– Марк Ливий, я хочу попросить тебя о большой услуге начала она, усевшись в кресло для клиентов. Ей было странно сидеть в нем, и она усмехнулась. – О, боги! Знаешь ли ты, что я впервые сижу на этом месте с тех пор, как ты уговорил меня выйти замуж за Квинта Сервилия?

Ухмылка, однако, вскоре исчезла. Попытавшись подняться в воздух в северном направлении, по солнцу, он почувствовал, как несущие мышцы обоих крыльев сводит судорогой. Неизбежное, увы, следствие вчерашних усилий. Ворча и бурча, он двинулся пешком и четыре часа спустя, грязный и потный от жары и усталости, выбрался на широкую полосу земли, тянувшуюся с запада на восток, — видимо, это и была Большая Гать. Прямая, как древнеримские дороги, она вела напрямик через болота, возвышаясь на несколько футов над болотистой равниной, и была настолько прочной, что на ней даже росли большие деревья. Джим со вздохом облегчения рухнул в тень одного из них.

Оливковое лицо Друза потемнело. Он опустил глаза и уставился на свои пальцы.

Он проснулся под чье-то пение и с удивлением повертел головой. Начала песни Джим не слышал, но красивый баритон, приближаясь к нему, выводил слова песни, бодрой, как рождественский хорал:

– Это было восемь лет назад, – молвил он ничего не значащим тоном.



Мой верный меч всегда со мной,
Копье, что в цель летит!
Дракон узнает водяной,
Сколь грозен Невилл-Смит!



– Да, именно так, – подтвердила она и снова усмехнулась. – Однако я сижу здесь не для того, чтобы обсуждать события восьмилетней давности, брат мой. Я прошу тебя об услуге.

Мелодия и слова звучали до странности знакомо. Джим выпрямился, прислушиваясь, и тут из-за деревьев показался рыцарь в доспехах на огромном белом коне. Дальше все произошло мгновенно. Увидев Джима, рыцарь с громким стуком опустил забрало, копье едва ли не само прыгнуло ему в руку, а конь галопом понесся вперед. Драконий инстинкт Горбаша сработал не менее быстро. Он заставил Джима подняться в воздух, хотя его натруженные мышцы сопротивлялись изо всех сил. Джим едва сумел плюхнуться на верхушку ближайшего дерева.

– Если оказать ее тебе в моих силах, Ливия Друза, я буду только польщен, – ответил он, благодарный ей за то, что она не собирается упрекать его за старые грехи.

Рыцарь резко затормозил коня под деревом и смотрел снизу сквозь покрытые набухшими весенними почками ветви. В отверстии поднятого забрала виднелись пара беспокойных голубых глаз, нос, похожий на ястребиный, и упрямый выдающийся подбородок на молодом, гладко выбритом лице. Рыцарь смотрел на Джима с нетерпением.

Он бесчисленное число раз порывался просить у нее прощения за допущенную им страшную ошибку. То, что она непоправимо несчастна, не ускользало от его внимания, и он вынужден был сознаться самому себе, что она-то сразу по достоинству оценила несносный характер Цепиона. Однако гордыня сковывала его язык; кроме того, его не оставляла мысль, что, выйдя за Цепиона, она по крайней мере не пошла по стопам своей матери. Та была страшной женщиной, о которой постоянно судачили, что ее бросил очередной любовник.

— Спускайся, — велел он.

— Нет уж, благодарю вас, — отказался Джим, крепко вцепившись когтями в дерево.

– Итак? – поторопил он сестру, видя, что она медлит Ливия Друза нахмурилась, и, облизав губы, подняла на него свои прекрасные очи.

– Марк Ливий, – заговорила она, я давно уже чувствую, что мы с мужем злоупотребляем твоим гостеприимством.

Оба замолчали, оценивая положение.

– Ты ошибаешься, – поспешно ответил он. Если я сделал помимо воли нечто, что могло создать у тебя такое впечатление, то прими мои извинения. Поверь мне, сестра, ты всегда была – и будешь – дорогой гостьей в моем доме.

— Мерзкий водяной драконишка! — с негодованием обозвал его рыцарь.

– Благодарю. Однако то, что я сказала, – непреложный факт. Вы с Сервилией Цепион никогда не имели возможности пожить просто вдвоем, чем, возможно, и объясняется, что она никак не может зачать ребенка.

— Я вовсе не водяной дракон, — с неменьшим негодованием возразил Джим.

– Очень сомневаюсь, – смущенно отозвался Друз.

— Чушь собачья! — заявил рыцарь.

– А я в этом уверена. – Она наклонилась вперед, решив говорить начистоту. – Сейчас спокойные времена, Марк Ливий. На тебе не лежит бремя государственных обязанностей, а маленький Друз Нерон живет у тебя достаточно долго, чтобы возможность появления у вас собственного ребенка стала куда реальнее. Так говорят старухи, и я верю им.

— Я не водяной, — повторил Джим. Он поразмышлял немного. — Пари держу, тебе в жизни не догадаться, кто я такой на самом деле.

Выслушивать все это было для него в тягость.

Похоже, рыцаря вовсе не интересовало, кто такой Джим на самом деле. Он встал во весь рост на стременах и ткнул копьем сквозь ветки. Острие едва не достало Джима.

– Пожалуйста, переходи к сути! – взмолился он.

— Проклятие! — Разочарованный рыцарь опустил копье и задумался. — Я, конечно, могу вскарабкаться на дерево, — пробормотал он. — Но что, если он спрыгнет вниз, и тогда мне пешему придется сражаться с ним?

– Суть заключается в том, что на время отсутствия Квинта Сервилия я хотела бы перебраться вместе с детьми за город. У тебя вблизи Тускула есть вилла, путь до которой отнимает от силы полдня. Там никто не живет уже много лет. Пожалуйста, Марк Ливий, отдай ее пока мне! Позволь пожить самостоятельно!

Он пристально вглядывался в ее лицо, ища признаки того, что она замыслила нечто неблаговидное, однако так ничего и не нашел.

— Послушай, — обратился к нему Джим, выглянув из-за веток; рыцарь хмуро смотрел на него снизу, — почему бы тебе сначала не выслушать, что я скажу.

– Ты советовалась с Квинтом Сервилием?

Рыцарь обдумал это предложение.

Не отводя от него пристального взгляда, Ливия Друза твердо ответила:

— Пожалуй, это справедливо, — сказал он наконец. — Однако никаких просьб о пощаде!

– Конечно.

— Нет-нет, ничего такого, — заверил его Джим.

– Но он мне об этом ничего не говорил.

— Потому что я, черт возьми, не намерен их выполнять! Это противоречит моим обетам. Я могу пощадить вдов, сирот и благородных врагов в бою. Но не драконов.

– Невероятно! – Она улыбнулась. – Но вполне в его духе.

— Я просто хочу объяснить тебе, кто я такой на самом деле.

Ее ответ вызвал у него смех.

— На черта мне знать, кто ты такой!

— Придется, — заявил Джим. — Потому что на самом деле я вовсе не дракон. Меня… э-э-э… превратили в дракона с помощью колдовства.

– Что ж, сестра, не вижу, почему я должен возражать, раз Квинт Сервилий дал свое согласие. Ты права, Тускул находится совсем недалеко от Рима. Я вполне могу приглядывать за тобой и там.

Просиявшая Ливия Друза рассыпалась в благодарностях.

Рыцарь смотрел на него с недоверием.

– Когда ты хочешь уехать? Она встала.

— Честное слово, — сказал Джим, спустившись пониже. — Знаешь С. Каролинуса, чародея? Я такой же человек, как и ты.

– Немедленно. Могу я поручить Кратиппу организовать сборы?

— Слышал о нем, — признался рыцарь. — Так это он тебя превратил?

– Конечно! – Он откашлялся. – Если честно, Ливия Друза, нам будет тебя недоставать. И твоих дочерей – тоже.

— Нет, он вернет мне прежний облик, как только я найду даму, с которой я… э-э-э… обручен. Ее похитил настоящий дракон. Вот я за ним и гонюсь. Разве я похож на этих костлявых водяных драконов?

– Это после того, как они пририсовали лошадке лишний хвост и заменили виноградную гроздь аляповатыми яблоками?

— Гм… — произнес рыцарь и в задумчивости поскреб ястребиный нос.

– То же самое мог бы учинить и Друз Нерон, только годом-другим позже. Если разобраться, то нам еще повезло: краска не успела засохнуть, так что картины остались неповрежденными. Отцовская коллекция гораздо лучше сохранится на чердаке; пусть там и лежит, пока не вырастут все дети.

— Каролинус выяснил, что она находится в Гиблой Башне. Я как раз туда направляюсь.

Он тоже встал; они вместе проследовали вдоль колоннады к гостиной хозяйки дома, где Сервилия Друза хлопотала над прялкой, с которой должно было сойти одеяльце для новой кроватки Друза Нерона.

– Наша сестра собралась нас покинуть, – сообщил Друз, входя.

Рыцарь уставился на него.

Он увидел, какое смятение – и какую радость, смешанную с чувством вины, – испытала при этой новости его жена.

— В Гиблой Башне? — переспросил он.

– Как это печально, Марк Ливий! Почему же? Однако Друз поспешил ретироваться, предоставив сестре самой объяснять свои резоны.

— В ней, — решительно подтвердил Джим. — Теперь, когда ты все знаешь, ты, как рыцарь и джентльмен, не станешь мешать мне освободить невесту.

– Я отвезу девочек на виллу в Тускуле. Мы поживем там до возвращения Квинта Сервилия.

Рыцарь еще немного поразмышлял над услышанным. Он явно был не из тех, кто действует очертя голову.

– Вилла в Тускуле? – переспросила Сервилия Цепион. – Но, милая моя Ливия Друза, это же полуразрушенная лачуга! Кажется, она принадлежала еще первому Ливию. Там нет ни ванны, ни туалета, ни пристойной кухни, да и тесно там!

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду? — спросил он наконец.

— Подними меч рукоятью вверх. Я поклянусь на кресте.

– Все это неважно, – ответила Ливия Друза. Взяв Сервилию за руку, она приложила ее ладонь к своей щеке. – Дорогая хозяйка дома, я готова жить среди руин, лишь бы тоже где-то чувствовать себя хозяйкой! Говорю это не для упрека и не для того, чтобы тебя обидеть. С первого дня, когда твой брат и я переехали к вам, ты вела себя безупречно. Но пойми и меня! Мне хочется иметь собственный дом. Я хочу, чтобы слуги не обращались ко мне «dominiIla» и слушались меня, что невозможно здесь, так как здешние слуги знают меня с детства. Мне хочется клочка земли, по которому можно свободно гулять, мне хочется свободы от этого проклятого города. О, пойми же меня, Сервилия Цепион!

По щекам хозяйки дома скатились две слезинки, губы ее дрогнули.

— Что в этом толку, если ты дракон? У драконов, черт побери, нет души!

– Я понимаю, – выдавила она.

— У драконов нет, — согласился Джим. — Но у джентльмена-христианина есть. Если я христианин и джентльмен, я ведь не стану рисковать своей душой ради ложной клятвы?

– Не горюй, наоборот, порадуйся за меня! Они обнялись, обретя полное согласие.

– Сейчас же схожу за Марком Ливием и Кратиппом, – скороговоркой сказала Сервилия Цепион, откладывая работу и закрывая прялку от пыли. – На одном я настаиваю: надо нанять строителей, которые превратят эту древнюю виллу в подходящее для тебя жилье.

Несколько мгновений рыцарь противился этой логике. Потом все же сдался:



— Ну, так и быть…

Однако Ливия Друза не пожелала ждать. Уже через три дня она собрала дочерей, связки книг, прихватила немногочисленных слуг Цепиона и отправилась в Тускул.

Он протянул меч рукоятью вверх, и Джим поклялся на кресте. Потом рыцарь вложил меч в ножны, и Джим спустился с дерева.

Хотя она не совала туда носа с детства, там мало что изменилось: все тот же оштукатуренный домик, желтый, как желчь, почти без сада и надворных построек, душный и темный, лишенный перистиля. Однако оказалось, что брат не теряет времени даром: вокруг уже расхаживали люди, привезенные местным подрядчиком; сам он тоже оказался тут как тут и, почтительно поприветствовав новую хозяйку, пообещал, что уже через два месяца дом превратится в уютное гнездышко.

— Ну, — сказал рыцарь, все еще с сомнением, — наверное, в сложившихся обстоятельствах мы должны представиться друг другу. Знаком тебе мой герб?

Самостоятельная жизнь Ливий Друзы началась в хаосе, хоть и не бесцельном: она задыхалась от пыли штукатурки, глохла от стука молотков, визга пил, постоянно выкрикиваемых команд и перебранок на сочной латыни Тускула, чьи жители, живя в каких-то пятнадцати милях от Рима, редко туда наведывались. Дочери отреагировали на смену обстановки в полном соответствии со своими характерами: Лилла, которой было четыре с половиной года, была зачарована кипящей в доме работой, а сдержанная и замкнутая Сервилия жила здесь в страхе: перед новым домом, звуками, собственной матерью. Однако настроение Сервилий не передавалось окружающим, а вдохновенное участие Лиллы в происходящем усугубляло хаос.

Доверив дочерей старой няньке, одновременно бывшей наставницей Сервилий, Ливия Друза следующим же утром отправилась на прогулку, чтобы полюбоваться красотой зимнего пейзажа и насладиться сельским покоем, сама не веря, что ей удалось сбросить оковы длительной неволи. На календаре была весна, однако зима еще не думала отступать. Верховный понтифик Гней Доминиций Агенобарб не настоял на том, чтобы коллегия понтификов, исполняя свой долг, следила за тем, чтобы календарный сезон соответствовал природному. В этом году в Риме и его окрестностях зима выдалась мягкой, снег почти не выпадал, Тибр не замерз. В то утро мороза не было, ветер напоминал дыхание спящего, под ногами шелестела свежая трава.

Джим осмотрел щит, повернутый к нему для обозрения. На красном поле выделялась большая серебряная буква «X», наподобие косого креста, а под ней, между нижними концами креста, — изображение лежащего черного животного в профиль.

Ливия Друза чувствовала себя счастливее, чем когда-либо в жизни. Она прошла по заросшему саду, перелезла через низкую каменную стену, обошла поле, по которому уже успел пройтись плуг, преодолела еще одну стену и оказалась на овечьем выгоне. Закутанные в шубы безмозглые создания шарахнулись от нее, когда она попыталась их подманить; улыбаясь, Ливия Друза продолжила путь.

— Серебряный салтир[35] на червленом поле — это, разумеется, герб Невиллов из Рейби, — продолжал рыцарь. — Мой отец, представитель младшей ветви рода, имел в гербе отличие в виде черного оленя — видишь? — изображенного под крестом. Естественно, я, будучи его наследником, ношу семейный герб.

За выгоном она нашла выкрашенный белой краской межевой камень, а неподалеку – маленькое святилище, обагренное еще не просохшей кровью жертвенного животного с нижних веток стоящего тут же дерева свисали и деревянные куколки, и шары, и головки чеснока; все это, судя по виду, находилось здесь уже давно. Ливия Друза с любопытством взялась за перевернутый вверх дном глиняный кувшин, но тут же поспешно выронила его: под кувшином разлагались останки козла.

— Невилл-Смит, — сказал Джим, припоминая слова песни.

Будучи горожанкой, она не поняла, что двигаться дальше, значит, вторгнуться на чужую землю, чей хозяин усердно ублажает богов земли, и продолжила путь. При виде первого же желтого крокуса Ливия Друза опустилась на колени, любуясь цветком, а потом, выпрямившись, посмотрела на окружающие деревья новым взглядом: ей казалось сейчас, что и деревья, и все живое создано для нее одной.

— Сэр Реджинальд, рыцарь-вассал. А вы, сэр?

На ее пути встал яблонево-грушевый сад; груши были собраны не полностью, и Ливия Друза не избежала соблазна сорвать одну. Груша оказалась настолько сладкой и сочной, что она мигом перепачкала руки. До ее слуха донеслось журчание воды, и она пошла на звук, раздвигая ветви, пока не наткнулась на ручей. Вода в нем была обжигающе-ледяной, однако она отважно сполоснула в ней руки, а потом со счастливым смехом подставила их солнцу. Сняв с себя накидку, Ливия Друза, стоя у ручья на коленях, сложила ее треугольником и перекинула через руку. И тогда, поднявшись на ноги, она увидела его.

— Я, э-э-э… — Джим лихорадочно пытался припомнить то немногое, что ему было известно о геральдике. — Я ношу, то есть в моем истинном обличье, разумеется…

— Безусловно.

Перед этим он читал. Свиток он держал в левой руке, но пергамент успел снова завернуться, поскольку он совершенно забыл о нем, всматриваясь в женщину, вторгнувшуюся в его сад. Одиссей из Итаки! Встретившись с ним глазами, Ливия Друза затаила дыхание, ибо это были настоящие одиссеевы глаза – огромные, серые, прекрасные.

— На красном поле… серебряная пишущая машинка на черной доске. Эккерт, сэр Джеймс, э-э-э, рыцарь-вассал, барон Ривер-Оук.

– Здравствуй, – произнесла она, улыбаясь ему без тени смущения. Она так много лет наблюдала за ним с балкона, что сейчас он и впрямь показался ей возвратившимся из скитаний странником, мужчиной, знакомым ей ничуть не хуже, чем Одиссей – Пенелопе. Прижимая к груди сложенную шаль, она зашагала к нему, продолжая улыбаться. – Я украла грушу, – сказала Ливия Друза. – Какая вкусная! Я и не знала, что груши висят на ветках так долго. Если я покидаю Рим, то летом, и сижу на берегу моря, а это совсем другое дело.

Невилл-Смит насупил брови.

Он ничего не отвечал, а лишь наблюдал за ее приближением своими сверкающими серыми глазами.

— Пишущая машинка, — бормотал он, — пишущая машинка…

«Я по-прежнему люблю тебя! – кричала ее душа. – Люблю по-прежнему! Для меня не важно, что ты – потомок раба и крестьянки. Я тебя люблю! Подобно Пенелопе, я уже давно забыла, что такое любовь. Но вот ты снова передо мной через столько лет, и любовь проснулась!»

— Местное животное, похоже на грифона, — торопливо пояснил Джим. — У нас в Ривер-Оуке их полно, то есть, я имею в виду, в Америке, это такая страна за океаном, на западе. Вы наверняка о ней и не слыхивали.

— Должен признаться, нет. Это там вас превратили в дракона?

Остановилась она уже слишком близко от него, чтобы их встречу можно было назвать случайной встречей незнакомых людей; его обдало жаром, охватившим ее тело, огромные черные глаза, смотревшие на него в упор, горели любовью. Ее взгляд приветствовал его. Он сделал то, чего при таких обстоятельствах уже не мог не сделать: преодолел то небольшое расстояние, которое все еще разделяло их, и обнял ее. Она подняла лицо, закинула руки ему на шею, и они поцеловались с не сходящими с уст улыбками. Они были давними друзьями, давними возлюбленными, мужем и женой, не видевшимися два десятка лет, разделенные чужими кознями, божественные и бесконечно земные. Их встреча была долгожданным триумфом любви.

— И да и нет. Меня волшебством закинули сюда, и мою невесту, э-э-э, леди Энджелу. Я очнулся здесь уже в обличье дракона.

Его сильное, уверенное прикосновение сказало ей все; ей не было нужды подсказывать ему, как обнимать и ласкать ее; он был – всегда был! – властелином ее сердца. Торжественно, подобно ребенку, демонстрирующему свое бесценное сокровище, она обнажила для него свою грудь, а потом стала снимать одежду с него; он расстелил на земле ее шаль, и она улеглась рядом с ним. Дрожа от наслаждения, она целовала его шею и мочки ушей, сжимала ладонями его щеки, тянулась губами к его губам, осыпала его порывистыми ласками, шептала из уст в уста слова любви.

— Да что вы? — Голубые глаза сэра Реджинальда едва не вылезли из орбит от изумления. — Энджела — благородное имя! Рад буду встрече с ней. Как только мы разберемся со всеми этими превращениями, может, нам удастся провести бой во имя наших прекрасных дам.

Сладкий и сочный плод, тонкие веточки, тянувшиеся к ней на фоне голубого неба, острая боль от ненароком зацепившихся за ветку волос, крохотная пташка с прижатыми к тельцу крылышками, приклеившаяся к щупальцу облачка, наполняющий душу восторг, рвущийся наружу и наконец-то находящий себе дорогу – о, какой это был экстаз!

Джим слегка опешил:

Они лежали на шали много часов подряд, согревая друг друга, улыбаясь друг другу глупыми улыбками, удивляясь счастью взаимного обретения, невиновные в грехопадении, упивающиеся сотнями маленьких открытий.

— О, так у вас тоже есть дама?

Любовные утехи сменялись разговорами. Она узнала, что он женат – на некоей Куспии, дочери публикана; сестра его была выдана замуж за Луция Домиция Агенобарба, младшего брата верховного понтифика. Для того чтобы собрать денег на приданое для сестры, пришлось пойти на такие огромные расходы, что единственным выходом была женитьба на Куспии, дочери сказочно богатого человека. У них еще не было детей – потому, должно быть, что он не находил в жене ничего, способного вызвать любовь или восхищение; та уже жаловалась отцу, что он избегает ее.

Ливия Друза рассказала ему о себе, и Марк Порций Катон Салониан примолк.

— Вот именно. Она удивительная. Это леди Элинор… — Тут рыцарь неуклюже повернулся в седле и принялся копаться в своем снаряжении. Джим уже спустился на землю и сразу же двинулся в сторону Башни по грунтовой дороге, а рыцарь трусил рядом с ним верхом — тут-то и начались эти поиски. Впрочем, рыцаря вовсе не беспокоили эти обстоятельства. — Где-то здесь у меня знак ее благосклонности… Минуточку…

– Ты сердишься? – спросила она его, приподнимаясь и тревожно глядя на него.

— Может, вы мне просто расскажете, как он выглядит? — сочувственно предложил Джим.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Ладно, — согласился Невилл-Смит и отказался от поисков. — Это платок. С монограммой «Э. де Ш.». Она из де Шонси. Нехорошо, конечно. Раз уж мы вместе направляемся в Гиблую Башню, следовало бы показать тебе платок.

– Как я могу сердиться, когда боги ответили на мои молитвы? Ведь они прислали тебя сюда, на землю моих предков, специально для меня. Я понял это, как только увидел тебя у ручья. Если ты связана с таким множеством могущественных семей, то это просто еще один знак милости свыше, которой я оделен.

— Мы вместе? — поразился Джим. — Но… Я хочу сказать, это ведь моя обязанность. Неужели вы хотите…

– Ты действительно не знал, кто я такая?

— Боже мой, разумеется, — в свою очередь поразился Невилл-Смит. — Джентльмен с таким гербом, как у меня, не может пройти мимо такого грубого попрания закона. Я не странствующий рыцарь, но я следую понятиям чести, так что это и моя обязанность тоже.

– Совершенно! – расстроенно ответил он. – Никогда в жизни тебя не видел.

– Ни разу? Неужели ты никогда не замечал меня на балконе дома моего брата, что стоит выше дома Гнея Домиция?

— Ну, я, то есть… — замялся Джим. — Вдруг с вами что-нибудь случится? Что скажет леди Элинор?

– Никогда!

— А что она может сказать? — отвечал Невилл-Смит в искреннем недоумении. — Только самый распоследний мерзавец уклонится от такого честного дела. К тому же у меня появится шанс заслужить почет и обрести мало-мальскую славу. Элинор относится к этому очень трепетно. Она хочет, чтобы я возвращался домой в целости и сохранности.

– А я столько раз видела тебя за много лет!

Джим заморгал от удивления.

– Я польщен, что увиденное пришлось тебе по сердцу. Она прижалась к его плечу.

— Не понял, — сказал он.

— Простите?

– Я влюбилась в тебя, когда мне было шестнадцать лет.

Джим уточнил свои сомнения.

– Как привередливы боги! – воскликнул он. – Если бы я хоть раз поднял глаза и увидел тебя, то не покладал бы усилий, пока ты не стала бы моей женой. У нас народилась бы куча детей, и мы не оказались бы в таком ужасном положении.

— Как вы там живете, за морем? — спросил Невилл-Смит. — Когда мы поженимся и у меня будут свои владения, я должен буду снаряжать отряд и отправляться в путь по первому зову моего лорда. Если у меня, как у рыцаря, не будет прославленного имени, в мой отряд пойдут разве что неотесанные мужланы, дубины стоеросовые, а они бегут, едва завидят добрый меч. Если же я завоюю себе имя, под мои знамена придут бравые парни, потому что знают, что я о них позабочусь, — а они в свою очередь позаботятся обо мне. Смотрите-ка, не слишком ли быстро стемнело, а?

Они инстинктивно стиснули друг друга в объятиях, чувствуя одновременно наслаждение и горечь.

– Какой ужас! Вдруг они узнают? – прошептала она.

Джим глянул на небо. Действительно, казалось, что наступили ранние сумерки, хотя едва перевалило за полдень. Он посмотрел вдоль дороги и увидел нечто странное. Темная полоса протянулась над деревьями и травой и даже над болотными озерцами по обе стороны дороги. Вдобавок она еще и двигалась по направлению к ним, напоминая тяжелый, темный поток, медленно затапливающий всю округу.

– Согласен.

— Что еще за… — начал было он.

– Это несправедливо.

– Тоже согласен.

И тут пискливый голос слева прервал его:

– Они не должны узнать о нас, никогда, слышишь, Марк Порций?

Он поморщился.

— Нет, нет! Уходите отсюда, ваша милость. Уходите! Там смерть!

– Мы должны гордиться нашей любовью, а не стыдиться ее.

– Мы и так гордимся, – серьезно ответила Ливия Друза. – Пусть сложившиеся обстоятельства корежат все на свой лад, я все равно горда.

Они резко повернулись. Футах в сорока от них, на полузатопленной кочке посреди болота, сидел Секох.

Он сел и обхватил руками колени.

– Я тоже горд.

— Лети к нам, Секох! — позвал его Джим.

После этого он снова обнял ее и не выпускал, пока она не оттолкнула его, потому что ей хотелось рассмотреть его чудесное сложение, его длинные руки и ноги, гладкую безволосую кожу; редкие волоски на его теле были так же рыжи, как его голова. Тело было мускулистым, лицо костлявым. Настоящий Одиссей! Во всяком случае, ее Одиссей должен был быть именно таким.

— Нет, нет! — Непонятная полоса придвинулась почти вплотную к кочке. Секох с трудом поднялся в воздух и с криком полетел прочь. — Оно вырвалось на волю! Оно снова на воле! Мы пропали! Пропали… пропали…



Его голос медленно удалялся и вскоре стих. Невилл-Смит с Джимом посмотрели друг на друга.

Они расстались под вечер, договорившись, что встретятся на том же месте и в то же время на другой день. Прощание настолько растянулось, что, вернувшись, она уже не застала строителей – те разошлись, сделав намеченное за день. Ее слуга Мопс уже подумывал, не отрядить ли людей на ее поиски. Ее обуревало такое счастье, такой подъем, что подобные мелочи не коснулись ее внимания. Стоя перед Мопсом в предзакатном свете и растерянно моргая, она даже не подумала объясниться или попросить извинения.

— Вот вам, пожалуйста, один из наших местных драконов! — с отвращением сказал рыцарь. — Разве может благородный рыцарь с гербом стяжать славу, сразив такую тварь? Хуже всего, что кто-нибудь из Срединных земель провозгласит тебя победителем дракона и придется оправдываться…

Вид ее был ужасен: испачканные землей и собравшие немало травы волосы свисали на спину, одежда тоже была обильно испачкана, разодранные сандалии она несла за ремешки, грязны были также ее руки и лицо, ноги покрывала корка грязи.

И тут либо они переступили за грань полосы, либо полоса продвинулась за них — Джим так и не понял, — но оба остановились, словно ведомые общим инстинктом. Взглянув на сэра Реджинальда, Джим заметил сквозь отверстие забрала, что тот побледнел.

– Domina, domina, что случилось? – причитал слуга. – Ты оступилась?

— In manus tuas, Domine,[36] — произнес Невилл-Смит и осенил себя крестом.

Она спохватилась.

Повсюду, насколько хватало глаз, на болота внезапно упала серая тень зимы. Неподвижная вода маслянисто блестела вокруг островков тусклой зелени. Ледяной ветерок шевельнул верхушки камыша, и они застучали друг о друга, подобно старым, высохшим костям в заброшенном дворе. Деревья беспомощно застыли в неподвижности, а весенние листочки, еще недавно такие яркие и свежие, сморщились и увяли, словно безвременно постаревшие дети, и на все вокруг легла печать отчаяния и безнадежности.

– Именно, упала, Мопс, – беззаботно ответила она. – На страшную глубину, и все-таки осталась жива.

— Сэр Джеймс, — заговорил рыцарь таким странным голосом и такими необычными словами, каких Джим от него не ожидал, — по велицей милости именно в сей день устремились мы к высокой цели. А посему умоляю тебя, двинемся же вперед, и будь что будет, ибо смятен дух мой, восчуяв, что могу не вернуться, никто же не знает часа своего.

Завидя сбегающихся слуг, она шмыгнула в дом. В ее комнату был внесен старый медный таз с теплой водой. Лилла, рыдавшая из-за отсутствия матери, ушла, подгоняемая нянькой, чтобы съесть остывший обед, однако Сервилия, не будучи замеченной, не отставала от матери ни на шаг. Она стояла в тени, когда служанка, расстегнувшая на Ливий Друзе все застежки, зацокала языком, удивляясь, как грязно тело хозяйки: оно оказалось еще в более плачевном состоянии, нежели одежда.

Выговорив все это, рыцарь незамедлительно пришел в себя и бодро соскочил с коня.

Стоило служанке отвернуться, чтобы проверить, достаточно ли согрелась вода, обнаженная Ливия Друза, отбросив смущение, так медленно и сладострастно заложила руки за голову, что девочка, подглядывавшая из-за двери, поняла значение этого жеста, хотя пока на примитивном, подсознательном уровне, ибо для осознания подобных вещей она еще была слишком мала. Руки Ливий Друзы скользнули вниз вдоль бедер, а затем подперли снизу большие груди. Ливия Друза довольно долго с блаженной улыбкой теребила себя за соски большими пальцами, потом шагнула в таз и повернулась к служанке спиной, чтобы та могла лить воду ей на спину. Она не увидела, как дочь выскользнула из комнаты.

— Клариво и шагу не ступит вперед, черт его побери! — воскликнул он. — Придется вести его в поводу. Кстати, вы что, знакомы с этим водяным драконом?

За обедом – Сервилий было позволено обедать с матерью – Ливия Друза с восторгом расписывала, что за чудесную грушу она съела, какой чудесный крокус нашла в траве, какие куколки висели на ветвях межевого святилища, какой быстрый ручей попался ей на пути и какое страшное падение со скользкого берега ее поджидало. Сервилия ела с изяществом, ничем не выдавая своих чувств. Впрочем, чужой человек, заглянувший к ним, принял бы скорее мать за беззаботное дитя, а дочь – за обеспокоенную взрослую.

Джим пристроился рядом с ним, и они продолжили путь, однако продвигались несколько медленнее и с усилием, поскольку быстро темнеющий воздух как-то странно подавлял их.

– Мое счастливое настроение тебя удивляет, Сервилия? – спросила мать.

— Поговорил с ним вчера, — пояснил Джим. — Не самый плохой из драконов.

– Да, это очень странно, – сдержанно ответила дочь.

Ливия Друза наклонилась к ней над маленьким столиком, за которым они сидели вдвоем, и убрала прядь черных волос с лица дочери, впервые в жизни проявив неподдельный интерес к этому юному созданию как к собственной копии.

— Да я и сам ничего против них не имею. Но нам положено убивать их, как только повстречаем.

– Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, – проговорила Ливия Друза, – моя мать никогда не обращала на меня внимания. А все Рим! Лишь недавно я поняла, что он оказывает такое же влияние на меня. Вот почему я оставила город. Мы будем жить сами по себе до возвращения отца. Я счастлива, потому что свободна, Сервилия! Я способна забыть Рим.

— Старый дракон, двоюродный дед вот этого дракона, в чьем обличье я ныне пребываю, — сказал Джим, — считает, что драконам и людям лучше жить в мире. Дружить то есть.

– А мне Рим нравится, – сказала Сервилия, облизываясь при виде разнообразных блюд. – У дяди Марка повар лучше.

– Мы найдем повара тебе по вкусу, если это твоя главная беда. Это твоя главная беда?

— Ну и ну! — заявил Невилл-Смит, ошарашенно глядя на Джима.

– Нет. Строители хуже.

— В общем-то, почему бы и не жить в мире?

– Ну, они через месяц-другой нас покинут, и тогда здесь воцарится покой. Завтра, – она вспомнила о свидании и тряхнула головой, пряча улыбку, – нет, послезавтра мы пойдем прогуляться вместе.

— Ну, не знаю. Тут что-то не так.

– Почему не завтра? – спросила Сервилия.

— Он говорит, что люди и драконы могут объединиться против общего врага.

– Потому что я должна посвятить своим делам еще один день.

— О, вот где он ошибается. Нельзя полагаться на драконов, когда вступаешь в бой. А вдруг у твоего врага свои драконы в друзьях? Дракон против дракона воевать не станет. Нет и нет.

Они замолчали и пошли дальше, сойдя с травянистого покрова на твердый грунт. Почва была голая и кремнистая. Дорога крошилась под копытами Клариво, неподатливая и предательская одновременно.

Сервилия слезла со стула.

— Вроде все темнеет и темнеет, да? — заметил Джим.

– Я устала, мама. Можно я пойду прилягу?

Сумерки действительно сгустились так, что в десятке шагов уже ничего не было видно. Темнело на глазах. Они остановились, глядя друг на друга. Свет тускнел все быстрее и быстрее. Серый цвет постепенно превращался в черный — и наконец полная чернота окутала их. Джим почувствовал прикосновение руки, затянутой в боевую перчатку, к одной из своих передних конечностей.



— Давайте держаться вместе, — послышался голос рыцаря. — Тогда, что бы ни случилось, случится с нами обоими сразу.

Так начался счастливейший год в жизни Ливий Друзы, время, когда для нее померкло все, кроме любви, имя которой было Марк Порций Катон Салониан; о дочерях она вспоминала лишь изредка.

— Точно, — ответил Джим, и голос его звучал холодно и безжизненно.

У влюбленных быстро появились особые уловки, поскольку Катон не мог проводить в Тускуле слишком много времени – во всяком случае, у него не было такой привычки, пока он не встретил Ливию Друзу. Им требовалось более надежное место встречи, где они не попались бы на глаза садовникам или пастухам и которое Ливия Друза покидала бы, оставшись чистой и непомятой. Катон решил эту проблему: он выселил из домика, стоявшего в его имении на отшибе, проживавшую там семью, под предлогом, что собрался написать именно там книгу. Книгой объяснялись также его участившиеся отлучки из Рима и от жены: следуя по стопам деда,[91] он собрался произвести на свет подробнейшее исследование о римской деревне, не упустив ни единой тонкости из области говоров, обычаев, молитв, суеверий и традиций религиозного свойства; далее в его намерения входило описать современные способы земледелия и хозяйствования на земле. Этот проект никто в Риме не нашел странным, ибо все знали, какая у Катона семья и какие предки.

Они стояли в тишине и мраке, ожидая неизвестно чего. Чернота продолжала давить на них, обособив от всего мира и проникая в мозг. Вокруг не было ничего и никого, но из их сознания выползали друг за другом, как слепые твари из неведомых глубин, все их сомнения и страхи, слабости и пороки, которых они в себе и не подозревали, все, чего они когда-либо стыдились и так глубоко упрятывали, что даже сами забыли, все, что было мерзкого и темного в их душах.

Всякий раз, когда ему удавалось попасть в Тускул, они встречались в один и тот же утренний час, назначенный Ливией Друзой по той причине, что в это время дети занимались учебой; расставание – самый тяжелый момент – происходило в полдень. Даже в присутствии Марка Ливия Друза, заехавшего как-то раз проведать сестру и взглянуть, как продвигаются строительные дела, Ливия Друза не отказалась от своих прогулок. Она так и светилась от счастья, но счастье это было до того простым и безыскусным, что Друз не мог не восхититься благоразумием сестры, решившейся на переезд; прояви она признаки беспокойства или вины, у него обязательно возникли бы подозрения. Однако этого не произошло, поскольку она считала свою связь с Катоном правильным и вполне достойным делом, желая его и будучи желанной.

Джим осознал, что начинает потихоньку, украдкой отодвигать свою лапу от руки рыцаря. Он уже не доверял Невиллу-Смиту: если зло гнездилось в нем самом, то и в его спутнике оно должно гнездиться тоже. Он отодвинется подальше… Подальше, во тьму, один…

Естественно, кое-что их все-таки смущало, особенно в начале связи. Для Ливий Друзы некоторой помехой было сомнительное происхождение возлюбленного. Теперь это, разумеется, не огорчало ее в той же степени, как давным-давно, когда Сервилия Цепион открыла ей глаза на его подноготную, однако кое-какое значение сохранило. На счастье, она была слишком умна, чтобы открыто над ним подтрунивать. Вместо этого она искала случая, чтобы лишний раз продемонстрировать, что у нее нет ни малейшей причины взирать на него сверху вниз – хотя на самом деле именно так она на него и взирала. Это было не пренебрежение, а просто сожаление, основанное на непоколебимой уверенности в благородстве собственного происхождения. Как бы ей хотелось, чтобы эта наивысшая гарантия благоденствия, о какой только может мечтать римлянин, распространялась и на него!

— Посмотрите! — долетел до него голос Невилла-Смита, отдаленный и призрачный, как будто из неведомой дали. — Посмотрите туда, откуда мы пришли.

Его дедом был знаменитый Марк Порций Катон Цензорий – Катон-старший. Порции Приски, ведущие род от состоятельного латинского корня, принадлежали к римскому всадничеству на протяжении нескольких поколений; потом на свет появился Катон Цензорий. Однако обладая всеми правами гражданства и статусом всадников, они обретались не в Риме, а в Тускуле и не питали никаких устремлений по части продвижения по государственной стезе.

Джим обернулся. Где-то там позади сквозь тьму мерцал слабый блик света. Он приближался к ним и разрастался все больше. Они ощутили его как силу, противостоящую силе тьмы, которая угрожала поглотить их. Клариво, невидимый во тьме, забеспокоился позади них, забил копытами по каменистой насыпи и негромко заржал.

Однако она быстро удостоверилась, что сам ее возлюбленный весьма далек от того, чтобы считать свою родословную предосудительной. Вот как все это выглядело в его интерпретации:

— Туда! — воскликнул Джим.

– Миф восходит к моему деду с его чудным характером: он стал прикидываться крестьянином после того, как на него шикнул какой-то изнеженный патриций, когда деду было семнадцать лет, в начале войны с Ганнибалом. Роль крестьянина пришлась ему настолько по душе, что он играл ее до самой смерти. У нас в семье считается, что он поступил правильно: Новые люди приходят и уходят, их предают забвению – но кто забудет Катона-старшего?

— Туда! — отозвался Невилл-Смит.

– То же самое справедливо и в отношении Гая Мария, – неуверенно произнесла Ливия Друза.

Свет внезапно сверкнул в вышине. Он протянулся к ним, словно огромный жезл, и тьма отступала вокруг него, бледнела и пропадала. Они услышали шаги совсем близко, потом дыхание, а потом…

Ее возлюбленный отпрянул, словно она укусила его.

Вокруг снова был дневной свет.

– Он? Вот уж кто настоящий Новый человек – отъявленная деревенщина! У моего деда были предки! «Новым человеком» его можно назвать лишь с той точки зрения, что он первым в нашем роду заседал в сенате.

А перед ними стоял С. Каролинус, в шляпе с конической тульей и в плаще, покрытом таинственными фигурами и знаками. В протянутой вперед руке он держал длинный деревянный резной посох, как будто это был клинок, копье, щит и доспехи одновременно.

– Откуда ты знаешь, что твой дед всего лишь прикидывался крестьянином?

— Клянусь высшей Силой! — воскликнул он. — Я успел в самый раз. Вы только посмотрите!

– Из его писем. Они хранятся в нашей семье до сих пор.

Он поднял посох и воткнул его в землю. Посох стоял прочно, словно оголенное дерево. Длинная тень от него падала назад, и они обернулись туда.

– А другая ветвь вашей семьи располагает его бумагами? Ведь та ветвь старше.

Тьма исчезла. Повсюду во все стороны простирались болота, вплоть до самой кромки моря на горизонте. Гать поднялась, и теперь они стояли футах в двадцати над поверхностью болотных вод. Впереди на западе полыхал закат. Он освещал болото и конец Гати — упиравшийся в протяженный, освещенный кровавыми лучами заката холм, на котором в том же закатном пламени, среди огромных валунов возвышалась над местностью черная как смоль полуразрушенная Башня.

– Луцинианы? Даже не упоминай их! – В голосе Катона прозвучало отвращение. – Наоборот, наша ветвь, Салонианы, засверкает, как алмаз, когда историки будущего станут описывать Рим наших времен. Мы – подлинные наследники Катона Цензория. Мы не напускаем на себя напыщенности, мы чтим такого Катона Цензория, каким он был в действительности, – великого человека.

– Только выдававшего себя за крестьянина.

– Вот именно! Обманщика, грубияна, прямую душу, приверженца былого – одним словом, истинного римлянина. – Глаза Катона сверкали. – Знаешь ли ты, что он пил то же вино, что и его рабы? Никогда не штукатурил своих вилл, не имел ковров и пурпурных одежд и ни разу не заплатил за раба больше шести тысяч сестерциев. Мы, Салонианы, продолжили его традиции, мы живем так же, как он.

III

– О, боги! – вскричала Ливия Друза.

— Почему вы нас не разбудили раньше? — спросил Джим.

Однако он не заметил ее смятения, ибо был слишком увлечен вставшей перед ним задачей: объяснить возлюбленной, каким замечательным человеком был Катон Цензорий.

– Ну, как он мог быть крестьянином, если стал первым другом Валериев Флакков, а, переехав в Рим, прослыл лучшим адвокатом всех времен? Даже сегодня такие незаслуженно восхваляемые знатоки этой премудрости, как Красс Оратор и старый Муций Сцевола Авгур признают, что в риторике ему не было равных и что никому не дано пользоваться афоризмами и гиперболами лучше, чем это делал он. А взгляни на написанное им! Великолепно! Мой дед был образованнейшим человеком, а латынь, на которой он изъяснялся и писал, была столь безупречна, что он всегда обходился без черновиков.

Это происходило следующим утром. Они всю ночь проспали внутри небольшого магического круга, начертанного Каролинусом с помощью посоха. Теперь они сидели, протирая глаза и жмурясь на солнце, поднявшееся над горизонтом явно добрых два часа тому назад.

– Я обязательно почитаю Катона-старшего. – Эта реплика Ливий Друзы прозвучала суховато; но увлеченный наставник вознес Катона Цензория на слишком недосягаемую высоту.

— Потому что… — ответил Каролинус. Он отхлебнул еще молока и поморщился. — Потому что надо было подождать, чтобы нас догнали другие.

– Сделай милость! – Катон обнял ее и привлек к себе – Начни с «Carmen de Moribus», чтобы понять, каким высоконравственным человеком был этот римлянин с большой буквы. Конечно, он первым среди Порциев назвался Катоном: раньше они именовались Присками; уже одно это указывает на древность рода. Представляешь, деду моего деда было уплачено за пять коней, павших под ним, когда он сражался, отстаивая Рим!

— Кто? Кто догнал? — допытывался Джим.

– Меня волнуют не Салонианы, ни Приски и не Катоны. Салоний – вот кто не идет у меня из головы. Ведь он был рабом-кельтибером, верно? Зато старшая ветвь претендует на происхождение от благородного Лициния, третьей дочери великого Эмилия Павла и старшей дочери Сципиона Корнелии.

— Если бы я знал, — буркнул Каролинус, возвращая пустой стакан из-под молока в пустое пространство, — я бы сказал кто. Я знаю только то, что нынешний расклад событий и случайностей указывает на то, что к нам должны присоединиться еще двое. Тот же расклад предопределял появление здесь этого рыцаря и… О, вот кто это.

Джим посмотрел в ту сторону. Перед его изумленным взглядом из-за деревьев показались два дракона.

Он нахмурился: в ее словах отчетливо звучал снобизм Ливиев. Однако она взирала на него широко распахнутыми, полными любви глазами; он тоже сгорал от любви к ней. Разве можно обвинять ее за неосведомленность по поводу Порциев Катонов? От него требовалось немного: раскрыть ей глаза.

– Знаешь ли ты историю Катона Цензория и Салоний? – спросил он, пристроив подбородок у нее на плече.

— Секох! — воскликнул Джим. — И Смргол! Но почему… — Голос его прервался. Он заметил, что старый дракон хромает, а одно крыло волочится за ним, бессильно свешиваясь из-за плеча. И веко на той же стороне, что обвисшее крыло и хромая лапа, тоже наполовину приспущено. — Что случилось?

— Да просто устал вчера, — раздраженно пропыхтел Смргол. — Должно пройти через денек-другой.

— Какое там устал! — сказал Джим, неожиданно для себя растроганный. — У тебя случился удар.

– Не знаю, meum mel. Расскажи!

— Удар не удар, просто не повезло, — беспечно отмахнулся Смргол, безуспешно пытаясь подмигнуть поврежденным глазом. — Нет, сынок, это ерунда. Ты лучше посмотри, кого я с собой привел.

– Одним словом, дед мой не женился до сорока двух лет. К тому времени он побывал консулом, одержал славную победу в Дальней Испании и отпраздновал триумф – он-то не отличался жадностью! Он никогда не прикарманивал трофеев и не торговал пленниками. Он все отдавал своим солдатам, и их потомки до сих пор боготворят его за это. – Катон настолько обожал своего дедушку, что сейчас забыл, о чем собирался рассказать.

— Я как-то не очень сюда стремился, — застенчиво признался Джиму Секох. — Но ваш двоюродный дед, он умеет убеждать, ваша ми… знаете ли.

– Итак, ему было сорок два года, когда он женился на благородной Лицинии, – подсказала Ливия Друза.

— Вот именно! — прогремел Смргол. — И нечего тут обзываться «вашими милостями». В жизни не слышал подобной чуши! — Он развернулся к Джиму. — Подумать только, и георгию позволили пойти туда, куда он сам ни за что не осмелился бы пойти! Сынок, я ему говорил, на что мне этот никчемный водяной дракон, водяник, надо же. Не может водяник иметь ничего общего с таким драконом, как ты. Куда катится мир, если в нем такое творится? — Смргол попытался передразнить (насколько ему позволял его бас-баритон) высокий, пискливый голос. — «Ой, я всего лишь полевой, пахотный, пастбищный дракончик — вы уж извините меня, я всего лишь дракоша-с-пригорка!» Тьфу! Я сказал ему: «Ты дракон! И помни это. Если дракон ведет себя не по-драконьи, он и вовсе не дракон!»

– Да. У них родился всего один ребенок, Марк Лициниан, хотя дед, судя по всему, был очень привязан к Лицинии. Не знаю, почему у них не было больше детей. Так или иначе, Лициния умерла, когда моему деду было семьдесят семь лет. После смерти жены он заменил ее в своей постели девушкой-рабыней. Его сын Лициниан и невестка, благородная дама, которую ты упоминала, жили в доме деда. Рабыня в его постели взбесила их. Сам дед не делал секрета из своей слабости и позволял ей разгуливать по дому, словно она была его хозяйкой. Вскоре об этом прознал весь Рим: Марк Лициниан и Эмилия Терция не стали держать язык за зубами. Единственным человеком, остававшимся в счастливом неведении, был сам Катон Цензорий. Но в конце концов и он узнал о возмущении всего Рима и, вместо того, чтобы спросить сына и невестку, почему они не сказали ему о своем недовольстве, дед как-то утром просто-напросто отправил рабыню восвояси, а сам ушел на форум, так и не сказав родне, что рабыни больше нет.

— Слушайте! Слушайте! — в порыве энтузиазма завопил Невилл-Смит.

– Весьма странный поступок, – молвила Ливия Друза. Воздержавшись от замечаний по поводу ее комментария, Катон продолжал:

— Слышишь, сынок? Даже этот георгий понимает, что к чему. Не помню, чтобы мы встречались, георгий, — добавил он, обращаясь к рыцарю.

– Среди клиентов Катона Цензория был вольноотпущенник по имени Салоний, кельтибер из Салона, прежде, в неволе, служивший у деда писцом.

— Невилл-Смит, сэр Реджинальд. Рыцарь-вассал.

— Смргол. Дракон.

«Эй, Салоний! – окликнул его дед на форуме. – Нашел ли ты мужа для своей красотки-дочери?»

— Смргол? Но вы же не?.. Не может быть! Сто лет назад.

«Пока нет, domine, – отвечал Салоний, – но можешь не сомневаться, что когда я найду для него подходящего человека, я обязательно приведу его к тебе и спрошу твоего мнения и совета».

— Дракон, сразивший великана-огра из Гормли-Кипа? Это я и есть, сы… то есть георгий.

«Оставь поиски, – сказал ему дед. – У меня есть для нее на примете достойный муж благороднейших кровей. Состоятельный, с безупречной репутацией, примерный семьянин – чего еще желать? Одним он подкачал: боюсь, он несколько староват. Но, заметь, не жалуется на здоровье! И все же даже самый пылкий доброжелатель был бы вынужден признать, что он – старик».

— Подумать только! А я-то всегда считал это легендой.

«Domine, если на него пал твой выбор, то как же я могу ослушаться? Я сделаю все, чтобы ублажить тебя, – отвечал Салоний. – Дочь моя родилась, когда я был твоим рабом, мать ее тоже была твоей рабыней. Освобождая меня, ты сделал еще большую милость, освободил всю мою семью. Однако моя дочь по-прежнему в долгу перед тобой – в той же мере, что и я, и моя жена, и мой сын. Не тревожься, Салония – славная девочка. Она выйдет за любого, кого бы ты ни предложил ей в мужья, невзирая на его возраст».

— Легендой? Не делает тебе чести, георгий! Я стар даже для дракона, но были времена, когда… Ладно, ладно, что толку вспоминать об этом. У меня к тебе дело поважнее. В последние лет десять, а то и больше я только и думал что о нас и георгиях, о том, что неплохо бы нам держаться вместе. На самом деле у нас много общего…