– Я уверен, что ты прав, – ответил Сулла, – и именно поэтому мы не снимем осаду с этих городов. Почему они должны выйти сухими из воды? Помпей Страбон не позволил Аскулу этого. Нет, Поросенок, Эзерния и Нола останутся в том положении, в котором они сейчас находятся. И если потребуется – вечно.

– Я слышал Скатон мертв, а Пелигин сдался…

– Все правильно, – ухмыльнулся Сулла, – кроме того, что ты неверно это изложил. Помпей Страбон взял в плен Пелигина. Скатон пал от его меча раньше, чем разделил ту же участь.

– Итак, это действительно конец! – воскликнул Метелл Пий.

– Нет, пока Эзерния и Нола не покорились. Известия о резне римлян, латинян и италиков в провинции Азия Сулла получил в Капуе, городе, который он сделал своей базой. К тому же, он освободил Катула Цезаря, чтобы тот мог вернуться в Рим для заслуженного отдыха, но оставил себе его секретаря – высокоодаренного Марка Туллия Цицерона, находя его услуги настолько ценными, что в Катуле Цезаре не было необходимости.

Цицерон считал Суллу таким же чудовищем, как и Помпея, хотя и по иным причинам, и крайне сожалел об отсутствии Катула Цезаря.

– Луций Корнелий, – спросил он Суллу, – смогу ли я получить увольнение в конце года, хотя к тому времени срок моей службы составит неполных два года? Однако если подытожить все мое участие в кампании, эту цифру надо увеличить в десять раз.

– Я подумаю, – отвечал Сулла, который ценил Цицерона как личность намного выше, чем в свое время Помпей. – В настоящий момент я не могу обойтись без тебя. Никто другой не знает так много об этих краях, как ты, тем более что сейчас Квинт Лутаций отправился в Рим отдыхать.

«Впрочем, можно ли вообще говорить об отдыхе, – думал Сулла, мчась в Рим в повозке, запряженной четырьмя мулами. – Как только нам удается потушить один пожар, так тут же вспыхивает другой. И это делает войну против Италии подобной двум тлеющим хворостинам.»

Все старшие сенаторы сошлись в окрестностях Рима для сенатских слушаний о провинции Азия, присутствовал даже Помпей Страбон. Примерно сто пятьдесят человек собрались в храме Беллоны, снаружи священной границы Рима, в лагере Марция.

– Итак, мы знаем, что Маний Аквилий мертв. Вероятно, это означает, что оба его уполномоченных также мертвы, – говорил Сулла в сенате доверительным тоном. – Тем не менее, видимо, Гай Кассий бежал, хотя мы ничего не слышали о нем. Чего я не могу понять – так это того, почему мы не имеем ни малейших известий от Квинта Оппия из Киликии. Наверное, она тоже потеряна. Плохо дело, когда Рим вынужден полагаться на изгнанников в известиях, подобных этим.

– Из этого следует, что Митридат наносит молниеносные удары, – сказал Катул Цезарь, хмуря брови.

– Другими словами, – вступил в разговор Марий, – ему посчастливилось проскочить между двумя нашими официальными уполномоченными.

Сказанное не вызвало возражений, и все задумались. Преданность общему делу объединяла членов сената, но они не могли быть едины, когда среди них появлялся кто-то не равный им по положению. И все знали, что таковыми являлись Гай Кассий и трое уполномоченных.

– Тогда Квинт Оппий по меньшей мере должен был установить с нами связь, – вновь заговорил Сулла, выразив общее мнение. – Он человек чести и не мог оставить Рим в неизвестности дольше чем следовало. Я думаю, мы должны смириться с мыслью, что Киликия тоже потеряна.

– Нам нужно каким-то образом связаться с Публием Рутилием и запросить побольше сведений, – сказал Марий.

– Мне кажется, что если кто-то из наших людей уцелел, то они начнут прибывать в Рим в конце августа, – отозвался Сулла. – Тогда мы и будем знать больше.

– Я расцениваю письмо Публия Рутилия как свидетельство того, что никто не уцелел, – произнес Сульпиций со скамьи трибунов. Он со стоном сжал кулаки. – Митридат совершенно не проводит различия между италиками и римлянами!

– Митридат – варвар, – сказал Катул Цезарь.

Это замечание пришлось как нельзя кстати для Сульпиция, который, казалось, окаменел от потрясения еще два дня назад, когда принцепс сената Флакк читал письмо Рутилия Руфа.

– Он не проводит различия! – вспылив, выкрикнул Сульпиций. – Почему он должен различать, это не его дело?! Какая нелепость! Италики в провинции Азия заплатили ту же цену, что римляне и латиняне. Они тоже мертвы. Их дети, женщины и рабы. Он не проводит различия!

– Успокойся, Сульпиций, – воскликнул Помпей Страбон, который, по-видимому, хотел приступить к делу, – ты вступаешь в накатанную колею.

– Я должен был бы издать приказ, – миролюбиво произнес Сулла. – Мы здесь, в Беллоне, не для того, чтобы изучать причины или различия, а для того, чтобы решить, что делать.

– Война, – мгновенно отозвался Помпей Страбон.

– Это мнение всех или только некоторых? – уточнил Сулла.

Сенат единодушно высказался за войну.

– Мы имеем достаточно легионов в стране, – заговорил Метелл Пий, – и они хорошо оснащены. По меньшей мере в этом отношении мы готовы лучше, чем обычно. Мы можем завтра же погрузить на корабли и отправить на восток двадцать легионов.

– Это неправда, и вы это знаете, – спокойно заметил Сулла. – Я сомневаюсь, что мы сможем отправить хоть один легион, что уж говорить о двадцати.

Сенат хранил молчание.

– Отцы-основатели, где же найти деньги? С окончанием войны против Италии у нас нет иного выбора, кроме как распустить наши легионы. Мы не можем им больше платить! Пока Рим подвергался опасности внутри Италии, каждый человек римского или латинского происхождения был обязан принимать участие в войне. Мы можем объявить, что то же самое будет иметь место и в войне с чужеземцами, особенно сейчас, когда провинция Азия уже проглочена агрессором и восемьдесят тысяч наших людей мертвы. Но совершенно ясно, что на данный момент родина не подвергается прямой опасности. И наши войска устали. Им заплачено за последнюю кампанию, но на это ушли наши последние деньги. Следовательно, они должны быть демобилизованы и распущены по домам. Ведь у нас нет никаких перспектив заплатить им за другую кампанию!

Слова Суллы растворились в тишине, усугубив ее.

– Давайте пока отложим рассмотрение вопроса о деньгах, – промолвил Катул Цезарь. – Намного более важным является тот факт, что мы должны остановить Митридата!

– Квинт Лутаций, ты нас не слушал! – вскричал Сулла. – У нас нет денег на кампанию!

– Я уверен, Луций Корнелий Сулла, – Катул Цезарь принял надменный вид, – издаст приказ выступить против Митридата. И только после этого мы сможем уделить внимание денежному вопросу.

– А я уверен, что Луций Корнелий Сулла не издаст такого приказа! – зарычал Гай Марий. – Позволим Сулле остаться в Риме, чтобы он занялся поисками денег. Деньги! Как будто сейчас время думать о деньгах, когда Рим стоит перед угрозой уничтожения. Деньги найдутся – они всегда есть. И царь Митридат имеет их в огромном количестве, так что он и заплатит в конце концов. Отцы-основатели, мы не можем поручить командование в этой кампании человеку, который беспокоится о деньгах! Вы должны поручить его мне!

– Ты слишком стар для этого, Гай Марий, – спокойно заметил Сулла.

– Я не слишком стар, чтобы понять, что сейчас не время говорить о деньгах! – огрызнулся Марий. – Понт во всем подобен германской угрозе, а кто разгромил германцев? Гай Марий! Почтенные члены августейшего собрания, вы должны поручить командование в этой войне именно мне! Я единственный человек, который может ее выиграть.

Наверху, со своего места, поднялся глава сената Флакк, человек мягкий и отнюдь не знаменитый своим мужеством.

– Если бы ты был молод и здоров, Гай Марий, у тебя не было бы более горячего сторонника, чем я. Но Луций Корнелий прав – ты слишком стар. Ты перенес два удара. Мы не имеем права поручать командование в этой войне человеку, который может свалиться с ног вновь, именно тогда, когда в нем будет наибольшая необходимость. Нам не известны причины болезни, Гай Марий, но мы знаем, что если человек перенес хотя бы один удар, с ним обязательно случится повторный. У тебя это было, и у тебя это будет вновь! Нет, отцы сената, как ваш глава я заявляю, что мы не можем даже рассматривать кандидатуру Гая Мария. Мое второе замечание состоит в том, что командование должно быть поручено нашему старшему консулу Луцию Корнелию.

– Фортуне угоден именно я, – упрямо возразил Марий.

– Гай Марий, отнесись к предложению принцепса сената с должным пониманием, – спокойно сказал Сулла. – Ни у кого из нас, в том числе и у меня, нет таких талантов. Но факты есть факты. Сенат не может рисковать, вверяя командование семидесятилетнему старцу, перенесшему два удара.

Марий сел с перекошенным ртом, обхватив руками колени; по его виду было ясно, что он не согласен с мнением сената.

– Луций Корнелий, ты примешь командование? – спросил Квинт Лутаций Катул Цезарь.

– Только если собрание вручит мне его подавляющим большинством голосов, Квинт Лутаций. Не иначе.

– Тогда давайте разделимся, – предложил глава сената Флакк.

Только три члена сената были против, когда сенаторы всей толпой перешли с их импровизированных мест: Гай Марий, Луций Корнелий Цинна и Публий Сульпиций Руф, трибун плебса.

– Я не верю этому, – пробормотал цензор Красс, обращаясь к своему соседу Луцию Цезарю. – Сульпиций?

– Он ведет себя очень своеобразно с того самого момента, как пришло известие о резне, – ответил Луций Цезарь. – Что говорить – ведь ты видел, как он взвился, когда услышал, что Митридат не делает различия между римлянами и италиками. Я представляю себе, как он сейчас сожалеет, что сам был одним из тех, кто никогда не хотел предоставлять избирательные права италикам.

– Почему же это побудило его поддержать Гая Мария?

– Не знаю, Публий Лициний, – пожал плечами Луций Цезарь. – Я действительно не знаю этого.

Сульпиций оказался вместе с Марием и Цинной, потому что они выступили против сената – и только поэтому. Когда Сульпиций узнал о том, что произошло в Смирне, он испытал глубокое потрясение и уже не мог жить без чувства боли, вины, а также агонизирующего смятения разума, в которое его вверг только один небольшой факт – иноземный царь не делает различий между людьми Рима и Италии. А если он смешивает в одну кучу италиков и римлян, значит и в глазах остального мира между ними нет различий.

Когда разразилась война против Италии, Сульпиций как страстный патриот и консерватор, отдался римскому делу всем своим сердцем. Он был квестором в год смерти Друза и всего себя посвятил резко возросшим обязанностям. Именно благодаря его усилиям множество италиков погибли. Именно с его ведома жители Аскула пострадали намного ужаснее, чем того заслуживали. Тысячи италийских мальчиков, которые прошли во время триумфа Помпея Страбона по улицам Рима, были изгнаны из города без еды, одежды и денег, чтобы выжить или умереть в зависимости от силы воли, которая таилась в их незрелых телах. Но кого в Риме взволновало это ужасное наказание, которому подверглись люди, фактически бывшие сородичами? И чем Рим на самом деле отличался от понтийского царя? Его позиция, по крайней мере, была недвусмысленной! Он хотя бы не прикрывался праведностью и превосходством. Впрочем, как и Помпей Страбон. Именно сенат увиливал от прямого ответа.

О, что было правильным и кто был прав? Если бы хоть один взрослый италик или ребенок сумел избежать резни и вернуться в Рим, то как смог бы он, Публий Сульпиций Руф, взглянуть в глаза этим беднягам? Чем он действительно отличается от Митридата – разве он не убивал италиков тысячами? Разве он не был легатом при Помпее Страбоне и не позволял все эти зверства?

Но несмотря на душевную боль и смятение, Сульпиций продолжал мыслить ясно и логически.

Рим не пристыдить, сенат тоже. Не пристыдить также и его собственное сословие, включая его самого. В сенате, как и в нем самом, сформировалось сознание римской исключительности. Сенат убил его друга Марка Ливия Друза. Сенат прекратил выдачу римского гражданства после войны с Ганнибалом. Сенат оправдывал разрушение Фрегелл. Сенат, сенат, сенат… Люди его собственного класса, включая его самого.

Итак, теперь им придется за все заплатить. И ему тоже. Настало время, решил Сульпиций, когда римский сенат должен прекратить свое существование. Нет больше древних правящих фамилий, нет больше богатств и власти, сконцентрированных в руках немногих, чудовищно несправедливых, которые могли бы совершить преступление в самый последний момент. «Мы не правы, – думал он, – и теперь мы должны расплачиваться. Сенат уйдет. Рим должен быть передан тем людям, которые являются нашими заложниками, несмотря на все наши уверения, что они – суверенные. Суверенные? Нет, пока существует сенат, суверенитет существует для всех только на словах, не считая присутствующих в этом зале, разумеется. Представители второго, третьего и четвертого сословий составляют основную часть римлян, имея все еще минимум власти. Подлинное богатство и власть представителей первого сословия неотделимы от богатства и власти сената. А потому они также должны уйти.»

Стоя рядом с Марием и Цинной (Почему Цинна оказался в оппозиции? Что связывало его с Гаем Марием кроме случайности?), Сульпиций взглянул на плотную толпу сенаторов, противостоящих ему. Там находились его лучшие друзья: Гай Аврелий Котта (назначенный сенатором в двадцать восемь лет, поскольку цензоры приняли близко к сердцу слова Суллы и пытались заполнить это великолепное собрание, сенат соответствующими людьми) и младший консул Квинт Помпей Руф, покорно примкнувшие к остальным – неужели они не сознавали своей вины? Почему они смотрят на него так, будто бы виноват он один? Да, он виновен! И сознает это! Но не в том, в чем думают они.

«И если они не понимают этого, – продолжал думать Сульпиций, – тогда я буду ждать своего часа, пока эта новая война – ох, почему же мы всегда воюем? – только еще разгорается. Люди подобные Квинту Лутацию и Луцию Корнелию Сулле будут принимать участие в ней, а потому не смогут противостоять мне в Риме. Я подожду и дождусь своего часа, и тогда прикончу сенат, а с ним и первое сословие.»

– Луций Корнелий Сулла, – объявил принцепс сената Флакк, – прими командование в войне против Митридата во имя сената и народа Рима.



– Только где мы найдем деньги? – спрашивал Сулла во время обеда в своем новом доме.

Вместе с ним находились братья Цезари, верховный жрец Луций Корнелий Мерула, цензор Публий Лициний Красс, банкир и торговец Гай Оппий, верховный понтифик Квинт Муций Сцевола и Марк Антоний Оратор, только что вернувшийся в сенат после продолжительной болезни. Список гостей Суллы был составлен таким образом, чтобы можно было ответить на его вопрос, если на него вообще можно было ответить.

– А есть ли что-нибудь в казне? – спросил Антоний Оратор, сам не веря в это. – Я подразумеваю, что все мы знаем, как городские квесторы и трибуны ведут себя в отношении казны, – они всегда настаивают, что она пуста, в то время как там полна чаша.

– Поверь, Марк Антоний, там действительно ничего нет, – твердо отвечал Сулла. – Я сам был в казне несколько раз и очень озабочен, как бы кто-нибудь не узнал, что я туда ходил.

– А как насчет храма Опса? – поинтересовался Катул Цезарь.

– Тоже пусто.

– Хорошо, – произнес верховный понтифик Сцевола, – но есть же золотые запасы римских царей, как раз на случай крайней необходимости.

– Какие запасы? – воскликнул хор из нескольких голосов, включая Суллу.

– Я сам не знал о них, пока не стал верховным понтификом, клянусь честью, – отвечал Сцевола. – Они находятся в подвале храма Юпитера Величайшего и Превосходного и составляют примерно двести талантов.

– Великолепно, – иронично заметил Сулла, – нет сомнений в том, что когда Сервий Туллий был царем Рима, этого бы хватило, чтобы начать войну, которая бы прекратила все войны. Но в наше время этого достаточно только для того, чтобы послать четыре легиона на шесть месяцев боевых действий. Я уже спешу сделать это!

– Это только начало, – спокойно заметил Тит Помпоний.

– Почему вы, банкиры, не можете ссудить государству пару тысяч талантов, – поинтересовался цензор Красс, который страстно любил деньги, но никогда не имел их в достаточном количестве – у него были только оловянные концессии в Испании, а потому он был слишком занят наведением порядка в этой стране.

– Мы не имеем столько денег, чтобы их ссудить, – терпеливо разъяснил Оппий.

– Кроме того, большинство из нас использовали банкирские дома в провинции Азия для хранения избыточных запасов, а это означает – и я не сомневаюсь, – что именно Митридат является собственником наших запасов, – вздохнул Тит Помпоний.

– У вас должны быть деньги здесь! – фыркнул цензор Красс.

– Они есть, но их недостаточно для того, чтобы дать в долг государству, – утверждал Оппий.

– Фактически или фиктивно?

– Фактически, Публий Лициний, и это правда.

– Разве кто-либо из присутствующих здесь не согласен с тем, что нынешний кризис более значителен, чем даже италийский? – поинтересовался Луций Корнелий Мерула, жрец храма Юпитера.

– Да, да, – энергично ухватился за эту идею Сулла, – спросите кого угодно, верховный жрец, и я уверяю вас, что если Митридат не будет остановлен, он станет царем Рима!

– Тогда, поскольку мы никогда не получим разрешения от народа распродать со скидкой общественные земли, существует единственный способ в короткое время получить деньги – это введение новых налогов, – предложил Мерула.

– Что?

– Или мы можем продать все государственное имущество поблизости от римского форума. Для этого нам не потребуется разрешения народа.

Наступило гнетущее молчание.

– Мы не смогли бы продать государственное имущество в такие скверные времена, – печально заметил Тит Помпоний, – таковы законы рынка.

– Я даже не уверен в том, что земля вокруг форума является государственной собственностью, за исключением, разумеется, жреческих зданий, – заговорил Сулла, – но мы не сможем продать их.

– Я согласен с тем, что продавать их было бы неправомерно, – поспешно заговорил Мерула, проживавший в одном из государственных зданий, – тем более что имеется и другая собственность. Склоны Капитолия внутри Фонтинальских ворот, а также напротив Велабрума. Лучшие участки для больших домов. Имеется также большая полоса земли, которая включает Большой рынок и Мацеллум Куппеденис.

– Я отказываюсь поддержать подобную продажу, – энергично отпарировал Сулла, – рыночный район – пожалуй. Там только рынки и игровая площадка школы ликторов. Что-нибудь можно продать и на Капитолии – места напротив Велабрума западнее Капитолийского холма и, начиная с Фонтинальских ворот, ниже вплоть до Лаутум.

Но – ничего на самом форуме и ничего на Капитолии напротив форума.

– Я бы купил рынки, – заметил Гай Оппий.

– Только в том случае, если кто-нибудь не предложит больше, – оживился Помпоний, чьи мысли вращались в том же направлении. – Чтобы все было по-честному и чтобы получить максимальную цену, все должно быть выставлено на аукционы.

– Возможно, что мы попытаемся сохранить основную часть района рынков и продадим только рынок Куппедениса, – сказал Сулла, ему была ненавистна сама возможность выставлять на аукционы такое великолепное имущество.

– Я думаю ты прав, Луций Сулла, – отозвался Катул Цезарь.

– Я согласен с этим, – подтвердил и Луций Цезарь.

– Если мы продадим Куппеденис, я полагаю, это будет означать рост арендной платы для торговцев цветами и пряностями, – заявил Антоний Оратор, – они не поблагодарят нас за это!

Но Сулла думал о другом:

– Как насчет того, что мы позаимствуем деньги? – спросил он.

– Где? – подозрительно поинтересовался Мерула.

– В римских храмах. А потом вернем их обратно из военной добычи. Юнона Луцина, Венера Либитина, Ювентас, Церера, Юнона Монета, Великая Богиня, Кастор и Поллукс, оба Юпитера Статора, Диана, Геркулес Музарум, Геркулес Оливарий – все эти храмы так богаты.

– Нет! – вскричали Сцевола и Мерула одновременно. Быстрый взгляд, которым Сулла скользнул по лицам, подсказал ему, что он ни у кого не получит поддержки.

– Хорошо, тогда если вы не позволяете римским храмам заплатить за мою кампанию, будете ли вы возражать против того, если это сделают греческие?

– Неправедность есть неправедность, Луций Сулла, – нахмурился Сцевола. – Боги являются богами и в Греции и в Риме.

– Да, но греческие боги – это не римские боги, разве не так?

– Храмы неприкосновенны, – упрямо заявил Мерула. И тут Сулла резко преобразился, это было первый раз за все время, что они его знали, и это ужаснуло их.

– Послушайте, – оскалился он, – вы не сможете заботиться обо всем сразу, это относится к богам тоже. Я соглашусь с вами в том, что касается римских богов, но здесь нет ни одного человека, который не понимал бы, как дорого стоит содержание легионов в период боевых действий! Если мы сможем наскрести двести талантов золотом, я получу шесть легионов. Это слишком ничтожные силы, чтобы противопоставить их четверти миллиона понтийских солдат – а я напомню вам, что понтийский солдат – это не голый германский варвар! Я видел войска Митридата – они вооружены и обучены почти как римские легионеры. Не так же хорошо, согласен, но намного лучше, чем голые германские варвары, хотя бы потому, что они защищены доспехами и приучены к дисциплине. Как и Гай Марий, я намереваюсь сохранить своих людей живыми, и, значит, мне нужны деньги для фуража и для приобретения всего снаряжения. Денег у нас нет, и вы не позволяете римским богам дать их мне взаймы. Поэтому я предупреждаю вас – и отвечаю за каждое свое слово, – когда я достигну Греции, я возьму те деньги, которые мне необходимы, из Олимпии, Додоны, Дельф и там, где я найду их. Все это означает, верховный жрец, что вам бы лучше поработать хорошенько с нашими римскими богами, и я надеюсь, что в наши дни они имеют больше тряпья, чем их греческие коллеги!

Никто не проронил ни слова.

Сулла принял свой обычный вид:

– Хорошо! – воскликнул он дружелюбно. – Теперь, если мы на этом закончим, у меня для вас есть более приятные новости.

– Слушаем тебя, Луций Сулла, – выдохнул Катул Цезарь.

– Я возьму с собой собственные четыре легиона, плюс два из легионов, обученных Гаем Марием, которые недавно использовал Луций Цинна. Марсы обессилены, и Цинне больше не нужны войска. Гней Помпей Страбон может делать все, что ему заблагорассудится, а поскольку он воздерживается от выплаты жалованья, я не собираюсь тратить время на дебаты с ним. Итак, еще десять легионов, которые надо демобилизовать и которым надо заплатить. Деньгами у нас определенно не получится, – продолжал Сулла, – поэтому я намерен издать закон, по которому с этими солдатами расплатятся землями в Италии, чье население мы фактически истребили. Помпеи, Фезула, Гадрия, Телезия, Грумент, Бовиан. Шесть пустых городов, окруженных прекрасными земельными наделами, – и они будут принадлежать тем десяти легионам, что я должен демобилизовать.

– Но это общественные земли! – вскричал Луций Цезарь.

– Нет, пока еще нет. И они не станут общественными землями, – заявил Сулла, – а отойдут солдатам. Хотя… может быть, вы измените свое набожное и благочестивое мнение по поводу римских храмов? – и он сладко улыбнулся.

– Мы не изменим, – отвечал верховный понтифик Сцевола.

– Тогда, как только мой закон будет опубликован, вам следует склонить сенат и народ Рима на мою сторону.

– Мы поддержим тебя, – заявил Антоний Оратор.

– А что касается общественных земель, – продолжал Сулла, – то не начинайте говорить об этом пока я не вернусь. Когда я приду назад со своими легионами, мне хотелось бы иметь запасные районы в Италии, где бы я мог разместить их.

В результате римские финансы не удалось растянуть на шесть легионов. Армия Суллы была определена в пять легионов и две тысячи всадников, и ни человеком больше. Когда все золото было сложено вместе, оно потянуло на девять тысяч фунтов – не хватило даже до двухсот талантов. Сущая безделица, но это все, что мог дать обанкротившийся Рим. Положение Сулы не позволяло ему снарядить даже одну-единственную боевую галеру, поскольку всех денег хватало только на то, чтобы оплатить наем транспорта для переправки его людей в Грецию – а именно это место назначения он обдуманно предпочитал Западной Македонии, – все дело было в том, что именно в Греции находились богатейшие храмы.

Наконец в конце сентября Сулла смог покинуть Рим и присоединиться к своим легионам в Капуе. Переговорив со своим доверенным военным трибуном Луцием Лицинием Лукуллом, он поинтересовался: не хотел бы тот выставить свою кандидатуру на выборах в квесторы, если он, Сулла, попросит именно его об этой услуге. Восхищенный этим, Лукулл выразил свое согласие, после чего Сулла послал его как своего представителя в Капую до тех пор пока не прибудет сам. Завязнув в аукционах государственного имущества и организации своих шести солдатских колоний, на протяжении всего сентября Сулла думал, что он уже никогда не сможет выбраться из Рима. То, что он делал, требовало железной воли и твердого руководства его коллег-сенаторов, большинство которых было очаровано им; хотя прежде они не уделяли ему внимания как потенциальному вождю.

– Его затмевали Марий и Скавр, – заметил по этому поводу Антоний Оратор.

– Нет, у него просто не было достойной репутации, – отозвался Луций Цезарь.

– А кто в этом был виноват? – насмешливо улыбнулся Катул Цезарь.

– В основном, видимо, Гай Марий, я полагаю, – отвечал его брат.

– Он наверняка знает, чего хочет, – сказал Антоний Оратор.

– И он это делает, – поежился Сцевола. – Я не хотел бы оказаться с ним по разные стороны!

Именно об этом думал и молодой Цезарь, пока лежал в своем убежище, наблюдая и слушая разговор своей матери с Суллой.

– Завтра я уезжаю, Аврелия, но я не мог уехать не повидав тебя, – говорил тот.

– Я не простила бы, если бы ты уехал не попрощавшись.

– А где Гай Юлий, его нет?

– Он далеко, вместе с Луцием Цинной, среди марсов.

– А, подбирают куски, – кивнул Сулла.

– Ты замечательно выглядишь, Луций Корнелий, несмотря на все свои трудности. Полагаю, что это женитьба подействовала на тебя так хорошо.

– Или женитьба, или то, что я стал слишком любить свою жену.

– Ерунда! Ты никогда не изменишься.

– Как воспринял Гай Марий свое поражение?

– Не без ворчания в кругу семьи, разумеется. – Аврелия поджала губы. – Он не очень-то тебя жалует.

– Я этого и не ожидал. Но он наверняка должен признать, что я не гоняюсь за тем, чтобы мои приказы воспринимались с рабски высунутыми языками или бешеной похвалой.

– Ты и не нуждаешься в этом, – заметила Аврелия, – и это как раз то, почему Гай так расстроен. По-видимому, он уже не рассматривается в Риме как альтернативный военный вождь. Хотя ты выиграл Травяной венок, Гай всегда был единственным. Его враги в сенате были очень могущественны и все время ему мешали, но Гай знал, что он был единственным. Он также знал, что в конце концов они вынуждены будут обратиться к нему. А теперь он стар и болен и, к тому же, есть ты. Он боится, что ты лишишь его поддержки среди представителей высшего сословия.

– Аврелия, он человек конченый! Не в том смысле, что он лишен славы или чести, но его время кончилось. Почему же он не видит этого?

– Я полагаю, что будь он моложе и находись в более ясном рассудке, он бы понял это. Вся беда в том, что перенесенные им удары повлияли на его мозг – по крайней мере так думает Юлия.

– Она все всегда знает более точно и намного раньше, чем остальные, – заметил Сулла и собрался уходить. – Как твоя семья?

– Замечательно.

– А сын?

– Неукротим. Неутомим. Необуздан. Я пытаюсь придерживать его, но это чрезвычайно трудно.

«Но меня не надо придерживать, мама! – подумал молодой Цезарь, выбираясь из своего гнезда, как только Сулла и Аврелия удалились. – Почему ты всегда думаешь обо мне как о пушинке одуванчика, летящей на ветру?»

Глава 2

Думая, что Сулла не будет тратить время, пересекая со своими войсками Адриатику навстречу неблагоприятным зимним ветрам, Публий Сульпиций нанес свой первый удар во второй половине октября. О приготовлениях он не заботился: для того, кто не любит демагогию, невыносимо культивировать искусство демагогии. Тем не менее он проявил предусмотрительность, поговорив с Гаем Марием и попросив его поддержки. Гай Марий не любил сенат, и Сульпиций не разочаровался в оказанном ему приеме. Выслушав то, что он предложил сделать, Марий кивнул.

– Ты можешь быть уверен в моей полной поддержке, Публий Сульпиций, – сказал великий человек. Несколько мгновений он молчал, а затем добавил как бы в раздумье – Тем не менее я попрошу тебя об одной услуге – ты издашь закон, согласно которому мне будет поручено командование в войне против Митридата.

Требование казалось слишком небольшой ценой, и Сульпиций улыбнулся.

– Я согласен, Гай Марий. Ты получишь это командование.

Сульпиций созвал народное собрание и предложил два законопроекта: один призывал к изгнанию из сената каждого его члена, который имел долги на сумму, большую, чем восемь тысяч сестерциев; другой требовал возвращения всех тех людей, которые были изгнаны комиссией Вария еще в те дни, когда сам Варий преследовал их, подозревая в том, что они стояли за предоставление гражданства для италиков.

Сладкоголосый и медоточивый, Сульпиций выбрал верный тон.

– Кто они, думающие о себе, что созданы сидеть в сенате и принимать решения, когда едва ли не каждый из них является нищим и безнадежным должником? – вскричал он. – Каждому из нас, кто задолжал, нет веры, потому что мы не прикрыты сенаторской исключительностью и не можем облегчить свой долг пониманием кредиторов, которые, не думая о политике, толкают нас слишком далеко! Для них, все еще заседающих в Гостилиевой курии, долги – это такая пустяковая, несерьезная вещь, на которую можно не обращать внимания до лучших времен! Я знаю, потому что сам сенатор, я слышал, как они говорили друг с другом об этом, и видел те поблажки, которые делались там и здесь для кредиторов! Я даже знаю кого, среди присутствующих в сенате, ссуживают деньгами! Ну теперь это пора прекратить! Те, кто не имеет собственных денег, не имеют право заседать в сенате! Человек не должен иметь права называть себя членом этого надменного и исключительного места, если он действительно не является лучшим в Риме!

Шокированный сенат немедленно встал, больше всего пораженный тем обстоятельством, что именно Сульпиций выступил в роли демагога. Сульпиций! Самый консервативный и уважаемый из людей! Это именно он наложил вето на призыв вернуть изгнанников Вария еще в конце прошлого года. А теперь он же и здесь же взывает к ним! Что случилось?

Два дня спустя Сульпиций вновь собрал народное собрание и обнародовал третий закон. Все новые граждане и многие тысячи свободных граждан Рима должны были быть равномерно распределены по всем тридцати пяти трибам. Две новые трибы, созданные Пизоном Фругием, должны быть распущены.

– Тридцать пять – это наилучшее число триб, и не нужно ничего больше! – выкрикнул Сульпиций. – Это неправильно, что некоторые трибы, которые содержат не больше трех или четырех тысяч граждан, все еще имеют те же избирательные права в трибальное собрание, как Эсквилин и Субура, в которых проживает более ста тысяч жителей! В римском правительстве все задумано так, чтобы защищать всемогущий сенат и первый класс! Разве сенаторы или патриции принадлежат к Эсквилину или Субуре! Разумеется, нет! Они принадлежат к Фабии, к Корнелии, к Ромилии, говорю я! Но давайте разделим их трибы с людьми из Приферна, Бука, Вибиния, а также со свободными людьми из Эсквилина и Субуры!

Это предложение, встреченное истерическими возгласами, получило полное одобрение всех сословий, кроме высшего и низшего; высшее сословие боялось утратить власть, а низшее догадывалось, что его положение ни в малейшей степени не изменится.

– Я не понимаю, – с трудом выдохнул Антоний Оратор, обращаясь к Титу Помпонию, когда они стояли рядом, окруженные вопящей толпой сторонников Сульпиция. – Он благородный человек! У него не было времени собрать так много сторонников! Он не Сатурнин! Я не понимаю!

– Зато я понимаю, – кисло отозвался Тит Помпоний, – он набросился на сенат из-за долгов. Причина того, из-за чего беснуется здесь эта толпа, очень проста. Они надеются, что если примут любой из законов Сульпиция, которые он предложил, то в награду за это он издаст закон об аннулировании долгов.

– Но он не может поступить так, если сейчас занят вытряхиванием из сената людей, имеющих долг в восемь тысяч сестерциев! Восемь тысяч – такая ничтожная сумма! Вряд ли найдется во всем городе человек, у которого не было бы такого долга!

– А сам-то ты не беспокоишься, Марк Антоний? – вкрадчиво поинтересовался Тит Помпоний.

– Да нет, конечно, нет! Но этого же нельзя сказать о большинстве из нас – даже о таких людях, как Квинт Анкарий, Публий Корнелий Лентул, Гай Бебий, Гай Аттилий Серран – лучших людях на свете! Ну кто не занимался поисками денег прошедшие два года? Взгляни на Порциев Катонов со всей этой Луканией – ни сестерция дохода благодаря войне. Впрочем, как и у Луцилиев – владельцев южных земель. – Марк Антоний сделал паузу, затем спросил: – Почему это он должен издать закон об аннулировании долгов, когда сам вытряхивает людей из сената за долги?

– Он не собирается аннулировать долги, – успокоительно заметил Помпоний, – второй и третий классы только надеются, что он это сделает, вот и все.

– Но он обещал им что-нибудь?

– Он не должен был этого делать. Надежда – это единственное солнце в их небе, Марк Антоний. Они видят человека, который ненавидит сенат и первый класс так же, как Сатурнин. Поэтому они надеются на другого Сатурнина. Но Сульпиций совсем не таков.

– Почему? – возопил Антоний Оратор.

– Я совершенно не представляю, какая блажь засела в его голове. Давай выберемся из этой толпы прежде, чем она набросится на нас и разорвет на куски.

На ступеньках сената они встретили младшего консула в сопровождении его очень возбужденного сына, который только что вернулся с военной службы в Лукании и все еще пребывал в воинственном настроении.

– Этот Сатурнин начинает все сначала! – громко кричал юный Помпей Руф. – Но на этот раз мы будем готовы сразиться с ним и не позволим ему получить контроль над толпой так, как он это пытается сделать! Теперь почти каждый, вернувшийся с войны, легко может подобрать надежную команду и остановить его – и это как раз то, чем я собираюсь заняться. Следующее заседание, которое он созовет, разогнать будет очень трудно, я обещаю вам это!

Тит Помпоний проигнорировал слова сына, чтобы сразу обратиться к его отцу и тем сенаторам, которые могли их слышать.

– Сульпиций совсем не похож на Сатурнина, – настойчиво сказал он, – времена меняются, и теперь мотивы совсем иные. Тогда поводом послужила нехватка продовольствия, сейчас – широкое распространение долгов. Но Сульпиций не хочет быть царем Рима. Он хочет, чтобы Римом правили они, – и он указал пальцем на представителей второго и третьего классов, которые битком набились в комиции, – и в этом действительно большая разница.

– Я послал за Луцием Корнелием, – заявил младший консул Титу Помпонию, Антонию Оратору и Катулу Цезарю; они слышали, что говорил Помпоний.

– Ты что, думаешь, сможешь контролировать создавшееся положение, Квинт Помпей? – спросил Помпоний, который был мастером задавать нелепые вопросы.

– Нет, не думаю, – честно заявил Помпей Руф.

– А как насчет Гая Мария? – спросил Антоний Оратор. – Он способен контролировать любую толпу в Риме.

– Но не сейчас, – высокомерно ответил Катул Цезарь. – В такой момент он превращается в мятежного трибуна плебса. Да, Марк Антоний, именно Гай Марий поддержал Публия Сульпиция.

– О, я не верю, – молвил Антоний Оратор.

– А я тебе говорю, что это правда!

– Если это действительно так, – заговорил Тит Помпоний, – тогда я, пожалуй, назову четвертый закон, который предложит Сульпиций.

– Четвертый закон? – хмурясь, переспросил Катул Цезарь.

– Это будет закон о том, чтобы передать командование в войне против Митридата от Луция Суллы Гаю Марию.

– Сульпиций не сделает этого! – вскричал Помпей Руф.

– Почему бы и нет? – Тит Помпоний взглянул на младшего консула. – Я рад, что ты послал за старшим консулом. Когда он будет здесь?

– Завтра или послезавтра.

Сулла прибыл на следующее утро перед рассветом; он уже направлялся в Рим в тот момент, когда его настигло письмо Помпея Руфа. «Получал ли когда-либо какой-нибудь консул так много плохих новостей? – спрашивал он сам себя. – Во-первых, резня в провинции Азия, теперь объявился второй Сатурнин. Моя страна – банкрот, я только что подавил восстание, а мое имя вызывает ненависть за распродажу государственного имущества. Ничего из всего этого я мог бы и не делать, но я сделал это.»

– Будет ли собрание сегодня? – спросил он Помпея Руфа, в чей дом незамедлительно прибыл.

– Да. Тит Помпоний сказал, что Сульпиций собирается предложить закон, по которому у тебя отбирается командование в войне против Митридата и передается Гаю Марию.

Внешне Сулла сохранял спокойствие.

– Я консул, и ведение этой войны было поручено мне законно. Если бы Гай Марий был здоров, он мог бы получить это командование. Но он болен и стар, потому и не получил его. – Сулла раздул ноздри. – Я полагаю, это означает, что Гай Марий поддержал Сульпиция.

– Так думают все. Марий не появился ни на одном из собраний, но я сам видел, как некоторые из его фаворитов подзуживали толпу низших классов. Это походило на ужасных предводителей, ведущих толпу субурских негодяев.

– Одним из них был Луций Декумий?

– Да, и он был там.

– Прекрасно, прекрасно, – оживился Сулла, – Гай Марий проявил себя с неизвестной нам стороны, заметь, Квинт Помпей! Я не думал, что он опустится до того, чтобы использовать такое «орудие», как Луций Декумий. До сих пор я надеялся, что его возраст и скверное здоровье, на что ему так ясно было указано в сенате, помогут Марию оценить ситуацию, и что он угомонится. Но этого не произошло, ему хочется воевать против Митридата. Ради достижения своей цели он пойдет на все, даже станет вторым Сатурниным.

– Нас ожидают большие неприятности, Луций Корнелий.

– Знаю.

– Я имею в виду, что мой сын и сыновья других сенаторов и патрициев собираются с силами, чтобы изгнать Сульпиция с форума, – взволнованно произнес Помпей Руф.

– Тогда нам с тобой лучше быть на форуме, когда Сульпиций соберет народное собрание.

– Вооруженными?

– Разумеется, нет. Мы должны постараться удержать ситуацию в рамках закона.

Когда Сульпиций прибыл на форум, стало очевидно, что до него уже дошли слухи о команде, которую собрал сын младшего консула, поскольку Сульпиций двигался в середине огромного эскорта из молодых людей второго и третьего классов, вооруженных дубинками и небольшими деревянными щитами. Этот эскорт был настолько огромен, что небольшая армия молодого Квинта Помпея Руфа по сравнению с ним казалась просто ничтожной.

– Народ, – вскричал Сульпиций в комиции, наполовину заполненной его охранниками, – является сувереном! То есть так говорят, что народ является сувереном! Это общая фраза, которой всегда щеголяют члены сената и патриции, когда нуждаются в ваших голосах. Но это абсолютно ничего не значит! Это – ничто, это – издевательство! Какую подлинную ответственность несет перед вами правительство? Вы полностью во власти людей, которые собирают вас всех вместе, вы полностью во власти народных трибунов. Вы не формулируете законы и не обнародуете их в этом собрании – вы здесь только для того, чтобы голосовать за законы, сформулированные и предложенные народными трибунами! А кто, за немногим исключением, является народным трибуном? Почему-то сенаторы и всадники! А что случилось с теми трибунами, которые объявили себя слугами суверенного народа? Я скажу вам, что с ними случилось! Они были заперты в Гостилиевой курии и раздавлены обрушившейся с крыши черепицей!

– Итак, это объявление войны, не правда ли? – пожал плечами Сулла. – Он собирается сам стать героем, – заметил Катул Цезарь.

– Слушайте дальше! – резко прервал их Мерула, верховный жрец.

– Сейчас настало время, – продолжал Сульпиций, – чтобы раз и навсегда показать сенату и всадникам, кто в Риме является сувереном! Вот почему я стою перед вами – ваш лидер, ваш защитник, ваш слуга! Вы только что пережили три ужасных года, в течение которых от вас требовалось лишь подставлять плечи тяжелейшей ноше налогов и лишения земельной собственности. Вы дали Риму большинство тех денег, которые требовались для ведения гражданской войны. Но разве хоть один член сената спросил вас, что вы думаете о войне против своих братьев, италийских союзников?

– И мы это спрашивали, – сумрачно заметил верховный понтифик Сцевола, – и они более страстно желали этой войны, чем сенат!

– Но сейчас они и не вспомнят об этом, – отозвался Сулла.

– Нет, они не спрашивали вас! – продолжал грохотать Сульпиций, – они отказывали вашим италийским братьям в своем гражданстве, но не в вашем! Ваше гражданство – только тень, их гражданство – это субстанция, правящая Римом! Они не могли согласиться с прибавлением тысяч новых членов в их маленькие сельские трибы – ведь благодаря их исключительному положению члены этих триб имели так много власти! Даже после того как италикам было даровано право голоса, они были включены в слишком небольшое количество триб, чтобы не иметь возможности влиять на результаты выборов! Но всему этому конец, суверенный народ, и конец этот наступит в тот момент, когда вы утвердите мой закон о распределении новых граждан и свободных людей Рима среди всех тридцати пяти триб!

Взрыв аплодисментов был столь оглушительным, что Сульпиций был вынужден прерваться. Он стоял широко улыбаясь, красивый тридцатипятилетний мужчина, обладающий удивительно патрицианским видом, несмотря на свой плебейский ранг.

– Существует еще немало способов, которыми вы были обмануты сенатом и всадниками, – продолжал Сульпиций, когда шум стих, – но сейчас самое время, чтобы прерогатива – а ведь это всего лишь прерогатива, даже не закон! – назначения военного командования была отнята у сената и его тайных советников из сословия всадников! Настало время, чтобы вы – главная опора истинного Рима, задали те вопросы, которые имеете право задавать согласно закону. И среди них – вопрос о праве решать, должен или нет Рим вести войну, а если должен, то кто будет командовать.

– Начинается, – заметил Катул Цезарь. Сульпиций указал пальцем на Суллу, который стоял перед толпой наверху сенатской лестницы.

– Вот старший консул! Он избран равными ему по положению людьми, не вами! Сколько это может продолжаться, если даже третий класс вынужден создавать видимость участия в консульских выборах? – Сульпиций сделал паузу и продолжал: – Старший консул командует на войне столь жизненно важной для Рима, что если она не будет вестись лучшим человеком Рима, Рим может просто погибнуть! Но кто поручил командование в войне против царя Митридата Понтийского старшему консулу? Кто решил, что именно он является для этого наиболее подходящим человеком в Риме? Кто как не сенат и его тайные советники из сословия всадников! И выдвинули как всегда своего! Желает ли Рим рисковать только для того, чтобы увидеть патриция, облаченного в атрибуты главнокомандующего? Кто такой этот Луций Корнелий Сулла? Какие войны он выиграл? Он известен тебе, суверенный народ? Ну так я могу сказать, кто он такой! Луций Корнелий Сулла стоит здесь лишь потому, что он въехал сюда на спине Гая Мария. Всего чего он достиг, он достиг благодаря Гаю Марию! Говорят, что он выиграл войну против италиков! Но мы все знаем, что именно Гай Марий первый нанес решающий удар – и если бы он этого не сделал, этот человек, Сулла, никогда бы не смог одержать победу!

– Как он смеет! – задохнулся от возмущения цензор Красс. – Это был только ты и никто иной, Луций Корнелий! Ты завоевал Травяной венок! Ты поставил италиков на колени! – он собрался выкрикнуть все это Сульпицию, но остановился, когда Сулла сжал его руку.

– Оставь, Публий Лициний! Если мы станем на них кричать, они бросятся на нас и растерзают. А я хочу, чтобы это недоразумение выяснилось законным и мирным путем, – спокойно проговорил Сулла.

Сульпиций продолжал заранее приготовленную речь:

– Может ли этот Луций Корнелий Сулла обратиться к тебе, суверенный народ? Конечно же, нет! Ведь он патриций – и слишком хорош для тебя! Для того чтобы вручить этому великолепному патрицию командование в войне против Митридата, сенат и всадники оставили без внимания многих более достойных и способных людей! Они обошли самого Гая Мария! Заявили, что он болен, заявили, что он стар! Но я спрашиваю тебя, суверенный народ, кого ты мог видеть каждый день последние два года, проходящим через весь город без особых усилий? Кого ты мог видеть таким тренированным и выглядевшим все лучше день ото дня? Гая Мария! Он может быть стар, но ни в коем случае не болен! Гай Марий! Он может быть стар, но он все еще лучший человек в Риме!

И вновь взорвался шквал аплодисментов, но на этот раз они предназначались не для Сульпиция. Толпа повернулась, чтобы приветствовать Гая Мария, который проворно спускался на своих собственных ногах в конец комиции, на этот раз с ним не было даже его мальчика, на которого он обычно опирался.

– Суверенный народ Рима, прошу тебя принять четвертый закон моей законодательной программы, – воскликнул Сульпиций, лучезарно улыбаясь Гаю Марию. – Я предлагаю командование в войне против понтийского царя Митридата вырвать из рук надменного патриция Луция Корнелия Суллы и передать вашему Гаю Марию!

Сулла не ожидал услышать ничего иного. Попросив верховного понтифика Сцеволу и Мерулу, верховного жреца, сопровождать его, он отправился домой.

Устроившись поудобнее в своей комнате, Сулла взглянул на них.

– Ну и что мы будем делать?

– Почему ты выбрал меня и Луция Мерулу? – поинтересовался Сцевола.

– Потому что вы возглавляете нашу религию, – отвечал Сулла, – и, кроме того, вы хорошо знаете законы. Найдите мне способ продлить кампанию, затеянную Сульпицием в комиции, до тех пор, пока толпа не устанет и от нее и от него.

– Что-нибудь помягче, – задумчиво пробормотал Мерула.

– Как кошачья шерсть. – Сулла раздраженно отодвинул чашу с неразбавленным вином. – Если придется давать битву на форуме, он выиграет. Сульпиций не Сатурнин, он намного умнее! Он подталкивает нас к насильственным действиям. Я грубо прикинул количество его охраны и полагаю, что это не менее четырех тысяч человек. И все они вооружены. Снаружи – дубинки, но я подозреваю спрятанные мечи. Мы не сможем собрать нужного числа граждан, способных проучить этих негодяев в таком ограниченном пространстве, как римский форум. – Сулла остановился и скорчил гримасу, будто попробовал чего-то кислого или горького; его тусклые, холодные глаза глядели в пустоту. – Я ни за что не позволю нарушать наши законные привилегии! Но давайте сначала подумаем, не удастся ли нам разбить Сульпиция его же собственным оружием – народом.

– Единственный способ сделать это, – заявил Сцевола, – провозгласить все дни комиции, начиная с нынешнего и кончая тем, какой сами пожелаем как feriae.[54]

– Вот это прекрасная идея! – просветлел Мерула.

– Но это законно? – нахмурился Сулла.

– Совершенно законно. Консулы, верховный понтифик и коллегия понтификов имеют полную свободу назначать дни отдыха и каникул, во время которых собрание не может собираться.

– Тогда пометим объявление о feriae этим полуднем, объявив об этом со всех трибун и во всех регионах, и пусть глашатаи провозгласят днями отдыха и каникул все дни вплоть до декабрьских ид. – Сулла оскалился. – Его срок как народного трибуна истек три дня назад. И в тот самый момент, когда Сульпиций покинет здание, я прикажу арестовать его за измену и разжигание вражды.

– Лучше бы ты попытался обойтись с ним помягче, – поежился Сцевола.

– О нет, во имя самого Юпитера, Квинт Муций! Как это может быть – помягче? – вспылил Сулла. – Я приволоку его и буду судить – вот и все! Если он не сможет вновь обольстить толпу, то окажется достаточно беспомощным. Я отравлю его.

Две пары испуганных глаз скользнули по лицу Суллы – это было в тот момент, когда он сказал, что отравит человека, который являлся его злейшим врагом. По меньшей мере это было непонятно.



Сулла собрал сенат на следующее утро и сообщил, что консулы и понтифики объявляют период feriae, во время которых никаких собраний в комиции не должно проводиться. Это вызвало лишь несколько негромких восклицаний, поскольку Гая Мария уже не было в сенате для того, чтобы возражать.

Катул Цезарь прогуливался по сенату вместе с Суллой.

– Как осмелился Гай Марий рисковать своим местом в сенате во имя командования, которого он все равно не сможет принять? – поинтересовался он.

– Да потому что он стар и боится, а его разум уже не так ясен, как прежде и, кроме того, он хочет стать римским консулом в седьмой раз, – утомленно отвечал Сулла.

Сцевола, верховный понтифик, что шел впереди Суллы и Катула Цезаря, неожиданно бросился назад.

– Сульпиций! – вскричал Сцевола. – Он проигнорировал объявление о feriae, назвав его уловкой, придуманной сенатом, и идет теперь в собрание!

– Я представлял себе, что он сделает нечто в этом роде, – нисколько не удивился Сулла.

– Тогда в чем же смысл? – возмущенно спросил Сцевола.

– Это позволит нам объявить любой закон, который он будет обсуждать или принимать в период feriae, недействительным, – объяснил Сулла, – и в этом единственная ценность.

– Но если он примет закон, изгоняющий каждого, кто имеет долги, из сената, – заметил Катул Цезарь, – то мы уже будем не в состоянии объявить такой закон недействительным. Нам просто не удастся собрать кворум, и это будет означать, что сенат прекратит свое существование как политическая сила.

– Тогда, я полагаю, мы соберемся вместе с Титом Помпонием, Гаем Оппием и другими банкирами и устроим аннулирование всех сенаторских долгов – неофициально, разумеется.

– Мы не сможем этого сделать! – взвыл Сцевола. – Сенаторские кредиторы будут настаивать на получении своих денег, а у сенаторов их вообще нет! Ни один сенатор не занимал денег у таких респектабельных кредиторов, как Помпоний и Оппий – они слишком известны! Цензоры должны были бы знать об этом!

– Тогда я арестую Гая Мария за измену и возьму деньги из его поместий, – теперь уже Сулла выглядел угрожающе.

– О, Луций Корнелий, ты не сможешь сделать этого! – простонал Сцевола. – Этот суверенный народ просто вышвырнет нас прочь!

– Ну тогда я открою свою военную казну и заплачу все долги сената из нее, – скрипнул зубами Сулла.

– И этого ты не сможешь сделать, Луций Корнелий!

– Я чертовски утомился, рассказывая о том, чего я не могу. Вы позволите, чтобы меня разбил Сульпиций и банда легковерных глупцов, которые думают, что он аннулирует их долги? Но я не позволю этого! Пелион на вершине Оссы, Квинт Муций! И я сделаю все, что бы я ни должен был сделать!

– Фонд, – подсказал Катул Цезарь, – фонд, организованный теми из нас, у кого нет долгов, чтобы спасти тех, у кого они есть и кто стоит перед угрозой изгнания из сената.

– Чтобы собрать его, нам необходимо заглянуть в будущее, – грустно сказал Сцевола. – Это потребует, по меньшей мере, месяца. У меня нет долгов, Квинт Лутаций, насколько я знаю, и у тебя их тоже нет. Нет их и у Луция Корнелия. Но наличных денег у меня также нет! Вообще ничего! А у тебя? Ты сможешь наскрести больше тысячи сестерциев, не продавая имущество?

– Смогу, но еле-еле, – признался Катул Цезарь.

– А я не смогу, – сказал Сулла.

– Думаю, нам удалось бы организовать такой фонд, – продолжал Сцевола, – но это потребует от нас продажи имущества. А в таком случае мы опоздаем, и те сенаторы, которые имеют долги, будут уже изгнаны. Тем не менее, как только они выберутся из долгов, цензоры смогут восстановить их в сенате.

– Неужели ты думаешь, что Сульпиций позволит сделать это? – спросил Сулла.

– Ох, я надеюсь, что мне когда-нибудь представится возможность встретить Сульпиция темной ночкой! – свирепо вздохнул Катул Цезарь. – Как он осмелился поступить так именно тогда, когда у нас нет даже фонда для ведения войны, которую мы обязаны выиграть!

– Это потому, что Публий Сульпиций умен и умеет предавать, – пояснил Сулла, – и я подозреваю, что Гай Марий поддерживает его во всем.

– Тогда они и заплатят, – заявил Катул Цезарь.

– Будь спокоен, Квинт Лутаций, и уж они-то смогут тебе заплатить, – зловеще молвил Сулла, – они все еще боятся нас. И не зря.



Между одним собранием, на котором закон только обсуждался, и другим, на котором его следовало проголосовать, должно было пройти семнадцать дней. Публий Сульпиций Руф продолжал проводить свои заседания, дни летели и близилось время ратификации закона.

За день до голосования первой пары законов Сульпиция, молодой Квинт Помпей Руф и его друзья, тоже сыновья сенаторов и всадников, приняли решение помешать Сульпицию единственным доступным для них способом – силой. Не предупредив своих отцов или магистратов, молодой Помпей Руф с товарищами собрали свыше тысячи человек самого различного возраста – от семнадцати до тридцати лет. Все они имели собственные доспехи и вооружение, поскольку еще недавно сражались против италиков. И в тот момент, когда Сульпиций руководил собранием, прилагая последние усилия для составления законопроекта первой пары своих законов, тысяча тяжеловооруженных молодых людей – представителей первого класса – ворвалась на римский форум и немедленно атаковали слушателей Сульпиция.

Это вторжение застало Суллу врасплох, и через мгновение – и он и Квинт Помпей Руф, наблюдавшие за Сульпицием с вершины сенатской лестницы, оказались окружены другими старшими сенаторами; еще через мгновение вся нижняя часть форума превратилась в поле битвы. Сулла видел юного Помпея Руфа, производящего опустошение своим мечом, а позади он слышал его отца, что-то кричащего в гневе; повернувшись, Сулла вынужден был с силой схватить Квинта Помпея Руфа за руки, чтобы тот не мог двигаться.

– Оставь, Квинт Помпей, ты ничего не сможешь сделать, – отрывисто проговорил Сулла, – теперь тебе не удастся помочь ему.

К несчастью, толпа была столь велика, что простиралась далеко за места, занимаемые членами комиции. Не будучи опытным полководцем, молодой Помпей Руф ухитрился рассеять своих людей раньше, чем ему удалось собрать их клином. После чего он был вынужден пробиваться через самую середину толпы, в то время как охрана Сульпиция успела соединиться. Отчаянно сражаясь, молодой Помпей Руф проложил себе дорогу по краю мест, занимаемых комицией, и достиг трибуны. Намереваясь добраться до Сульпиция и пробираясь к возвышению трибуны, молодой Помпей Руф не заметил могучих гладиаторов, спешивших к тому на подмогу. Меч у него вырвали, а самого бросили с трибуны и забили до смерти.

Сулла услышал стон отца раньше, чем увидел, как несколько сенаторов уводят его прочь. Он понял, что стража, только что одержавшая победу над рядами молодой элиты, теперь бросится на ступени сената. Точно эльф, он проскользнул через толпу мечущихся в панике сенаторов, и спрыгнул с края подиума вниз, потеряв при этом свою тогу курульного магистрата. Ловким движением рук он сдернул хламиду с какого-то грека, увлеченного побоищем, обмотал ее вокруг своей, такой предательски заметной головы, а затем и сам притворился греком, пытающимся выбраться из свалки. Сулла нырнул в колоннаду базилики Порция, где проворные купцы пытались разобрать свои прилавки. Толпа рассеивалась, и сражение прекратилось, а Сулла тем временем поднялся на возвышение и прошел через Фонтинальские ворота.

Он точно знал, куда идет – он идет, чтобы увидеть того, кто и породил все это; он идет, чтобы увидеть Гая Мария, которому так хотелось получить военное командование и быть избранным консулом в седьмой раз.

Сулла отбросил хламиду прочь, оставшись в одной тунике, и постучал в дверь Гая Мария.

– Я хочу видеть хозяина, – заявил он слуге таким тоном, будто явился в полном блеске всех своих регалий.

Не желая отказывать человеку, которого он знал так хорошо, привратник оставил дверь открытой и пригласил Суллу в дом. Но к нему вышла Юлия, а не Гай Марий.