почти непреодолимым. Неужели всему виной его слова о покупке новой одежды? Или она обиделась, что он осмелился критиковать ее? Или заставил ее почувствовать себя неженственной, нелепой или… или…

— Сдаюсь, — наконец произнес он, подпер щеку ладонью. И задумался о Призраке. Так он окрестил Монстра, убедившись, что обычным представлениям о чудовищах тот не соответствует. Он неуловим, как призрак.

Глава 17

Среда, 19 января 1966 г.



— Я на прогулку, дорогая, — известил Морис Финч Кэтрин, поднимаясь из-за стола после завтрака. — Сегодня я не расположен работать, но, может, за время прогулки настроюсь.

— Конечно, прогуляйся, — кивнула жена и взглянула на заоконный термометр. — Пятнадцать градусов ниже нуля, так что оденься потеплее, а если все-таки решишь съездить на работу, на обратном пути прогрей машину.

Кэтрин заметила, что в последнее время ее муж немного оживился, и даже знала почему. Курт Шиллер вернулся в Хаг и заверил Мори, что их конфликт не имел никакого отношения к неудавшемуся самоубийству. Очевидно, любовник на кого-то променял его. Фашистский прихвостень (мнение Кэтрин о Шиллере ни на йоту не изменилось) в подробности не вдавался, но она рассудила, что мужчины, которые любят мужчин, также уязвимы, как мужчины, которые любят женщин: на каждого найдется какая-нибудь шлюшка (кто сказал, что шлюхами бывают только женщины?), которой надоест преданный поклонник и которой захочется новизны, а заодно и увеличения банковского счета.

Глядя в окно, Кэтрин увидела, как Мори ковыляет по замерзшей тропе к яблоневому саду, его любимому уголку. Старые деревья в саду никогда не обрезали, собирать яблоки было неудобно, зато весной яблони стояли в цвету, как в нежной белой пене, так что дыхание захватывало, а осенью были сплошь усыпаны блестящими красными яблочками, точно рождественская елка шарами. Несколько лет назад Мори вдруг захотелось подвязать и обрезать ветки так, чтобы получились арки. Старые деревья протестующе скрипели, но Мори действовал так бережно и аккуратно, что теперь сомкнутые ветви деревьев напоминали сводчатые потолки церкви.

Мори исчез за поворотом, а Кэтрин принялась мыть посуду.

Внезапно раздался пронзительный, полный ужаса вопль. Тарелка выскользнула из рук Кэтрин и разбилась вдребезги. Схватив пальто, Кэтрин побежала на крик, оступилась и заскользила на обледеневшей тропе, но, к счастью, не упала. Опять крик! Не чувствуя семнадцати градусов мороза, Кэтрин припустила еще быстрее.

Мори стоял у стены из грубого камня, окружающей плодовый сад, и смотрел вверх, на что-то блестящее на вершине твердого, как лед, слежавшегося сугроба, который намела недавняя метель.

Кэтрин хватило одного взгляда, чтобы увести мужа в тепло кухни, к уюту и здравому смыслу. Туда, откуда можно позвонить в полицию.



Кармайн и Патрик стояли на том же месте, где недавно в ужасе застыл Мори. Только он мог затоптать другие следы, если бы они здесь были, что оба считали маловероятным.

У Маргаретты Бьюли не было головы. Ее шоколадная кожа резко контрастировала с ослепительной белизной снега, а подошвы и ладони были такими же нежно-розовыми, как ее платье — кружевное, усеянное мелкими блестками. Платье было настолько коротким, что из-под него были видны розовые шелковые штанишки со зловещими бурыми пятнами.

— И здесь все по-другому! — выдохнул Патрик.

— Увидимся в морге, — сказал Кармайн. — Если я останусь здесь, только тебе помешаю.

Он вошел в дом, где супруги Финч сидели за столом, тесно прижавшись друг к другу. Перед ними стояла бутылка кошерного вина «Манишевиц».

— Почему я? — спросил Финч. Его лицо было искажено гримасой.

— Выпейте еще вина, доктор Финч. Если бы нам удалось понять, почему выбрали именно вас, у нас появился бы шанс схватить этого мерзавца. Можно присесть?

— Садитесь, садитесь, — всполошилась Кэтрин, указывая на чистые бокалы. — Выпейте, вам тоже не повредит.

Кармайн не любил сладкие вина, но «Манишевиц» не разочаровал его; отставив бокал, он повернулся к Кэтрин.

— Миссис Финч, вы не слышали сегодня ночью никакого шума? В такой мороз звуки разносятся далеко.

— Ни единого шороха, лейтенант. Вчера Мори, как вернулся домой, сразу понес в теплицу для грибов болотный мох. В десять мы легли и проспали до шести утра.

— Теплица для грибов? — переспросил Кармайн.

— Да вот, хотел проверить, смогу ли я выращивать деликатесные грибы, — объяснил Финч, уже придя в себя. — Грибы — дело тонкое, но я этого не понимал, пока видел их только в лесу.

— Вы не против, если мы проведем на вашей ферме обыск, доктор? Боюсь, это необходимо — ведь здесь была найдена Маргаретта.

— Делайте что хотите, все, что понадобится, только найдите этого живодера! — Финч поднялся с трудом, по-стариковски. — Но я, кажется, понял, почему мы ничего не услышали. Хотите знать, лейтенант?

— Само собой.

Стараясь наступать только на утоптанную почву, Морис Финч провел Кармайна к теплице, а оттуда свернул к большим утепленным сараям, где Кэтрин держала своих кур. На расстоянии почти пятисот метров от дома Финч остановился и кивнул:

— Видите вон ту проселочную дорогу? Она ведет от ворот на шоссе сто тридцать три и заканчивается возле плодового сада. Мы расчистили ее сами, с помощью ковша на нашем грузовике. Из-за ручья, потому что, когда тот разливался, проехать от дома до шоссе сто тридцать три было невозможно. Если Монстр знал о существовании этой дороги, то мог незаметно подъехать чуть ли не к самому дому.

— Благодарю вас, доктор Финч. Возвращайтесь к жене.

Финч безропотно подчинился, а Кармайн разыскал Эйба и Кори и объяснил, где надо искать следы Призрака. Является и вновь исчезает, только что-то уж слишком хорошо он осведомлен. Участок Мориса Финча исчерчен проселочными дорогами, и Призрак, похоже, знает обо всех до единой. «Уместный вопрос вы задали, доктор Финч: «Почему я?» И правда, почему?»



Кармайн решил вернуться в управление до приезда Патрика, который привезет труп Маргаретты. При этом вскрытии он решил присутствовать от начала до конца.

— Она лежала на вершине сугроба, но, подозреваю, закоченела задолго до того, как ее там бросили, — объяснил Патрик, бережно вынимая с помощью Пола длинное тело из мешка. — Земля повсюду замерзла; понадобился бы экскаватор, чтобы вырыть могилу. Но на этот раз преступник не удосужился даже спрятать жертву. Он бросил ее на открытом месте, да еще в броском платье.

Все трое умолкли, глядя на необычный наряд девушки.

— Я редко видел Софию в те годы, когда она любила кружева и блестки, — сказал Кармайн, — но у тебя же дочери, Патси, ты наверняка видел их в праздничных платьях. Это ведь наряд не для девушки, пусть даже молоденькой? По-моему, на нее с трудом напялили детское платьице.

— Да. Когда мы подняли ее, то заметили, что на спине платье не застегнуто. Оно узковато Маргаретте в плечах, но руки у нее тонкие, поэтому спереди оно выглядело прилично.

Пышные рукава-фонарики заканчивались узкими манжетками, талия была завышенной — в самый раз для детской неоформившейся фигуры с небольшим животиком. На десятилетней девочке платье доходило бы до колен, на юной девушке едва прикрывало верх бедер. Нежно-розовое кружево, по мнению Кармайна, было французским, очень дорогим — вышивка по тонкой и прочной канве. Кто-то расшил платье прозрачными блестками, повторяющими узор кружева, в отверстие каждой блестки проникла бы только самая тонкая игла с ниткой. Кропотливая ручная работа наверняка отразилась на цене, многократно повысив ее. Надо бы показать вышивку Дездемоне — она сумеет точно определить ее качество и стоимость.

Кармайн наблюдал, как Патрик и Пол снимают с Маргаретты нелепое платьице, стараясь не порвать его. Одним из достоинств Патрика было почтительное отношение к мертвым. За это Кармайн его особенно ценил, Какими бы омерзительными ни были трупы, как бы ни были они обезображены фекалиями, рвотой или слизью, Патрик обращался с ними как с творениями Господа, созданными с любовью.

Маргаретта осталась в розовых шелковых штанишках, закрывающих тело от талии до верха бедер, — более чем скромном белье. Промежность была запачкана кровью, лобок выщипан.

— Опять наш старый знакомый, — сказал Кармайн. — Уже можно определить причину смерти?

— Она умерла не от потери крови, это точно. Кожа сохранила цвет, на шее сделан единственный разрез, чтобы обезглавить девушку. Никаких лигатур на щиколотках, но, думаю, грудь ей перевязали обычным способом — широкой парусиновой полосой. Возможно, он привязывал ее и за ноги, но это надо подтвердить. — Патрик поджал губы. — Думаю, на этот раз он насиловал ее, пока она не умерла. Снаружи крови почти нет, но живот слишком вздутый — а труп ведь еще не начал разлагаться. Как только она умерла, преступник сунул ее в морозильник и держал там, пока не избавился от трупа.

— В таком случае, — сказал Кармайн, пятясь от стола, — я подожду тебя в кабинете, Патси. Я собирался пробыть здесь до конца вскрытия, но, кажется, не смогу.

В коридоре он столкнулся с Марчиано.

— Ты белый как мел, Кармайн. Завтракал сегодня?

— Нет. Кусок в горло не полезет.

— Еще как полезет. — Он принюхался. — А-а, ты еще и выпил.

— По-твоему, «Манишевиц» — выпивка?

— Нет. Даже Сильвестри назвал бы его виноградным соком. Пойдем, составишь мне компанию в «Мальволио».



Французский тост с кленовым сиропом Кармайн так и не доел, но, когда вернулся в кабинет, чувствовал себя гораздо бодрее. Сегодняшний день обещал душевные муки, не идущие ни в какое сравнение с прежними; Кармайна не покидало предчувствие, что мистер Бьюли непременно захочет увидеть останки дочери, несмотря на все уговоры священника или того, кто взвалит на себя эту нелегкую задачу. Труп обезглавлен, некоторые его части показывать просто нельзя, но отец наверняка знает каждую складочку на ладони Маргаретты, каждый шрамик, оставленный занозой. Радости отцовства, которых Кармайн был лишен. Как это странно — быть отцом ребенка, которого толком не знаешь, который живет вдали от тебя.

Теперь, когда Кармайн уже привык мысленно называть убийцу Призраком, извилины мозга заработали иначе. Кармайн обнаружил, что его мысли приняли иной оборот еще в ту ночь, когда он смотрел сквозь пелену снега на холломенскую гавань. Труп Маргаретты Бьюли в праздничном платье на заледеневшем сугробе натолкнул его на совершенно неожиданный вывод.

До него вдруг дошло: не Призрак, а два Призрака.

Насколько же легче провернуть рискованное похищение вдвоем! Быстрота, бесшумность, незаметность. Их двое: на крючке у одного болтается приманка, другой готов сделать подсечку. Без приманки никак не обойтись, она должна быть такой, чтобы шестнадцатилетняя девочка, чистая как первый снег, клюнула на нее мгновенно, как лосось на муху.

Эфир… эфир! Один показывает приманку, другой молниеносно подскакивает сзади и прижимает к лицу девочки тряпку, пропитанную эфиром, — никакого визга, укусов, крика. Несколько секунд — и девочка отключается, наглотавшись эфира во время борьбы. Вдвоем похитители уносят ее, делают инъекцию, запихивают в машину, увозят в тайное убежище. Эфир… Хаг.



Соня Либман приводила в порядок оперблок после приготовления крысиного «мозгового бульона». При виде Кармайна она помрачнела, но, как тут же выяснилось, дело было не в нем.

— О, лейтенант, я уже слышала! Как там бедняга Мори?

— Ничего. И неудивительно — с такой женой.

— Значит, Хаг по-прежнему на подозрении?

— Или кто-то упорно добивается этого, миссис Либман. — Он сделал паузу, потом продолжал, не видя необходимости что-либо утаивать: — У вас в операционной есть эфир?

— Конечно, но не для анестезии — обычный безводный эфир. Он здесь. — Она провела его в предоперационную и указала на ряд флаконов на полке.

— Он обладает анестезирующим действием? — спросил Кармайн и снял флакон с полки, чтобы осмотреть: размером примерно с большую банку консервированных персиков, но с короткой узкой шейкой и металлической пробкой. Не закрытой, а запаянной. «Должно быть, эта штука настолько летучая, что помешать ей испариться не может даже плотно пригнанная крышка», — рассудил Кармайн.

— Я пользуюсь им как анестетиком при децеребрации кошек.

— То есть когда извлекаете мозг?

— А вы способный ученик, лейтенант. Да.

— Как именно вы даете им эфир, мэм?

Вместо ответа она вытащила из угла емкость из прозрачного плексигласа — высотой сантиметров семьдесят, с плотной крышкой с зажимами.

— Это камера от старого хроматографа, — объяснила Соня. — Я кладу на дно толстое полотенце, опрокидываю на него полную банку эфира, сажаю в камеру кота и закрываю крышку. Обычно я проделываю это за пределами операционной, на площадке пожарной лестницы — там вентиляция лучше. Животное умирает очень быстро, и при этом не успевает пораниться о гладкие стенки.

— Какая разница, успевает оно пораниться или нет, если ему все равно предстоит лишиться мозга? — спросил Кармайн.

Его собеседница мгновенно выпрямилась, как кобра, готовая к атаке.

— То есть как это — какая разница? Вы что, идиот? — прошипела она. — В моей операционной ни одно живое существо не терпит боль! По-вашему, у нас тут косметическая лаборатория? Да я знаю ветеринаров, которым следовало бы поучиться у нас, как надо обходиться с пациентами!

— Простите, миссис Либман, я не хотел вас оскорбить. Невежество виновато, — униженно покаялся Кармайн. — Как вы открываете флаконы? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Вероятно, для этого существует специальный инструмент, — смягчилась она, — но у меня его нет, поэтому я пользуюсь старыми кусачками.

Изогнутые резцы кусачек откусывали все, что оказывалось между ними — например мягкую металлическую пробку флакона с эфиром, что и продемонстрировала Соня Либман. Кармайн отшатнулся от запаха, который вырвался из флакона быстрее джинна.

— Вам не нравится? — удивилась Соня. — А я его обожаю.

— Вы знаете, сколько у вас в запасе флаконов с эфиром?

— Приблизительно. Он не относится к учетным и ценным веществам. Когда я замечаю, что флаконов на полке осталось мало, я просто заказываю еще. Эфир нужен мне для децеребрации, но им также обрабатывают стеклянную лабораторную посуду перед проведением опытов, если важно, чтобы на ней не было никаких остаточных следов.

— Но почему эфиром?

— Потому что его у нас много, но некоторые ученые предпочитают хлороформ. — Она нахмурилась и вдруг поняла: — А-а, ясно, к чему вы клоните! Эфир не задерживается в организме, лейтенант, — точно так же, как не оставляет следов на стеклянной посуде. Несколько вдохов и выдохов — и он выводится из легких и крови. Пентоталом или нембуталом для анестезии я не пользуюсь, потому что они задерживаются в тканях мозга на несколько часов. А эфир улетучивается мгновенно: пу-ф-ф — и нету!

— Но почему вы не пользуетесь анестезирующим газом?

Соня Либман заморгала, словно удивляясь его настойчивости.

— Конечно, я могла бы, но зачем? Пациенты-люди способны помочь врачу, у них нет когтей и клыков. А когда речь идет о животных, гораздо удобнее нембутал или эфирная камера.

— Скажите, эфирная камера часто применяется в исследовательских лабораториях?

Попал! Она отвернулась и принялась сортировать хирургические инструменты.

— Не знаю, — наконец произнесла она ледяным, как воздух за окном, голосом. — Я разработала эту методику сама, а остальное меня не интересует.

Почувствовав, что разговор окончен, Кармайн церемонно удалился, оставив миссис Либман с ее возмущением по поводу непроходимой глупости копов.



— Мерседес и Франсину жестоко изувечили несколькими орудиями, и, насколько я могу судить, с того же самого он начал с Маргареттой, — сообщил Патрик обратившимся в слух Кармайну, Сильвестри, Марчиано, Кори и Эйбу. — Затем он перешел к какому-то новому приспособлению, изорвав в клочья ее внутренности — кишечник, мочевой пузырь, почки, даже до печени достал. Многочисленные огромные рваные раны. Маргаретта умерла от болевого шока, прежде чем успела истечь кровью. В крови у нее обнаружилась небольшая концентрация демерола — значит, из Гротона преступнику предстояло везти Маргаретту довольно долго, на эфир он не стал рассчитывать. Кстати, на наволочке не обнаружено следов эфира.

— А должны были? — спросил Марчиано.

— Нет, но я уловил запах в плотной складке наволочки, когда мы впервые осматривали дом Бьюли.

— Крови было много, когда он обезглавил ее? — спросил Эйб.

— Почти совсем не было. К тому времени она была мертва несколько часов. Из-за ее роста преступнику, видимо, пришлось привязать ее широкими лентами за каждую ногу и поперек груди.

— Если она умерла раньше, чем он рассчитывал, зачем он ждал тринадцать дней, прежде чем избавиться от трупа? Что он с ней делал? — спросил Кори.

— Положил в морозильник — достаточно большой, где труп мог лежать, вытянувшись во весь рост.

— Ее опознали? — спросил Кармайн.

Патрик переменился в лице.

— Да, ее отец. Потрясающее самообладание! У нее обнаружился шрамик на левой руке — укус собаки. Едва отец увидел его, так сразу объявил, что это его дочь. Поблагодарил нас и ушел.

В комнате стало тихо. «Каково пришлось бы мне, окажись на ее месте София, — подумал Кармайн. — Остальным, несомненно, было бы еще тяжелее — у каждого дочери растут на глазах. Даже преисподняя слишком хороша для этого зверя».

— Патси, — нарушил молчание Кармайн, — скажи, их могло быть двое?

— Двое? — непонимающе переспросил Патрик. — Убийц?

— Да.

Сильвестри пожевал сигару, поморщился и уронил ее в мусорную корзину.

— Двое? Ты шутишь?

— Нет, Джон, не шучу. Чем дольше я ломаю голову над похищениями, тем больше убеждаюсь, что в одиночку их не совершить. Следовательно, убийц двое.

— Шаг, который стоит тысячи, Кармайн, — откликнулся Сильвестри. — Два Монстра? Как же они нашли друг друга?

— Не знаю, но, возможно, простейшим способом — например по объявлению в «Нэшнл инкуайрер» — непонятному для всех, но ясному для людей с одинаковыми вкусами. Может оказаться, что они знакомы много лет, даже выросли вместе. Или случайно познакомились на вечеринке с коктейлями.

Эйб и Кори переглянулись и закатили глаза — вероятно, представив, что им придется корпеть над подшивками «Нэшнл инкуайрер» за последние два года.

— Этого дерьма нам за всю жизнь не раскидать, Кармайн, — вздохнул Марчиано.

— Знаю, знаю! Но пока не думайте о том, как они познакомились, — сосредоточьтесь на том, что стало с жертвами. Похоже, их чем-то приманили. Таких девушек вряд ли заинтересовали бы заманчивые предложения незнакомцев, они не согласились бы на кинопробы, не поддались на приманки, которые сработали бы с менее благовоспитанными сверстницами. Но представьте себе, как тяжело было бы провернуть такое похищение в одиночку и без приманки!

Увлекшись, Кармайн подался вперед.

— Вообразите Мерседес: она закрывает крышку фортепиано, прощается с сестрой Терезой и выходит из кабинета музыки. И в полной тишине, там, где нет ни души, Мерседес видит нечто настолько притягательное, что просто не может не подойти ближе. Зрелище должно быть трогательным, возможно, душераздирающим — например голодный котенок или брошенный щенок. Но приманка должна находиться в строго определенном месте, поэтому над зверьком уже стоит один сердобольный прохожий. Мерседес теряет бдительность, и тут один из похитителей наносит удар. Один держит приманку, другой хватает добычу. В случае с Франсиной приманка находилась либо возле туалета, либо в нем. Она видит приманку, не может остаться равнодушной, подходит ближе и попадает в ловушку. Но в школе Тревиса многолюдно, пытаться вынести Франсину сразу слишком рискованно, поэтому ее прячут в ящике, в спортивном зале. Насколько проще справиться с этой задачей, если похитителей двое! В среду в спортивном зале пусто, а кабинет химии находится совсем рядом с туалетами. В трех метрах от Маргаретты спит сестра. Приманка не нужна, но допустит ли убийца, чтобы Линда разрушила его скрупулезные планы? Сообщник, который ранее держал приманку, теперь следит за Линдой и примет меры, стоит ей только пошевелиться. Но Линда крепко спит, и вдвоем они легко выносят рослую девушку из дома через окно — один при этом действует внутри дома, другой снаружи.

— Зачем ты усложняешь себе задачу?

— Затем, что она и вправду сложная, Патси. Если одного убийцы недостаточно, значит, их двое.

— Согласен, — вдруг произнес Сильвестри, — но посторонним незачем знать о версии Кармайна.

— И еще одно, Джон. Наряд Маргаретты. Я хотел бы показать его Дездемоне Дюпре.

— Зачем?

— Она искусно вышивает. На платье нет этикеток, в городе подобной одежды никто не видел, вот я и хочу попытаться выяснить, где искать человека, который сшил его. А это значит, надо определить, сколько такое платье может стоить в магазине или сколько запросила бы за такую работу вышивальщица. Например, Дездемона. Она берет заказы, поэтому должна знать.

— Конечно, как только Пол закончит работу с платьем. Но только если ты уверен, что Дездемона никому не проболтается.

— Я доверяю ей.

Глава 18

Понедельник, 24 января 1966 г.



Логичнее всего было искать частные объявления людей, которым требовались партнеры — от деловых до сексуальных. Журнал «Нэшнл инкуайрер» читали по всей стране и продавали у касс во всех супермаркетах вместе с прочей прессой и жвачкой. Побеседовав с тремя психиатрами, специализировавшимися на убийствах, Кармайн объяснил Эйбу и Кори, по каким ключевым словам следует вести поиск, и отправил их читать частные объявления за период с января 1963-го по июнь 1964 года. Возможно, Призрак нашел себе напарника еще до исчезновения первой девушки или после того как стал убивать и понял, что помощник облегчит ему задачу.

Кармайн уже не сомневался, что приманкой служит нечто вызывающее жалость и сострадание, непреодолимо притягательное для отзывчивой и чувствительной девушки. Но где убийцы прятали свои жертвы? Среди полицейских преобладало мнение, что речь идет об импровизированном помещении, и только Патрик разделял убежденность Кармайна в том, что импровизацией здесь и не пахнет. Настолько осмотрительный и разборчивый преступник был просто обязан иметь идеально оборудованную «лабораторию».

После того как труп Маргаретты Бьюли нашли на ферме одного из «хагистов», остальные сотрудники Хага были вынуждены разрешить полиции осмотреть их владения. Сдались даже Сацума, Чандра и Шиллер. Теплица Мориса Финча действительно оказалась именно местом для выращивания грибов; еще один обыск в похоронном бюро Бенджамина Либмана ничего не дал; в «замке» Аддисона Форбса две круглые комнаты в башне, одна над другой, едва вмещали стеллажи с аккуратными стопками научных материалов; в подвале Смита любой поклонник игрушечных железных дорог рыдал бы от счастья; охотничий домик Уолтера Полоновски представлял собой гнездышко влюбленной парочки с множеством фотографий Мэриен в самых разных позах и широкой кроватью. Паола Полоновски воспользовалась случаем и нагрянула в охотничий домик следом за полицией. В итоге Полоновски переселился туда вместе с Мэриен и заметно повеселел. Холостяцкое убежище Хидеки Сацумы находилось на изгибе Кейп-Кода, в Орлеане; этот шедевр архитектуры не содержал ничего предосудительного, кроме залежей порнографии с многочисленными сценами насилия, но не убийства. Кармайн почти не удивился: за время службы в Японии он узнал о пристрастии местных жителей к непристойным снимкам. Доктор Hyp Чандра оказался довольно сволочным типом, как выразилась бы Дездемона; в своем коттедже он прятал компьютер нового поколения, на котором работал, обходясь без помощи талантов из медицинской школы Чабба, составлявших программы для специфических научных целей и этим зарабатывавших себе на жизнь и учебу. Чандра был настолько уверен в том, что получит Нобелевскую премию, что никого не посвящал в подробности своей работы, в особенности сообразительных и амбициозных студентов-медиков из Чабба. Как выяснилось, лес Понсонби — просто лес: без охотничьих домиков, сараев, амбаров, бункеров и землянок. Самым страшным секретом Курта Шиллера оказалась фотография, на которой он был запечатлен в обществе своего отца и Адольфа Гитлера. Папу, доблестного капитана подводной лодки, фюрер пригласил в гости вместе со светловолосым сыном: Гитлер питал склонность к блондинистым детям бравых отцов. Шиллер-старший сгинул вместе со своей подлодкой, взорванной глубинной бомбой в 1944 году. В то время Курту было десять лет.

Итак, по мнению Сильвестри, Марчиано и всех высших полицейских чинов Коннектикута, помещение, где совершались убийства, не было специально приспособлено для этой цели. В противном случае его кто-нибудь бы заметил.

«Нет, оно никак не может быть импровизированным, — убеждал себя Кармайн. — Предположим, я Призрак. Какое помещение мне нужно? Безукоризненно чистое, вот какое. Где все поверхности можно скрупулезно отскоблить, вымыть, полить из шланга. Значит, не бетон, а кафель, не дерево или камень, а металл. Иными словами, операционная. Два Призрака могли бы оборудовать ее своими силами, если бы умели работать руками; справились бы даже с проводкой. Вот провести в помещение воду они бы не сумели, а без воды в нем никак не обойтись. Нужна подача воды под большим напором, хороший сток, отвод к канализации или отстойнику. Еще Призракам нужна ванна — если не для жертвы, то для себя. Ее, вероятно, они держат привязанной к ложу и обтирают губками».

Пока Эйб и Кори изучали разделы частных объявлений в «Нэшнл инкуайрер», Кармайн выяснял, не приходят ли кому-нибудь из «хагистов» непомерно большие счета за электричество или воду. Увы, состоятельные сотрудники Хага получали воду из артезианских скважин, а не из водопроводов, а за электричество никто из них не платил баснословные суммы. Генератор? Возможно, если удастся приглушить шум. В этих бесплодных поисках Кармайн перезнакомился и с водопроводными компаниями, и со скромными частными мастерами со всего Коннектикута. Все найденные им помещения с водой и электричеством использовались строго по назначению. Кармайн понимал, что речь идет в первую очередь о богатых заказчиках, но ему всегда казалось, что Призраки должны быть состоятельными. Осмотры и расспросы ничего не дали. Отсюда можно было сделать три вывода: во-первых, два Призрака выполнили всю работу водопроводчиков и сантехников самостоятельно, во-вторых, могли нанять мастера и вознаградить так щедро, что он до сих пор держит язык за зубами, а заодно и не платит налоги, и в-третьих, Призраки могли снять или купить помещение, уже пригодное для их нужд, — например ветеринарную клинику или приемную частного врача. Кармайн выяснил, сколько хозяев сменилось в ветеринарных клиниках и врачебных приемных в конце 1963 года, но ни одна из них не внушала подозрений. Как всегда, ничего, абсолютно ничего.



Розовое кружевное платье было расшито блестками; каждую пришлось изучать отдельно на предмет отпечатков пальцев, в том числе и вышивальщицы, поэтому прошло шесть дней, прежде чем Кармайн смог показать находку Дездемоне.

Он нажал кнопку домофона, нервничая и чувствуя себя еще глупее, чем в школе, когда девушка его мечты наконец разрешила сопровождать ее на выпускной бал. Во рту пересохло, сердце выскакивало из груди, недоставало только пресловутого букета цветов.

— Дездемона, это Кармайн. Я по делу. Не открывайте дверь, я наберу код.

— Ну как вы? — спросил он, сняв куртку и поставив коробку с платьем на стол.

Судя по всему, его визит и не обрадовал, и не огорчил Дездемону.

— Ничего, только скука смертная, — призналась она и указала на коробку. — Что это?

— Одна вещь, о которой вы никому не расскажете, потому что я поручился за вас комиссару. Я-то знаю, что вы не проговоритесь, а он — нет. Последнюю жертву, Маргаретту Бьюли, нашли одетой в детское нарядное платье. Мы так и не смогли определить, где его купили или заказали, но поскольку вы знаете толк в рукоделии, наверняка сумеете нас просветить.

Она открыла коробку, вынула платье, встряхнула, подержала на вытянутых руках, перевернула и наконец разложила на столе.

— Насколько я понимаю, последнюю девушку не разделали на куски?

— Нет, только обезглавили.

— В газетах писали, что она была рослой. Это платье ей не по размеру.

— Точно, и все-таки его натянули. В плечах оно оказалось настолько узким, что не застегнулось на спине, отсюда мой первый вопрос: почему на нем пуговицы? Сейчас повсюду застежки-молнии.

— Вот поэтому, — сказала Дездемона, трогая пальцем поблескивающую, как драгоценный камень, пуговку. — Молния испортила бы все впечатление. А пуговицы выглядят нарядно.

— Вы когда-нибудь видели подобные платья?

— Только на сцене, в детстве, но в то время одежду выдавали по карточкам, так что костюмы были бедноватыми. А это платье смотрится слишком вычурно.

— Оно сшито вручную?

— Отчасти, но это не такая сложная работа, как может показаться. Да, на нем множество блесток, но их пришивала мастерица, способная управляться с иглой быстрее, чем вы — съесть тарелку тушеного мяса. Она брала по одной блестке, нанизывала каждую на иглу, один раз обвивала нитку вокруг блестки и уводила через кружево к месту следующей — видите?

Кармайн все понял.

— Некоторые блестки отвалились, потому что оказались недостаточно прочными, но все они пришиты одной и той же ниткой — вот, посмотрите.

— А я думал, блестки осыпались, пока с платьем работал Пол.

— Нет, скорее всего неосторожное обращение, а на экспертизе такое вряд ли возможно.

— Значит, вы считаете, что это платье стоит не так уж дорого?

— Для тех, кто готов заплатить больше сотни долларов за тряпку, которую ребенок наденет только один или два раза, — да. Это прибыльное дело, Кармайн. Каждый, кто шьет и продает такие наряды, знает, как редко их надевают, поэтому и экономит на всем, на чем только может. Подкладка синтетическая, а не шелковая, нижняя юбка — дешевая, но туго накрахмаленная сетка.

— А кружево?

— Французское, но среднего качества. Машинное.

— В таком случае где можно встретить подобные детские наряды — в «Саксе» и «Блумингдейле» в Нью-Йорке? Или, может быть, в коннектикутском «Александере»?

— В каком-нибудь дорогом магазине или универмаге. Я назвала бы это платье шикарным, но безвкусным.

— Как цирковой костюм, — машинально продолжил Кармайн.

— Что, простите?

— Так, к слову пришлось, — он вздохнул. — Вы меня простили?

Ее взгляд оттаял, даже глаза заблестели.

— Да, хоть вы и неисправимы. Но дефицит Кармайна Дельмонико хуже, чем его избыток.

— Значит, в «Мальволио»?

— Да-да, с удовольствием!

— А теперь еще один вопрос, — сказал он за кофе. — Уже поздно, можно поговорить и здесь. О навыках ручной работы.

— Кто в Хаге умеет работать не только головой, но и руками и кто нет?

— Именно.

— Начать с профессора?

— Кстати, как он?