Хироко Нагата, Фусако Сигэнобу

Шестнадцать надгробий. Воспоминания самых жестоких террористок



Пустые бюрократические процедуры,
Машина, что вдребезги красные крылья
сминает о столб.
Какие-то новости, дети,
В скале что играют,
В скалистой пещере.
Аресты товарищей и разговоры
В пустом кинотеатре, грязном, вонючем,
Как свалка.
И на экране лица коровьи,
И в жизни ужаса полные глаза
Человека, которого арестовывают
И скоро приговорят
к пожизненному заключению.
Тотиги и Ибараки, Сайтама и Токио,
Машины, которые осматривает офицер.
Белые седаны катятся
по роскошным магистралям
К посольству страны, что владеет миром,
А следовательно — всем горем всего мира.
Холёные офицеры в тяжёлых бронежилетах
Под жарой столичного лета.
Жирные, истекающие от пота, нелепые
В своих бесполезных бронежилетах.
Всякая дрянь, всякая мелочь и дребедень.
Очень устала.
В посольстве заложена бомба.
Но есть то, что нестерпимей жары
и усталости,
И это — угнетение, как на рисовом поле.
И когда я смотрю в зеркало машины,
Я думаю об убийстве крупного рогатого скота.
Точнее, скотов,
Что захватили мою страну,
А вместе с ней и весь мир.
Я думаю об аресте Сейго Ватари
И Эхэя Накадзимы,
А также товарища Бифа Одзаки,
И я не могу отложить
Оружие, которое я взяла с собой,
Чтоб унести как можно больше жизней.

— Хироко Нагата


Предисловие редактора

Японец без меча — не японец! — Хироко Нагата
Книга, которую вы держите в руках, совершенно уникальна. В ней собраны мемуары двух самых известных японских террористок прошлого века, — Хироко Нагаты и Фусако Сигэнобу.

Мемуары Хироко Нагаты были написаны ей во время следствия и тюремного заключения. Отдельные отрывки из них увидели свет ещё в семидесятые, но полноценный двухтомник под названием «Шестнадцать надгробий. Юность огня и смерти» вышел лишь в 1982 году. Позднее книга неоднократно переиздавалась (в 1983, 1993, 2003, 2006 и 2009 годах соответственно) и дорабатывалась вплоть до смерти Нагаты в 2011 году. В 2012 году вышло посмертное издание, куда были включены некоторые доработки из черновиков Хироко.

Нагата также написала ряд иных работ, среди которых романы, пьесы, сборники стихов, различные эссе, публицистика и её сочинения по марксистской теории.

Фусако Сигэнобу пробыла в тюрьме меньше своей соратницы, но за проведённое там время она написала двенадцать книг, девять из которых можно купить открыто. Последняя версия её мемуаров («Сезон революции») вышла в 2023 году, вскоре после её выхода из тюрьмы.

Также в этом же году в Японии впервые издали сборник, содержащий мемуары двух известнейших террористок этой страны о событиях шестидесятых-семидесятых годов. Там содержались как отдельные главы из книг Нагаты и Сигэнобу, так и новые, ранее не опубликованные мемуары. Книга была озаглавлена так же, как и мемуары Нагаты — «Шестнадцать надгробий. Юность огня и смерти», но было указано, что версия существенно расширена за счёт мемуаров Сигэнобу.

В Интернете почти ничего из этого не доступно, исключая первое (1982 года) издание мемуаров Нагаты. Они оцифрованы, их можно найти на Веб Архиве. Однако и там скачать их нельзя: можно только посмотреть в течение одного часа.

То же самое можно сказать и про исследования, посвящённые Красной Армии Японии. В большинстве своём они недоступны не только русскоязычному, но даже англоязычному читателю.

Также отметим, что мемуары и другие работы Фусако Сигэнобу и Хироко Нагаты до этого никогда не переводились ни на какие иностранные языки (исключением могут служить некоторые статьи Сигэнобу, написанные ей в подполье, но итак ситуация иная: они изначально писались на французском или арабском языке).

Русский стал первым иностранным языком, на который были переведены работы этих деятельниц левого движения прошлого века.

Распространению информации о деятельности Красной Армии Японии мешают как драконовские законы об авторском праве в Японии (передающие все права на переводы и распространение книг издателю), давление властей на издательства, печатавшие воспоминания (так, последние книги Нагаты и Сигэнобу соглашались публиковать только ультраправые издательства, у которых есть опыт противостояния государственному давлению), а также упорное молчание со стороны академической общественности и поедавших идеалы революции западных леволибералов.

Эти последние, весьма влиятельные в академической, переводческой, издательской среде западных стран люди, как огня боящиеся любого радикализма, сделали всё возможное для того, чтобы замолчать опыт КАЯ. Особенно в данном случае постарались либеральные и правые интерсекциональные феминистки — последовательницы Джудит Батлер. Именно они всячески препятствовали переводу работ Сигэнобу и Нагаты на английский язык, опасаясь, что их публикация подорвёт репутацию феминизма как ненасильственного движения.

Тем не менее, одна из книг этого дуэта всё же выходит на русском языке.

Скажем пару слов о её текстографии.

Главы, написанные Нагатой, выдают человека невежественного. Она очень мало использует кандзи, старается писать почти исключительно хираганой, что делает текст весьма непростым для восприятия (впрочем, сама Нагата объясняла написание хираганой тем, что как феминистка она предпочитает использовать традиционное женское письмо). Стилистические ошибки, корявости и неточности встречаются там повсеместно. Тем не менее, там куда больше народной живости.



Хироко Нагата расправляется с оппортунистами. Изображение в газете в стиле укиё-э, начало 1970-х годов



Текст Сигэнобу куда более грамотный, но не порадует нас меткими метафорами. Он довольно сух, прямо скажем.

Тем не менее, книга необычайно интересна.

Люди, изучающие историю левого движения той эпохи, привыкли к оригинальным приключениям, но даже они могут удивиться здесь.

В любом случае, книга будет интересна всем любителям истории XX века и вряд ли кого оставит равнодушным.


— Марат Нигматулин, Эвелина Катайцева. 9 октября 2023 года


Краткий экскурс в историю «Ниппон Сэкигун»

Предыстория

Уважаемые читатели, мы с вами переносимся из послевоенной Западной Германии на Дальний Восток, в послевоенную Японию, в которой в разгар студенческой борьбы 60-х годов в ходе становления нового левого движения зародилась леворадикальная террористическая организация, сплотившая молодых людей со стойкой и неосознанной приверженностью древнему кодексу воинской чести, пропитанная духом самурайской верности и гордо нареченная Ниппон Сэкигун — Японская Красная Армия.

Обратившись к истокам японского леворадикального терроризма, первое, что мы с вами увидим — это поразительное сходство условий, в которых возникла Ниппон Сэкигун, с условиями, в которых зародилась родственная ей организация Фракция Красной Армии в Западной Германии. Действительно, экономическая и политическая обстановки в Японии и в Западной Германии в описываемый период времени практически идентичны. Так же, как и Третий Рейх, Великая Японская Империя потерпела поражение во Второй Мировой войне, утратила все захваченные территории и свободу действий в управлении собственным государством.

Вдобавок к этому, Япония стала первой и единственной страной, пережившей атомную бомбардировку, и это событие оставило неизгладимый след в сознании целого поколения японцев.

Так же, как и послевоенная Германия, Япония пережила унизительный и изнурительный период оккупации. Генерал Дуглас Макартур — главнокомандующий оккупационными войсками в Японии — проводил послевоенные реформы, участвовал в разработке новой японской конституции, был организатором Токийского процесса над японскими военными преступниками, в ходе которого семеро обвиняемых, включая двух бывших премьер-министров, были приговорены к смертной казни через повешение, 15 обвиняемых были приговорены к пожизненному заключению, ещё трое — к разным срокам заключения.

И так же, как и Западная Германия, послевоенная Япония попала в сферу империалистических интересов США и надолго осталась в этой сфере, превратившись в военную базу агрессивной американской империалистической политики.

Японское экономическое чудо — период рекордного роста японской экономики — происходило примерно в то же время, что и в Западной Германии, с середины 50-х и до нефтяного кризиса 1973 года.

Естественно, без вливания американских денег дело не обошлось. США проявили невиданную щедрость, предоставляя оккупированной стране огромные кредиты. Япония практически не имела своих военных расходов, зато японские предприятия вовсю обслуживали американскую военную машину. Военные заказы США способствовали повышению загрузки и развитию промышленности, началось обновление производственных мощностей, одновременно с этим Япония получила широкий доступ к американским технологиям. В сентябре 1951 года США подписали мирный договор с Японией, и период оккупации официально завершился. Но это не означало освобождения страны от американского военного присутствия. Дальнейший экономический подъем был обеспечен такими факторами, как низкая стоимость рабочей силы, жесткая эксплуатация трудящихся на предприятиях, искусственно созданные напряженные условия труда. Япония — это хороший пример капиталистической страны, в которой корпорации действительно выжимали из трудящихся все соки, чтобы вытащить страну из послевоенной разрухи и долговой кабалы и обрести экономическую свободу от иностранного капитала. А что касается прямого участия в империалистической политике США… Ну, что ж, в этом плане есть одно важное отличие Японии от европейских стран. Если европейцы знали о войне во Вьетнаме из газет и телерепортажей, то жители японских островов воочию наблюдали бомбардировщики, взлетавшие с военно-воздушных баз на Окинаве, и авианосцы, заходившие на дозаправку или отдых в порты страны. Японцам от мирной жизни до войны было рукой подать.

А как в Японии обстояло дело на фронте классовой борьбы?

В Японии существует коммунистическая партия. Вернее, сейчас там есть некое подобие коммунистической партии.

По численности одна из крупнейших неправящих компартий в мире — более 300 000 членов. Возникла она в условиях роста рабочего движения после победы Октябрьской революции 1917 года в России. В ту пору это была немногочисленная, но весьма воинственная организация. В тридцатые годы, еще в Великой Японской Империи партия пережила тотальный разгром. После Второй Мировой войны партия была реорганизована и развернула активную деятельность в профсоюзах и других массовых организациях — но тут же была запрещена американскими оккупационными властями. В первой половине 1950-х годов в условиях антикоммунистической деятельности правительства и в результате внутренних разногласий в партии назрел раскол. Самая агрессивная часть японских коммунистов требовала начать партизанскую борьбу. Они намеревались подвигнуть народные массы на вооруженные действия против класса эксплуататоров и рассчитывали повторить путь, успешно пройденный китайскими коммунистами во главе с Мао Цзэдуном во время гражданской войны в Китае. Данное требование было отвергнуто партийным руководством, а все силы партии были брошены на парламентскую борьбу. Этим японская компартия и занимается на протяжении последних семидесяти лет — парламентской борьбой. Никаких видимых успехов на этом поприще за семьдесят лет японским коммунистам достигнуть не удалось. С начала 60-х годов японская компартия дистанцировалась от СССР, стремясь доказать японской общественности, что является самостоятельной силой, а не подотчетна советскому руководству. В 1966 году японская компартия полностью разорвала отношения с коммунистической партией Китая. В нынешнем виде японская компартия — это аналог нашей КПРФ, то есть оппортунистическая социал-демократическая организация, вдобавок ко всему еще и изолированная от влияния мирового коммунистического движения.

Еще более скверно дело обстоит с профсоюзами. В отличие от профсоюзов Европы и Америки, исповедующих отраслевой производственный принцип организации, подавляющее большинство японских профсоюзов объединяют трудящихся не по профессиональному признаку, а по принципу корпоративной идентичности.

Это значит, что у каждой японской корпорации есть свой собственный профсоюз. В крупных компаниях, владеющих несколькими предприятиями, разбросанными по стране, на каждом из них также создается свой профсоюз. Именно этим обусловлены раздробленность рабочего движения Японии и соглашательский характер профорганизаций. Забастовкам и другим активным формам борьбы профсоюзные лидеры предпочитают компромиссы с администрацией. Организованные по такому принципу профсоюзы не интересы трудящихся защищают, а обслуживают корпорации, на которые они работают. Профсоюзный комитет — это фактически особый отдел, занимающийся вопросами трудовых взаимоотношений внутри компании.

Это простое и гениальное решение проблемы обострения классовой борьбы. Рабочее движение в Японии оказалось в западне. Поскольку в наше время трудящиеся Японии во многих отношениях имеют гораздо лучшие условия труда, чем в остальном мире, поднять японские профсоюзные массы на ожесточенную борьбу против класса эксплуататоров очень нелегко.

В шестидесятые годы в Японии, точно так же, как в Америке и Европе, поднялась волна «нового левого» движения («Синсаёку»).

Студенты большей части университетов Японии, выступая против войны во Вьетнаме, перезаключения американо-японского договора безопасности, повышения платы за обучение и навязывания буржуазных ценностей, срывали занятия, занимали университетские корпуса, собирали митинги. По всей стране вспыхивали продолжительные столкновения с полицией.

На фоне недееспособных японских коммунистов и профсоюзных деятелей «новые левые» выглядели грозной и решительной силой. И даже казалось, что у них есть реальная возможность переломить в пользу трудящихся масс опасную соглашательскую тенденцию в классовой борьбе. Проблема была в том, что движение «новых левых» в Японии имело непреодолимую склонность к дроблению, а это привело к тому, что в Японии возникло целое скопище левых организаций, совершенно неспособных к каким бы то ни было организованным и скоординированным действиям.

В 1957 году выходцами из Коммунистической партии была основана Троцкистская лига Японии, и она быстро распались на сторонников Четвертого Интернационала и антисталинистскую Революционную коммунистическую лигу.

В 1958 году от Коммунистической партии откололась маоистская группа.

В 1959 году набрала силу студенческая ультралевая лига «Дзенгакурен» (Национальная федерация студенческого самоуправления). Радикально настроенные студенты, состоявшие в этой лиге, ворвались в японский парламент во время обсуждения Договора о взаимном сотрудничестве и безопасности между США и Японией — и таким образом резко прибавили себе очков популярности в широких массах населения Японии.

В 1963 году Революционная коммунистическая лига треснула надвое — образовались Фракция среднего ядра, также именуемая Национальным комитетом Революционной коммунистической лиги, и Фракция революционных марксистов Революционной коммунистической лиги.

В 1965 году Молодежный альянс Социалистической партии создал «освободительную фракцию», которая отвергла троцкизм и топила за люксембургианство.

В 1969 году к делу подключились еще и анархисты, не желавшие присоединяться ни к каким из существовавших политических групп.

Рехнуться можно. Это был просто адский замес.

К началу семидесятых годов в левом движении Японии воцарилась совершенная неразбериха. Нелегко же было японским трудящимся разобраться в этом бардаке — кто с кем и против кого.

В итоге «новые левые» усугубили ситуацию. Поставленных задач они так и не решили, заявленных целей не достигли, результатов не добились. Зато дров наломали изрядно.

Начало пути

31 марта 1970 года пассажирский «боинг» рейса 351 авиакомпании «Japan Airlines», известный под обозначением ЁДО-ГО, совершал регулярный перелет из Токио в Фукуоку. На борту находились 122 пассажира и 7 членов экипажа.

Среди пассажиров на борту оказались 9 террористов. Они были вооружены самурайскими мечами и трубчатыми бомбами. Трубчатая бомба — это разновидность самодельного взрывного устройства, представляет собой тупо обрезок водопроводной трубы, заполненный взрывчатым веществом. Вещь столь же распространенная, как и коктейль Молотова, применяется различными преступными и террористическими группировками, проста в изготовлении, компоненты легко добыть, но опасна даже для самого сборщика таких устройств, в неумелых руках может сработать еще на стадии сборки.

Угрожая самурайскими мечами и самодельными бомбами, террористы потребовали у экипажа направить самолет в Пхеньян, в КНДР.

Эти 9 парней состояли в рядах организации под названием «Сэкигун-ха» — Фракция Красной Армии Японской Коммунистической Лиги — леворадикальной группировки троцкистского толка. В ФРГ Фракция Красной Армии еще только зарождалась, Андреас Баадер, Гудрун Энслин и Ульрика Майнхоф еще только строили планы, а их единомышленники в Японии уже приступили к активным действиям. Разумеется, с Фракцией Красной Армии в ФРГ у японской организации, кроме названия, ничего общего не было, они возникли параллельно, независимо друг от друга, хотя мыслили примерно в одном и том же направлении. Идейным лидером японской Фракции был молодой троцкист по имени Такая Сиоми — амбициозный и воинственный студенческий вожак. Бросил учебу в Киотском университете, чтобы работать организатором протестного движения. Осенью 1968 г. на студенческой конференции он встретил радикалов из других стран. Идеология Сэкигун-ха развилась в результате долгих дискуссий Сиоми и его ближайших соратников по борьбе в конце 1968 и начале 1969 г. Можно сказать, что Такая Сиоми — это японский аналог Руди Дучке. Такой же вдохновитель революционной молодежи.

Если коротко, то воззрения Сиоми были следующими:

— Революция уже началась и идет полным ходом, просто не все осознают значение развернувшейся во всем мире борьбы.

— Революционный процесс должен подняться в периферийных и недоразвитых странах, чтобы затем постепенно перекинуться на империалистические державы.

— От массовых партий нужно переходить к малочисленным группам.

— От демократического голосования и свободных дебатов нужно переходить к жесткой иерархической системе.

Откуда все это растет? Ну, конечно же, из теории перманентной революции незабвенного Льва Давидовича. Есть ли тут сходство с воззрениями немецких красноармейцев из состава РАФ? Конечно, есть. Но с одной важной оговоркой. Фракция Красной Армии в Западной Германии поддерживала национально-освободительные движения в странах Третьего мира, но планировала перенести боевые действия из колоний и полуколоний в метрополии, поэтому развернула городскую герилью на территории родной страны. Японская Красная Армия выбрала обратную стратегию. Если нет возможности эффективно действовать в Японии, то нужно действовать в странах третьего мира. Революционное движение требует интернационализации.

А вся беда в том, что плазменные японские революционеры придали неверное значение происходящим в мире процессам, неправильно оценили реальное положение дел. Их представление о наступлении мировой революции было заведомо ошибочным, но они упорно продолжали выдавать желаемое за действительное.

Сиоми спланировал операцию по захвату самолета, но не смог принять в ней участие. Перед тем, как Фракция приступила к выполнению его плана, Сиоми был арестован полицией и отправлен за решетку. Боевую группу, захватившую самолет по плану Сиоми, возглавил его сподвижник Такамаро Тамия. На что рассчитывали захватчики? Они намеревались обосноваться в Северной Корее и использовать ее как базу для создания повстанческого движения в Южной Корее, чтобы в дальнейшем оттуда перекинуть свою деятельность на всю Восточную Азию.

Это был первый в истории Японии захват пассажирского авиалайнера, да вдобавок успешный. Это в наше время пронести на борт самолета оружие и взрывчатку не представляется возможным, потому что в аэропортах усиленные меры безопасности, повсюду металлоискатели и вооруженная охрана, а тогда, в семидесятых — это было проще простого. Ничего подобного в Японии еще не было ни разу. И, разумеется, у японского правительства не было никакого чрезвычайного плана на этот случай, ему пришлось искать решение проблемы по ходу дела. И надо отдать должное японскому правительству — оно проявило редкостную изобретательность.

Поскольку самолет предназначался для внутренних, а не для международных авиалиний, его пришлось посадить в Фукуоке для дозаправки. Здесь его поджидали 300 полицейских и целая толпа журналистов, прибывших со всей страны — событие быстро всколыхнуло японскую общественность.

Японские власти получили отсрочку, позволившую разработать план действий. Захватчики, поддавшись на уговоры, обменяли на топливо 23 заложника (в основном, женщин и детей), после чего велели поднять самолет в воздух и взять курс на Пхеньян.

Однако пилот, получив по радио с земли инструкции по навигации, взял курс на Сеул — в Южную Корею. А ко времени прибытия рейса 351 в Сеуле подготовили встречу.

Правительства Японии и Южной Кореи пытались убедить захватчиков в том, что самолет на самом деле приземлился в Пхеньяне. Но провести японских красных террористов оказалось не так-то просто. Им показалось странным, что аэропорт не обвешан северокорейскими флагами. Во время переговоров они потребовали доказательств прибытия в Пхеньян — на этом план спасения заложников погорел. Обман вскрылся. Но штурмовать самолет японское правительство так и не решилось. Взамен оно предложило обменять заложников на заместителя министра транспорта Японии. Лидер боевиков Такамаро Тамия согласился, замминистра поднялся на борт, пассажиров отпустили, и рейс 351 благополучно достиг Пхеньяна.

Заместитель министра и экипаж самолета через двое суток были возвращены в Японию.

А что же стало с бравыми красноармейцами, провернувшими невиданную до той поры операцию? Думаете, в КНДР их тут же посадили в местный ГУЛАГ или расстреляли на полигоне из народно-демократической артиллерии? Как бы не так. Встретили угонщиков как родных, они же все-таки борцы против мирового империализма.

Но вот помогать им в осуществлении перманентной революции у северокорейского руководства в планах не было. На счет японских террористов руководство КНДР имело другие намерения. Ими заинтересовалась северокорейская госбезопасность. Одна из особенностей северокорейских спецслужб — почти полное отсутствие информации о них в открытом доступе. Достоверных сведений об их работе практически нет. По некоторым неподтверждённым данным, бывшие красные террористы прониклись идеями чучхе, были устроены на работу во внешнюю разведку и выполняли спецоперации КНДР за рубежом.

Доподлинно известно, что в КНДР бывшим террористам обеспечили комфортные и достойные условия проживания. Им предоставили целый жилой комплекс, получивший обиходное название «Революционный поселок». Большинство участников террористической группы проживают в нем до сих пор.

Один из террористов, Ясухиро Сибата, вернулся в Японию в 1985 году, тут же был арестован, отправлен под суд и получил пять лет тюрьмы. Другой, Ёсими Танака в 2000 году был задержан в Таиланде — при нем была огромная сумма денег. Его депортировали в Японию, где он скончался, не дождавшись приговора суда.

Лидер группы Такамаро Тамия умер в КНДР в 1995 году. Остальные участники группы в 2014 году публично заявили, что хотели бы вернуться на историческую родину, но руководство КНДР отказалось предоставить им выезд из страны чучхе. К тому же обвинения в угоне самолета с них до сих пор не сняты, и после возвращения на родину всех бывших террористов непременно ждет арест.

Что касается вдохновителя и основателя Красной Армии Японии, Такая Сиоми, то он просидел в тюрьме 20 лет, освободился в 1989 году, остаток жизни он провел в родной стране честным наемным тружеником, написал несколько книг и принимал участие в легальной политической борьбе, пока не скончался в 2017 году.

Объединенная Красная Армия (Рэнго Сэкигун)

Следствием угона самолёта в Северную Корею стали полицейские облавы против Красной Армии. Сэкигун-ха началась от 500 до 1000 членов, но к середине 1971 года сжалась до малой группы из нескольких десятков бойцов и около 200 поддерживающих, не вовлеченных в основную деятельность. Кроме того, Сэкигун-ха осталась без руководства. И вот в 1971 году на передний план выдвинулся человек по имени Цунэо Мори.

Студент Университета Осаки, рядовой член Коммунистической лиги, исполнительный солдат, привыкший без рассуждений и колебаний выполнять приказы Партии. В Университете он познакомился и сдружился с Такамаро Тамией — будущим организатором угона самолёта в Северную Корею. Тамия уговорил Мори вступить ряды Красной Армии и сделал его своим доверенным человеком. Через два года Мори сумел подняться от рядового исполнителя до лидера боевой организации.

Но дело в том, что помимо Мори был и еще один кандидат на должность руководителя. Это была Фусако Сигэнобу.

Среди левых террористов немало женщин. Сигэнобу войдет в историю, как одна из самых известных и популярных. Дочь майора Японской императорской армии, студентка Университета Мэйдзи в Токио. Хорошо проявила себя в период студенческих волнений. Кроме того, состояла в близких отношениях с Такамаро Тамией.

Теодор Драйзер

Ураган

В организации у нее были репутация и поддержка — вполне заслуженные. Чего нельзя было сказать о Цунэо Мори. Получилось так, что Такамаро Тамия был связующим звеном между этими двумя кандидатами. С одной стороны — его спутница, а с другой — его верный и преданный друг.

С самого рождения Иду Зобел окружали очень ограниченные и равнодушные люди. Ее мать, строгая, чопорная немка, умерла, когда Иде было только три года, и девочка осталась на попечении отца и его сестры — людей весьма сдержанных и благонравных. Позже, когда Иде исполнилось десять лет, Уильям Зобел женился вторично на женщине, такой же трудолюбивой и педантичной, как он сам и его первая жена.

Мори и Сигэнобу никогда друг с другом знакомы не были, ни разу вживую не виделись, общались только по переписке. Сигэнобу подвергала сомнению способности своего оппонента. Она считала Мори недостаточно стойким и сомневалась, что он может понимать действительно сложные и запутанные проблемы революционного движения. Кроме того, она воспылала идей собрать сторонников и отправиться с ними в Палестину. Она собиралась продолжить путь идейного вдохновителя Красной Армии — Такая Сиоми — и вывести революционную борьбу на международный уровень. Мори отказался поддержать эту инициативу. Но потом сообразил, что лучший способ избавиться от проблемной соратницы — это предоставить ей полную свободу действий. Фактически, Сигэнобу была сослана куда подальше, а Мори получил возможность переделать организацию так, как ему лучше виделось.

Оба они никак не могли примириться с американским легкомыслием и распущенностью, которые окружали их. Это были заурядные, недалекие, трезвые немцы, и их раздражала неугомонная, падкая на удовольствия и, по мнению Зобела, чуть ли не развратная молодежь, которая каждый вечер разгуливала по улицам, явно не думая ни о чем, кроме развлечений. А эти молодые бездельники, разъезжающие со своими подругами в автомобилях! Какие распущенные, равнодушные родители! Что за распущенные, вольные манеры у детей! Чего можно ждать от такого народа? И разве ежедневные газеты, которые он едва терпел в своем доме, не полны возмутительных происшествий? А фотографии полуголых женщин! А джаз! А любовные похождения! Школьники таскают в карманах фляжки с виски. У девчонок прозрачные платья, юбки до колен, носки, открытая шея, голые руки, волосы коротко острижены.

Чтобы его дочь росла такой? Позволить ей вступить на этот гибельный путь? Ни за что! И поэтому Иду воспитывали в самых строгих правилах. Разумеется, она никогда не будет стричь волосы. Никогда не будет красить губы и щеки — ничего фальшивого, вызывающего. Простые платья. Простое белье, и чулки, и обувь, и шляпы. Не дурацкие, безрассудно пышные наряды, но прочная приличная одежда. Когда нет занятий в школе — работа по хозяйству и в отцовской москательной лавке, неподалеку от дома. И, наконец, главное — подобающее образование, которое оградит Иду от бесчисленных модных сумасбродств, явно подрывающих основы общества.

Сигэнобу намеревалась присоединиться к Народному Фронту Освобождения Палестины. Отправилась она не одна, с ней собрался лететь ее соратник по борьбе Цуёси Окудайро, за которого она вышла замуж. Брак был фиктивным. Сигэнобу за время участия в массовых беспорядках нажила себе немало проблем и была хорошо известна японским правоохранительным органам, и ей пришло в голову поменять фамилию, чтобы не привлекать лишнего внимания полиции к своей персоне. Задумка сработала. Сигэнобу беспрепятственно вылетела на Ближний Восток в сопровождении фиктивного мужа по чистым, подлинным документам.

Для этой цели Зобел выбрал частную школу, возглавляемую набожной старой девой, немкой, по имени Элизабет Хохштауфер, которая после многих лет преподавания сумела заставить добрую сотню немецких семейств в округе оценить свои достоинства воспитательницы. Ничего общего с легкомысленной и безнравственной городской школой. Как только девочка поступила туда, дома начались ежедневные допросы и поучения, которые должны были наставить ее на стезю добродетели.

— Скорее! У тебя только десять минут осталось. Не теряй зря времени... Почему ты сегодня пришла на пять минут позже? Что ты делала?.. Тебя задержала учительница? Ты хотела купить тетрадь? Почему ты не зашла сначала домой, мы бы потом вместе купили? — (так говорила ей мачеха.) — Ты же знаешь, отец не любит, когда ты задерживаешься после школы... А что ты делала сегодня на Уоррен-авеню между двенадцатью и часом? Отец сказал, что ты была с какой-то девочкой... Вилма Бэлет? Что это за Вилма Бэлет? Где она живет? А давно ты с ней дружишь? Почему ты раньше никогда о ней не говорила? Ты же знаешь, как отец на это смотрит. А теперь мне придется рассказать ему. Он рассердится. Ты должна слушаться. Ты еще недостаточно взрослая, чтобы поступать по-своему. Сколько раз отец тебе это говорил.

Она покинула Японию на тридцать лет. В скором времени ее имя обретет мировую славу.

И, однако, хотя Ида вовсе не была смелой или упрямой девочкой, ее привлекали как раз те развлечения, которые требовали смелости и дерзости, Воображение переносило ее в яркий, сияющий мир Уоррен-авеню, куда ей удавалось лишь мельком заглянуть. Сколько автомобилей проносится мимо! Там и кинематографы, и фотографии любимых актеров и актрис, которым стараются подражать все школьницы. Юноши и девушки, смеясь и громко разговаривая, разгуливают по людной улице, где ходят трамваи и где столько магазинов. Как весело болтали девочки о своих победах, о предстоящих удовольствиях, непринужденной походкой прохаживаясь под руку по главной улице; они заворачивали за угол, снова возвращались, на ходу поглядывая в зеркала и витрины, где отражались их стройные ноги и тоненькие фигурки, и бросая на молодых людей несмелые взгляды.

А что осталось в Японии?

Но Ида — как ни манило ее все это — ни в десять, ни в двенадцать, ни в четырнадцать лет не могла ускользнуть от строгого домашнего режима. Завтрак точно в половине восьмого, потому что отец открывает лавку в восемь; второй завтрак в половине первого, минута в минуту, как требовал отец; обед не позже половины седьмого, потому что вечерние часы Уильям Зобел посвящал различным делам и обязанностям. А кроме того, каждый день с четырех до шести и с семи до десяти вечера, а в субботу целый день Ида помогала отцу в лавке. Ни пойти на вечеринку, ни пригласить к себе подруг, которых она сама выбрала бы. Мачеха всегда разбирала по косточкам тех девочек, которые нравились Иде, да и отцу внушала свое мнение о них. Все соседи говорили, что ее родители очень уж строгие и не дают ей шагу ступить без спросу. Она бывала в кинематографе, но смотрела только те фильмы, которые выбирали для нее родители; иногда она каталась с ними в автомобиле, — когда Иде исполнилось пятнадцать лет, отец купил дешевенькую машину.

Возглавив Сэкигун-ха в начале 1971 года, Мори провел серию успешных экспроприаций. В феврале и марте три ограбления банков принесли Красной Армии 2 миллиона йен. В июле было успешно экспроприировано 6 миллионов. Мори удалось решить вопрос с финансированием на длительный срок. Теперь от него требовалось решить вопрос по материальной части. А точнее — Красная Армия нуждалась в оружии.

Но все время она видела, что молодежь вокруг живет весело и радостно. А дома — во всем укладе жизни, в отношениях с родителями — гнетущая скука и серость. Уильям Зобел, чьи светло-голубые глаза холодно поблескивали за стеклами очков в золотой оправе, едва ли был таким человеком, которому могла довериться девочка с характером Иды. Не тянуло ее и к мачехе, чопорной женщине с длинным унылым лицом, тусклыми темными глазами и тщательно приглаженными черными волосами. В самом деле, Зобел держался так важно и торжественно, все его мысли и жизненные устои были преисполнены такой трезвости и практичности, что девочке он казался не отцом, а повелителем, и это никак не помогало им сблизиться. Разумеется, она здоровалась и прощалась с родителями, благодарила их, вставая из-за стола, давала почтительные и робкие объяснения то по одному, то по другому поводу. Время от времени они брали ее с собой, когда отправлялись в гости или в ресторан; но Зобел никогда не хотел иметь дочь, а его жена была не особенно привязана к чужому ребенку, — и ни тот, ни другая не задумывались над внутренним миром подрастающей девочки, у которой впервые раскрываются глаза на жизнь, а потому не было и понимания, духовной близости, не было настоящей любви. Вместо этого — подавленность, а иногда и страх, который с годами превратился в подчеркнутую вежливость и беспрекословное послушание. Но Ида все яснее понимала, что она с каждым днем становится привлекательней; в глазах же отца, а может быть и мачехи, это, видимо, означало неминуемую опасность в настоящем или в будущем. У нее были светлые шелковистые волосы, светлые серо-голубые глаза, даже девочки в школе мисс Хохштауфер обращали внимание на то, как она хорошо сложена. У нее был точеный носик, маленький пухлый капризный рот и круглый подбородок. Что же, разве у нее не было зеркала и разве с тех пор, как ей исполнилось семь лет, мальчишки не поглядывали на нее, стараясь привлечь ее внимание? Отец и мачеха, конечно, замечали это. Но Ида не смела, как это делали ее подруги, задерживаться на улице и заводить знакомства с веселыми, озорными мальчишками. Ей приходилось спешить: ее ждали различные обязанности по дому, в лавке или другие занятия, которые Зобел и его жена считали для нее полезными. Если ее посылали с каким-нибудь поручением, время, нужное для этого, высчитывалось с точностью до минуты.

Но все эти предосторожности не могли помешать взглядам встречаться, сердцу биться сильнее. У вечно ищущей, беспокойной юности свой особый язык. Когда Иде было двенадцать лет, в аптеке на углу Уоррен-авеню и Трейси-стрит, в нескольких шагах от ее дома, появился новый продавец содовой воды Лоуренс Салливэн. Он казался ей самым красивым человеком на свете. Напомаженные темные волосы с тщательным пробором над красивым белым лбом; тонкие, изящные руки (по крайней мере ей они казались такими), безупречный, щеголеватый костюм, даже школьники не так хорошо одевались. А как он разговаривал с девушками — непринужденно, с приятной улыбкой. У него всегда находилось словечко для каждой, когда они забегали в аптеку по дороге из школы.

В то же самое время параллельно с Сэкигун-ха в Японии действовала ещё одна боевая организация — «Кэйхин Ампо Киото» (Совет совместной борьбы против договора безопасности) или просто «Кэйхин». Основной целью этой организации провозглашалась борьба с американским империализмом. Кэйхин набирала членов из профессиональных училищ Иокогамы и Нагои. Возглавляла организацию в начале 70-х молодая женщина по имени Хироко Нагата.

— Добрый день, Делла! Как поживаете, мисс Мак-Гиннис? Бьюсь об заклад, я знаю, чего вы хотите. Хорошенькие блондинки любят шоколадное мороженое, — оно им к лицу.

И он безмятежно улыбался, а мисс Мак-Гиннис млела и вздыхала.

— Много вы знаете о том, что любят блондинки!

Национальная пресса в Японии описывала эту барышню как «психованную королеву радикалов». По свидетельствам ее близкого окружения, Нагате с трудом давалась учёба, она сильно утомлялась, была невнимательна и подвержена истерикам. Но это не помешало ей возглавить довольно агрессивную ультралевую группировку. Еще у Нагаты были радикальные феминистские взгляды, вместе с другими участницами Кэйхин она стремилась к освобождению женщин от оков патриархального общества.

И Ида Зобел, которой иногда разрешали выпить содовой воды или съесть порцию мороженого, жадно смотрела и слушала. Какой красивый молодой человек. Ему уже семнадцатый год! Сейчас он, конечно, и не посмотрит на такую девчонку, но вот когда она станет старше... Будет ли она такая же хорошенькая, как эта мисс Мак-Гиннис? Сможет ли она держаться так же уверенно? Как это чудно — понравиться такому молодому человеку! Что он ей тогда скажет, если вообще заговорит с ней? Что она ответит ему? Много раз Ида мысленно ставила себя на место этих девушек и вела с ним бесконечные воображаемые разговоры. Но, так и не заметив ее немого обожания, мистер Салливэн, как это часто бывает с продавцами содовой воды, вскоре переменил место службы и больше здесь не появлялся.

Но годы шли, другие привлекали ее внимание, ненадолго занимали ее мысли, и, мечтая о них, она строила воздушные замки, весьма далекие от действительности. Например, Мертон Уэбстер, бойкий, самоуверенный и не слишком разборчивый сын здешнего сенатора; он жил в одном квартале с Зобелами и посещал колледж Уоткинса, куда ее так и не решились отдать. Какой он красивый, какой любезный.

— Хелло, детка! Да какая ты хорошенькая! Я как-нибудь возьму тебя на танцы, если хочешь.

В 1971 году организация перешла на нелегальное положение. Кэйхин под руководством Нагаты была менее успешной, чем Сэкигун, в ограблениях банков, большинство членов находились в бегах, организации приходилось постоянно менять убежища. Зато Кэйхин смогла одним ударом решить проблему с вооружением, совершив налёт на крупный магазин в городе Маока.

Однако она была еще слишком юной, слишком строг был родительский надзор, — она только вспыхивала, опускала голову, но все-таки улыбалась ему.

У Кэйхин скопился избыток гражданского огнестрела. У Сэкигун оружия катастрофически не хватало, зато денежных средств после проведённых экспроприаций было предостаточно. Это положило начало взаимовыгодному сотрудничеству. Цунэо Мори и Хироко Нагата нашли друг друга как партнеры в предстоящей революционной борьбе.

И мысли о нем тревожили ее целый год, а потом ее внимание привлек Уолтер Стор; у его отца была контора по страхованию недвижимости неподалеку от лавки Зобела. Уолтер был высокий блондин с веселыми глазами и большим, всегда смеющимся ртом; вместе с Мертоном Уэбстером, Лоуренсом Кроссом, сыном бакалейщика, Свеном Фолбергом, сыном владельца мастерской химической чистки, и другими шалопаями он нередко болтался около ближайшего кинематографа или у аптеки на углу и заигрывал с проходящими девушками. Хотя Ида была очень застенчива, она знала этих молодых людей по имени или в лицо, потому что каждый день ходила по этим улицам в школу и помогала отцу в лавке. Они иногда заходили в лавку и даже обменивались замечаниями на ее счет: «Смотрите-ка, а она становится хорошенькой!» Тут Ида краснела и спешила заняться с покупателем.

Вот только революционной борьбы у них так и не вышло.

Она многое узнала об этих молодых людях и девушках от Этель Шомел, дочери соседа-немца, который был другом ее отца. Зобел считал Этель подходящей подругой для Иды главным образом потому, что та была дурнушкой. Но из рассказов Этель и во время прогулок с нею Ида услышала немало сплетен об этой компании. Уолтер Стор, который ей страшно нравился, ухаживал за дочерью торговца молоком Эдной Стронг. Отец Стора был не так скуп, как многие родители. У него был автомобиль, и он иногда разрешал сыну брать его. Стор часто приглашал Эдну и ее подруг на лодочную станцию на Литтл Шарк Ривер. Одна из подруг Этель говорила, что он прекрасный рассказчик и танцор. Как-то она встретилась с ним на вечеринке. И, конечно, Ида жадно и с любопытством выслушивала все это. Какая веселая, какая удивительная жизнь!

Однажды вечером, около половины восьмого, когда Ида шла в отцовскую лавку, Стор, стоявший по обыкновению с приятелями на своем излюбленном углу, крикнул:

Но обо всем по порядку.

— Знаю я одну милашку, да жаль, папаша не позволяет ей смотреть на парней. Верно? — Этот вопрос был обращен непосредственно к Иде, когда она проходила мимо, а она, прекрасно зная, кого он имеет в виду и насколько справедливы его слова, ускорила шаги. Если бы отец слышал это! О господи! И все же эти слова обрадовали ее. «Милашка! Милашка!» — так и звенело у нее в ушах.

И вот, наконец, когда ей исполнилось пятнадцать лет, в большой дом на Грей-стрит переехал Эдуард Хауптвангер. Его отец, Джейкоб Хауптвангер, зажиточный торговец углем, недавно купил склад на Эбсеконе. К этому времени Иде стало понятно, что у нее не такая юность, как у всех ее сверстниц, она лишена общества молодежи, строгий, бездушный надзор отца и мачехи отнимает у нее все радости жизни.

Летом 1971 года лидеры обеих террористических групп договорились о слиянии своих организаций в Объединённую Красную Армию («Рэнго Сэкигун»). Цунэо Мори стал главой новой группы, а Хироко Нагата стала его заместителем несмотря на то, что членов Кэйхин было гораздо больше, чем членов Сэкигун (всего набралось около 30 человек). Мори обладал превосходной способностью манипулировать революционной теорией — трактовать текущую обстановку в идеологическом ключе. Основной его функцией было давать идеологические объяснения действиям и актам группы. Хироко Нагата была хорошим оратором, могла писать теоретические статьи, но чувствовала себя гораздо уверенней в подчинении у авторитетного лидера. Мори хорошо относился к Нагате, уважал ее за прямолинейность и жесткость, за способность принимать волевые решения. Именно такая правая рука и была ему нужна. Действительно, они идеально подошли друг другу.

Весною и летом, чудесными, томительными вечерами, она подолгу глядела на луну, сиявшую над этим надоевшим домом, над тесным надоевшим садиком, где все же цвели тюльпаны, гиацинты, жимолость и розы. Звезды сверкали над Уоррен-авеню, где все — автомобили, толпы народа, кинематографы и рестораны — казалось ей таким заманчивым. О, как ей хотелось радости — до боли, до безумия. Вырваться отсюда, убежать куда-нибудь, где можно танцевать, играть, целоваться, все равно с кем, лишь бы он был молодой и красивый. Неужели никого не будет в ее жизни? А что хуже всего — парни со всего квартала кричали ей, когда она проходила мимо: «Поглядите-ка, кто идет! Вот обида, папаша ее никуда не пускает». «Почему ты не срежешь косы, Ида? Стрижка тебе пойдет». Хотя Ида уже кончила школу, она, как прежде, помогала отцу в лавке и одевалась по-прежнему. Короткие платья, стриженые волосы, носки, губная помада — все было под запретом.

Ну, а начался путь Объединенной Красной Армии — угадайте с чего?

Но появился Эдуард Хауптвангер, и жизнь ее изменилась. Это был напористый молодой человек весьма твердого и решительного нрава, сердцеед, необыкновенно изобретательный по части любовных похождений, притом он со вкусом одевался и умел держать себя: в глазах тех молодых людей, которых он выбрал себе в приятели, это был почти герой. Ведь у Хауптвангеров большой собственный дом на Грей-стрит! По всей округе, развозя уголь, разъезжают покрытые кричащими рекламными надписями фургоны и грузовики его отца. И вдобавок, благодаря безрассудной и слепой любви его матери (отец отнюдь не разделял этих чувств) у Эдуарда всегда было достаточно карманных денег на тот образ жизни, какой обязателен в подобной компании. Он мог водить своих подруг в театр, кинематограф, рестораны не только в их районе, но и в центре города. И лодочный клуб на Литтл Шарк Ривер сразу же стал для него местом свиданий. Говорили, что у него есть собственная байдарка. Он отлично плавал и нырял. Ему было разрешено пользоваться отцовским автомобилем, и по воскресеньям он часто возил своих приятелей в лодочный клуб.

И вот, прожив здесь около года и завоевав репутацию светского молодого человека, Хауптвангер впервые увидел Иду Зобел, когда она вечером шла из дома в отцовскую лавку. Как строго ни держали Иду, как скромно ни одевали, красота ее сразу привлекала внимание. Кое-какие замечания о ней и ее подневольной жизни, услышанные от приятелей, у которых не хватало ни ловкости, ни дерзости, чтобы познакомиться с нею поближе, заставили Эдуарда насторожиться. Хороша, ничего не скажешь. Молодой Хауптвангер по натуре был искатель приключений, и потому ему показались заманчивыми препятствия, стоявшие между ним и этой девушкой. «Ох, уж эти старомодные, деспотичные немцы! И кругом не нашлось ни одного парня, который сумел бы вмешаться в это дело. Видали вы такое?»

С того, что Нагата решила провести чистку в рядах новоиспеченной организации — то есть избавиться от ненадежных и не внушающих доверия элементов. И Мори в этом начинании ее поддержал.

И, не теряя времени, он стал усердно присматриваться к понравившейся ему девушке и к ее жизни. И скоро почувствовал, что его непреодолимо влечет к ней. Какое хорошенькое личико! Как сложена! Какие большие серо-голубые глаза, кроткие и застенчивые! И в глубине их — робкий призыв.

То есть не успели еще толком развернуться, а уже занялись выбраковкой личного состава. Чего откладывать-то?

И он стал с дерзким видом прохаживаться мимо лавки Зобела в часы, когда там бывала прекрасная Ида, не обращая внимания на ее отца, который с утра до ночи сидел, склонившись над кассой и книгами, или обслуживал покупателей. А Ида, которая никогда и ни в чем не смела дать себе волю, вдруг почувствовала, что она нравится Хауптвангеру и что он старается показать ей это, — и ее все больше и больше влекло к нему. Он скоро узнал, в какие часы ее вернее всего можно застать одну. Как правило, это бывало по средам и пятницам, когда ее отец с половины девятого уходил в клуб немецких коммерсантов или в певческое общество. Правда, изредка Иде помогала мачеха, но обычно она в эти вечера оставалась в лавке одна.

Итак, смелое наступление должно было разрушить чары, сковавшие спящую красавицу. Сначала Хауптвангер, впрочем, только улыбался Иде, когда они случайно встречались, и хвастал перед приятелями:

Действительно. Ряды нужно содержать в чистоте. Члены революционной организации должны соответствовать предъявляемым им требованиям. Вообще, чистки бывают не просто необходимы, но и, порой, неизбежны, если организация хочет достичь серьезных результатов в своей деятельности.

— А девочка-то будет моя! Вот увидите!

Потом, как-то вечером, в отсутствие Зобела, он явился в лавку. Ида стояла за прилавком, покупателей как раз не было, и она, по обыкновению, мечтала о той жизни, что шумела за стенами. За последние недели она стала особенно остро чувствовать, что нравится этому любезному молодому человеку. Какая у него стройная, гибкая фигура, какие быстрые, энергичные движения, какой требовательный и настойчивый взгляд! Как и все, кто нравился ей прежде, он был именно из тех самоуверенных и самовлюбленных франтов, к которым всегда влечет робких девушек вроде Иды. Он нимало не колебался. Даже и для этого случая он не потрудился выдумать какой-нибудь предлог. Какая разница? Все сойдет. Ему нужно посмотреть краску. Скоро надо будет заново окрасить дом... тем временем он втянет ее в разговор, а если старик вернется, — ну что ж, он потолкует с ним о краске.

Главное в этом деле — уметь вовремя останавливаться. Про Ежова так говорили — что это был ответственный, исполнительный человек, который не умел вовремя останавливаться. А что же произошло с Рэнго Сэкигун?

Итак, в этот на редкость мягкий и теплый майский вечер молодой Хауптвангер непринужденно вошел в лавку Зобела; он был в новом сером костюме, в светло-коричневой фетровой шляпе и коричневых ботинках, картину довершал ослепительный галстук — предмет зависти всех местных щеголей.

— Хелло! Невесело в такой вечер сидеть в четырех стенах, верно? — эти слова сопровождались неотразимой улыбкой. — Я хотел бы посмотреть кое-какие краски, то есть образцы. Мой старик думает заново окрасить дом.

Незадолго до окончательного слияния двух группировок в Объединённую Красную Армию два участника — студентка медицинского колледжа Хайки Ясуко и ее парень Мукаияма Сигенори — покинули ряды организации — сбежали во время выполнения партийного задания. При этом Хайки не только оставила движение, но перед этим в разговорах упоминала о том, что хочет написать книгу о похождениях бравых японских революционеров — на основе личного опыта участия в революционном движении. Лучше бы она держала язык за зубами. Нагата приняла решение примерно наказать дезертиров — чтоб другим бойцам не повадно было.

Смущенная Ида, вспыхнув до корней волос, поспешно стала искать образцы, стараясь скрыть пылающее лицо. И все-таки она была заинтересована не меньше, чем испугана. Какая смелость! А вдруг вернется отец или войдет мачеха? Но в конце концов он такой же покупатель, как и всякий другой... хотя она прекрасно понимала, что он пришел не ради краски. Вон там, на другой стороне улицы, выстроились в ряд три его приятеля и восхищенно наблюдают за ним; а он, облокотившись на прилавок, весело и развязно говорит:

— Я часто видел вас, когда вы ходили в школу или в лавку. Я здесь уже почти год, но что-то не замечал, чтоб вы гуляли с другими девушками. Обидно. А то бы мы с вами раньше познакомились. С остальными я уже давно знаком. — Говоря это, он небрежным жестом поправил галстук, стараясь, чтобы ей бросился в глаза опаловый перстень и манжета в розовую полоску. — Я слышал, ваш отец даже не пускает вас гулять по Уоррен-авеню. Строгий старик, а? — И он, широко улыбаясь, заглянул в ее серо-голубые глаза, любуясь румянцем на ее щеках, пухлым ртом и шелковистыми волосами.

Хайки вывезли из общежития, где она проживала, в сельскую местность, по пути студентку допросили и избили до потери сознания. После прибытия в условленное место бывшие соратники девушки начали копать ей могилу. Студентка пришла в себя, пыталась бежать, сопротивлялась, но ничего поделать не смогла. Ее задушили, раздели и закопали.

— Да, у меня отец очень строгий, — еле выговорила Ида, дрожа от волнения.

— Что же, вас так и будут вечно держать взаперти? (Прейскурант красок уже давно лежал забытый на прилавке.) Надо же вам когда-нибудь немножко поразвлечься, верно? Если бы я знал, что вы не против, я бы представился раньше. У моего отца большой угольный склад, тут, у реки. Уж, наверно, наши отцы знакомы. У меня есть автомобиль, то есть у папаши, но это все равно. Как вы думаете, отец отпустит вас за город в субботу или в воскресенье, скажем, на Литтл Шарк Ривер или на Пек Бич? Все здешние парни и девушки ездят туда.

К ее парню, Мукаияме, пришла в гости другая его подруга, тоже участница Сэкигун. Мукаияма хорошо ее знал, поэтому доверял ей. Она его напоила, а потом заманила в квартиру, где его поджидали несколько членов Кэйхин. Парня избили, перетащили в машину и увезли в то же место, где была убита Хайки. Там его также задушили и закопали.

Теперь было совершенно ясно, что Хауптвангер уже кое-чего добился, и его приятели оставили свой наблюдательный пункт на той стороне улицы, не надеясь больше, что он потерпит поражение. А испуганная и взволнованная Ида думала: как чудесно, что она, наконец, понравилась такому красавцу. Отец, пожалуй, будет недоволен, но, может быть, такой смелый молодой человек сумеет все преодолеть? Да, но волосы у нее не подстрижены, платья длинные, губы не накрашены. Неужели она действительно могла ему понравиться? А у него такие упрямые, дерзкие темно-карие глаза, такие красивые руки. И как он великолепно одет. Она вдруг поняла, какое скучное и строгое на ней синее платье с белой отделкой, какие немодные туфли и чулки. Вслух же она решительно ответила:

— Нет, нет, мне ничего такого нельзя. Видите ли, мой отец не знает вас. Он не отпустит меня с человеком, которого не знает и с которым я почти не знакома. Вы же сами понимаете.

После расправы над дезертирами Мори объявил, что члены Объединенной Красной Армии должны осознать свою непригодность к революционной борьбе. Слабость каждого отдельно взятого бойца Красной Армии непременно угрожает всей организации. Они должны перековать себя заново. А для этого Мори решает организовать тренировочный лагерь в горах, подальше от посторонних глаз.

— Ну что же, тогда я сам представлюсь. Уж, наверное, мой отец знает вашего. Я просто скажу, что хочу познакомиться с вами, ладно? Я не боюсь его, и ведь тут ничего нет плохого, верно?

В декабре 1971 года 29 человек, 19 мужчин и 10 женщин, перебрались на свою новую базу — в заброшенную хижину в горах в префектуре Гумма. Здесь, в полной изоляции, боевики вплотную занялись политической и боевой подготовкой. Жизнь в лагере была подчинена четкому распорядку — выходить за пределы убежища без санкции руководства запрещалось, ежедневно проводились занятия по стрельбе и рукопашному бою, штудировались произведения Маркса, Мао Цзэдуна и Троцкого.

— Да, может быть, только он очень строгий... и он все равно может не отпустить меня.

Но, по мнению Цунэо Мори, этого все еще было недостаточно.

— Ну вот еще! Но вы-то хотите поехать? Или пойти в кинематограф? Уж этого-то он не запретит.

Хауптвангер, улыбаясь, посмотрел ей прямо в глаза и многозначительно прищурился, что всегда производило впечатление на девушек. И в душе Иды вдруг пробудились смутные, неосознанные и неподвластные ей стремления. Она только робко посмотрела на него. Какой он удивительный! Как прекрасна любовь! Ее так влечет к нему! И, собравшись с духом, она сказала:

И вот, дорогие товарищи, сейчас мы с вами перевернем одну из самых мрачных страниц в истории «нового левого» движения. Конечно, бывали в истории вещи и пострашнее, чем то, что произошло в горах префектуры Гумма. Тем не менее, вопиющий цинизм и полпотовский уровень жестокости вряд ли оставят кого-то из читателей равнодушным.

— Может быть, и нет. Не знаю. Понимаете, у меня никогда еще не было кавалера...

Ее взгляд сказал ему, что он одержал победу. Как просто! Готово дело, подумал он, пара пустяков! Он пойдет к Зобелу и получит его разрешение или будет встречаться с ней тайком. Вот еще, по какому праву такой папаша вовсе не дает дочке развлечься. Нет, он покажет этим тупым, упрямым немцам! Пора их расшевелить, пускай очнутся!

Честно говоря, когда я начинал работу над этой статьей, у меня было намерение реабилитировать японских красноармейцев, восстановить их репутацию. Уж больно много дерьма было вылито на их головы буржуазной пропагандой. При поверхностном ознакомлении история Объединенной Красной Армии больше всего напоминала какую-нибудь очередную неполживую антисоветскую байку наших декоммунизаторов. Ну, типа про катынский расстрел, про сломанные челюсти Королева, или про то, как Берия перетрахал всех московских пионерок. Буржуазная пропаганда — она такая, она именно так и работает. Чем больше в истории дерьма — тем правдоподобнее эта история выглядит. Однако изначальная задумка — очистить историю Рэнго Сэкигун от дерьма — потерпела крах. Копнув поглубже, я убедился, что в этот раз дело обстоит совсем по-другому. В случае с Рэнго Сэкигун буржуйским пропагандонам врать и очернять не пришлось. Плазменные японские революционеры сами постарались себе на славу.

Итак, не прошло и двух дней, как он без малейшего смущения явился в лавку, чтобы попробовать, нельзя ли заставить Зобела признать его возможным претендентом на руку дочери. А если это дело окажется не столь привлекательным, он просто прекратит знакомство, только и всего. Мало ли было таких случаев?

Конечно, Зобел знал, кто отец Эдуарда. Слушая бойкие и откровенные объяснения Хауптвангера-младшего, он трезво оценивал модный костюм, новые коричневые ботинки, и в целом молодой человек произвел на него благоприятное впечатление.

Мы обратимся к книге «Blood and Rage (Кровь и Ярость). История Японской Красной Армии» под авторством американского писателя Уильяма Фарелла. Книга была издана в 1990 году и содержит довольно неплохое исследование ультралевого терроризма в послевоенной Японии.

— Так вы уже разговаривали с ней?

— Да, сэр, я спросил, могу ли я увидеться с нею.

— Гм! Когда это было?

— Два дня назад. Я вечером заходил сюда.

Конечно, автор — американец. Разумеется, он совсем не шарит ни в марксизме, ни в японской культуре, и самурайский дух ему наверняка чужд. Ну что там можно найти?

— Гм... гм...

И тут Зобелом овладело привычное тревожное недоверие ко всему на свете — недоверие, от которого на лбу его, на висках и у рта давно прорезалось множество морщинок.

Книга на английском. Но в Интернете имеется несколько важных глав из этой книги, переведенных на русский язык пользователем ЖЖ с труднопроизносимым ником TONG_REASATHEA. Огромное ему спасибо за проделанную работу. Его перевод был использован для этого обзора. Ссылка на его блог указана в списке источников в конце статьи.

— Ну, ну, я поговорю об этом с дочерью. Мне надо подумать. Я, знаете, очень осторожен в отношении дочери и ее знакомств.

Тем не менее он подумал о множестве грузовиков, развозящих уголь по всей округе, о том, что этот юноша носит немецкую фамилию и, вероятно, воспитан в добром старом немецком духе.

Итак. Слабые должны умереть.

— Я дам вам знать. Зайдите как-нибудь в другой раз.

А затем он побеседовал с дочерью, и было решено, что, пожалуй, ей можно и даже следует познакомиться хоть с одним молодым человеком. Как-никак, ей шестнадцать лет, и до сих пор он держал ее в строгости. Может быть, она уже вышла из самого опасного возраста. Большинству ее сверстниц все же разрешены кое-какие развлечения. Во всяком случае один порядочный кавалер, может быть, и нужен; а этот юноша, который обратился к нему так откровенно и бесстрашно, чем-то понравился Зобелу.

Зимой 1972 г., в глубине японских Альп, революционная группа Ренго Сэкигун обрекла 12 своих членов на долгую и мучительную смерть. Эти 12 человек не выдержали пыток и избиений, которым они были подвергнуты своими же товарищами. Запредельный, почти полпотовский уровень жестокости нашел массу заумных объяснений. Участников расправы называли монстрами, психопатами, зверьем, но настоящий ужас заключается в том, что подобный результат произошёл от совсем обыкновенных социальных процессов, запущенных обыкновенными, вполне нормальными людьми.

И вот, пока что Хауптвангеру было позволено приходить раза два в неделю, но он с первых дней стал строить дерзкие планы. Ведя себя крайне осмотрительно, он добился того, что в один прекрасный вечер Иде позволили пойти с ним в ближайший кинематограф. И с тех пор, по средам или пятницам, смотря по тому, когда Ида была занята в лавке, он постоянно проводил с ней вечера. Смелость и ловкость никогда не изменяли ему, и через некоторое время он испросил у мистера Зобела разрешение съездить с Идой в субботу на Пек Бич. Это было очень милое местечко в девяти милях от города, куда по субботам и воскресеньям горожане отправлялись подышать свежим воздухом. Позднее, когда он вполне завоевал доверие Зобела, ему было разрешено приглашать Иду то в театр, то в ресторан или в гости к приятелю, — у того была сестра, да и жил он неподалеку.

Как ни был строг и неотступно наблюдателен Зобел, он не мог помешать все большей близости, рожденной молодостью, взаимным влечением, влюбленностью. Ибо для Эдуарда Хауптвангера встречаться с девушкой значило увлечь ее и в конечном счете добиться своего. Итак, понемногу дело дошло до рукопожатий, до поцелуев, сорванных на лету. Тем не менее Ида еще слишком боялась выйти из отцовской воли и оставалась все такой же пугливой и уклончивой, что было жестоким испытанием для ее поклонника.

— О, вы не знаете моего отца. Нет, я не могу этого сделать. Нет, я не могу оставаться так поздно. Нет, нет, я боюсь пойти туда, я не решусь. Просто не знаю, что он тогда со мной сделает.

Первой жертвой стал двадцатиоднолетний студент Токийского университета Озаки Мицуо. Он был членом Кэйхин. Его обвинили в том, что он слишком болтлив, что он часто распускал язык в общении с посторонними людьми, а также в недостаточной демонстрации революционного духа. Мори решил, что Озаки должен закалить себя, приняв участие в кулачном бою с другими бойцами. Против него выставили гораздо более сильного бойца, и он соответственно пострадал. Раз за разом поднимаясь с земли, он получал ещё и ещё. Товарищи хладнокровно наблюдали за избиением. Когда у Озаки не осталось сил, он стал благодарить Мори за данный ему шанс исправиться, но его слова были истолкованы так, будто он хочет добиться снисхождения от лидера. Его опять избили, вытащили на улицу, на мороз, и привязали к столбу.

И так всегда, стоило ему намекнуть на позднюю прогулку, на поездку в этот таинственный и заманчивый лодочный клуб на Литтл Шарк Ривер, в двадцати пяти милях от города, — Эдуард с жаром рассказывал, как там можно потанцевать, искупаться, покататься на лодке, послушать музыку — словом, повеселиться вволю. Но Ида, которой никогда не доводилось так развлекаться, скоро поняла, что на это потребуется неслыханно много времени — в сущности, вся суббота, с полудня до полуночи, а то и позже; а ведь отец требует, чтобы она возвращалась под родительский кров не позднее половины двенадцатого.

— Что ж, вам и повеселиться нельзя? Вот еще! Он вам ничего не позволяет, а вы так и будете его слушаться? Посмотрите на здешних девушек и парней. Никто так не запуган, как вы. И потом, что тут плохого? Ну, не вернемся мы вовремя. Разве нельзя сказать, что автомобиль сломался? Отец на это ничего не скажет. Да и кто является минута в минуту?

Но Ида все еще трусила и не поддавалась на уговоры, а Хауптвангер именно из-за этого сопротивления решил непременно поставить на своем и в то же время перехитрить ее отца.

Всю ночь и весь следующий день Озаки провел на улице, привязанный к столбу. Мори объявил, что молодой человек ещё не показал достойного характера и мужества быть настоящим солдатом Японской Красной Армии. Продолжались избиения. В конце концов парень скончался от побоев и переохлаждения.

И потом сладостные опьяняющие летние вечера... и поцелуи под сенью деревьев Кинг-Лейк парка или на озере, в лодочке, врезавшейся в берег, в тени нависших ветвей. Ида, впечатлительная и пылкая, несмотря на всю свою сдержанность и неопытность, все больше поддавалась чарам юности, лета, любви. Как он красив, ее возлюбленный! Как он хорошо одет, какой он мужественный, сильный, смелый. А он, болтая о том, о сем, то и дело ухитрялся ввернуть, что, будь она похрабрей и люби его по-настоящему, они могли бы отлично проводить время. Ведь к их услугам все удовольствия, какие только есть на свете. И, наконец, все там же, на озере, когда она доверчиво покоилась в его объятиях, он позволил себе вольности, каких она прежде и представить себе не могла... она вскочила, требуя, чтобы он отвез ее к пристани, а он только рассмеялся в ответ.

Смерть Озаки оказалась неожиданностью для других членов группы. Ведь они хотели его исправления, но не его смерти. Так или иначе, они все принимали участие в расправе и прямым или косвенным образом были виновны. Товарищи потребовали у лидера объяснений.

Да что он такого сделал? Что ж на самом деле, любит она его или нет? А тогда к чему разыгрывать недотрогу? Зачем плакать? Зачем поднимать крик? Ну, что ж, ладно, если она такая ломака...

Мори пришлось задействовать весь свой талант, чтоб объяснить произошедшее. Озаки не смог найти и собрать в себе силы для того, чтобы вершить революцию. Столкнувшись с трудностями на своем революционном пути, он предпочел смерть. Не мы убили его. Он сам виноват. Мы лишь помогали ему осознать свою слабость. Озаки не хватило выносливости для борьбы. Он сделал свой выбор. Слабые не выживут. Они должны быть выявлены и удалены. Дело продолжается!

И, выйдя на берег, он быстро пошел прочь, веселый и очень довольный собой. А она, одинокая, потрясенная этим внезапным изгнанием из рая, пробралась домой, в свою комнату, и, зарывшись лицом в подушку, шептала, что все это так ужасно, такой страшной опасности она избежала! И все же перед ее мысленным взором неотступно стоял блистательный Хауптвангер. Ее преследовал его образ, она вспоминала его лицо, волосы, руки. Его смелость. Его поцелуи. Разумно ли она вела себя, права ли была, что так возмутилась?.. И на следующий день в тоске и отчаянии она поплелась в отцовскую лавку... она ждала и думала, что, может быть, он не такой плохой, как ей тогда показалось... может быть, он не хотел оскорбить ее, просто он совсем потерял голову, был околдован так же, как она.

Синдо Рюзабуро, 22 года, бывший студент стал следующим. Он был членом Сэкигун и флиртовал с боевыми подругами, что было ну совсем не к лицу настоящему революционеру. Его смерть была схожа со смертью Озаки. Все по такому же сценарию. Вскрытие показало многочисленные синяки, поломанные рёбра и лопнувшую печень.

Любовь, любовь! Эдуард! Он не покинет ее, он не может уйти. Она должна увидеть его, дать ему возможность объясниться. Пусть он поймет: она была такой застенчивой, робкой, такой сдержанной не потому, что мало любит его, а потому что боится — боится отца, всех, всего на свете.

Да и сам Хауптвангер при всей своей опытности и фанфаронстве опасался, не слишком ли он поспешил. Ведь все-таки какая красотка! Какой соблазн! Он не может так просто ее упустить. До чего приятно, что она так влюблена в него, — еще немного поухаживать за ней, и кто знает? И он отправлялся на угол Уоррен-авеню и Хай-стрит, где она вечерами проходила домой, но притворялся, что не замечает ее. И Ида, бледная и тоскующая, видела его, проходя мимо. Так было вечером в понедельник... во вторник... Хуже того, в среду вечером он прошел мимо лавки и даже не повернул головы в сторону Иды... На другой день она дала негритенку, служившему на посылках в лавке, записку, чтобы он вручил ее Хауптвангеру часов в семь, когда тот наверняка будет на углу.

Объединённая Красная Армия была крайне озабочена сексуальным поведением участников. Бойцы, до этого состоявшие в Сэкигун-ха, по вопросам феминизма особо не заморачивались и придерживались традиционных взглядов на отношения между полами. То есть — пока мужчины проводят акции на передовой, женщины обеспечивают тыл. Интимные отношения не были запрещены. А вот участники Кэйхин — совсем другое дело. По их мнению, секс должен быть подчинён делу революции. А положение женщин в тылу сама Нагата считала для себя и своих соратниц унизительным.

И вот Эдуард самым небрежным и высокомерным жестом взял записку и прочел ее. Ах так, ей пришлось написать ему. Ох уж эти женщины! И все же что-то дрогнуло в нем, когда он прочел: «Эдуард, милый, неужели ты можешь быть таким жестоким? Я так люблю тебя. Ты ведь только пошутил, правда? Я тоже не то хотела сказать. Пожалуйста, приходи к нам в восемь. Я хочу тебя видеть».

И Эдуард Хауптвангер, чувствуя себя победителем, ответил посыльному в присутствии четверых приятелей, которые знали о его ухаживании за Идой:

Следующие жертвы — студент Като Ёситака, 22 года, и студентка Кодзима Казуко, тоже.

— Что ж, ладно. Передай ей, что я попозже загляну.

А в восьмом часу он зашагал к дому Зобела. И один из приятелей заметил ему вслед:

У Като было два младших брата в Объединённой Красной Армии. Во время массовых беспорядков ему пришлось побывать под арестом, но он был благополучно выпущен на свободу. Однако, во время допроса в полиции, он раскрыл некоторую информацию. После возвращения в группу Като решил не сообщать руководству о своём нарушении, но вскоре проговорился.

— Видали? Он уже обработал дочку Зобела. Она ему записочки пишет. Мальчишка сейчас принес. Ловко, а? — И остальные завистливо, удивленно и насмешливо откликнулись: — Видали?

И вот еще одно свидание в июньский вечер под деревьями Кинг-Лейк парка.

— Милый, как ты мог так поступить со мной, как ты мог? Мой дорогой, мой хороший!

Кодзима принимала участие в похищении и убийстве двух дезертиров — Хайки и Мукаияма. Она была водителем машины, которая доставила обоих к месту казни. Причастность к убийству её бывших соратников в конце концов вызвала у нее сильное эмоциональное напряжение. Она призналась в своей слабости лидерам группы, рассчитывая получить помощь и совет, но Мори и Нагата интерпретировали слабость Кодзимы как потенциальную угрозу революционному делу.

И его ответ:

— Да, да, конечно, все это хорошо, но что я, по-твоему, каменный? Будь подобрее, я ведь живой человек. Я не бесчувственный. Ведь я от тебя без ума, да и ты тоже меня любишь, правда? Ну, тогда... значит... послушай... — А дальше, как нетрудно угадать, долгие лицемерные, лживые речи с тонкими намеками на страдания и муки подавляемого желания... но, конечно, он не думает ни о чем дурном. Нет, нет.

Като и Кодзима получили наказание — они должны были изложить в письменном виде свои размышления насчёт себя и насчёт революции. До тех пор, пока они не осознают свою слабость и неполноценность, им было отказано в еде и общении с товарищами. Дело дошло до того, что у Кодзимы произошел нервный срыв, и она заявила, что Като, ее собрат по несчастью, который ночью спал с ней рядом, домогался её. В хижине возникли шок и замешательство. Мори приказал избить обоих — ведь если бы Кодзима не спала рядом с Като, то ничего бы не произошло. Негодование Нагаты сосредоточилось на Като, так как он желал интимной близости вместо того, чтобы сосредоточиться на достижении революционной зрелости. Като был из первоначальной группы Нагаты, и она была обескуражена, что один из её последователей продемонстрировал менее революционное поведение, чем последовательница Мори.

И снова в ответ — вечная, бессмысленная мольба испуганной любви. И потом его настойчивые уверения, что если что-нибудь случится, ну, тогда, конечно. Но к чему сейчас беспокоиться? Смешно, сколько он знает девушек, и она единственная беспокоится о таких вещах. И, наконец, поездка на Литтл Шарк Ривер в отцовском автомобиле. А потом еще и еще свидания. Ида сначала безвольно и пугливо покорялась, потом ее охватил ужас перед возможными последствиями, и потому она слишком пылко и откровенно льнула к нему, что начинало ему надоедать. Теперь она принадлежит ему — совсем, навсегда. Ведь он никогда, никогда не покинет ее, правда?

Но как только Хауптвангер добился своего и его беспокойная, тщеславная натура удовлетворилась новой победой, уже пресытясь, движимый вечной, лихорадочной, неподвластной ему жаждой новых ощущений, а также страхом потерять свою свободу, он кинулся искать чего-нибудь поновее, новых связей, которые были бы не так опасны. Ведь в конце концов Ида — еще одна девушка, еще одно приключение, и не так уж отличается от всех прежних. А ведь он был совсем околдован ею до того, как она уступила. Он сам не понимал этого. Не мог понять. Да он и не утруждал себя размышлениями. Но так оно было. Не то чтобы он боялся, что ему уже сейчас грозят неприятные последствия, которые заставят его жениться, — напротив, он твердо решил никогда, ни в коем случае не брать на себя таких обязательств.

Но вот прошли июль и август и после многих, многих счастливых часов — роковое признание. Она боится, что с нею что-то неладно. У нее за последнее время какое-то странное состояние — такая тоска, все что-то неможется, все чего-то страшно... Может быть, с ней случилась беда? Как он думает? Могло это случиться? Она ведь во всем его слушалась. А если это так, что же ей тогда делать? Он женится на ней? Если это правда, он просто должен. Другого выхода нет. Отец... он придет в бешенство... Ей так страшно! Она больше не может жить дома. Может быть, теперь... может быть, они теперь поженятся, если это правда? Ведь он говорил, что женится, если это когда-нибудь случится, не так ли?

После избиения Като и Кодзима сознались в сексуальных преступлениях. Мори воспринял эти вынужденные признания как крупное достижение. Если небольшое наказание сумело доставить столько информации, то более жесткие меры наверняка приведут к еще лучшему результату. Родные браться Като тоже принимали участие в избиениях. Они пытались добиться снисхождения от Мори, но безуспешно. Им оставалось только следовать приказам и надеяться на лучшее. Като и Кодзима были выведены на улицу, привязаны к столбу и оставлены замерзать на жутком холоде. Като стоически перенес это испытание. Кодзима же подавала признаки упорствующего ослушания, подобно другим бойцам, которые не могли соответствовать высоким стандартам настоящего революционера. Ее продержали под морозным ветром гораздо дольше, и она замерзла насмерть. Като перенесли в хижину, чтобы отогреть, но вновь подняться на ноги студент так и не смог. Вскоре умер и он тоже.

Хауптвангер почувствовал тревогу и холодное раздражение. Жениться! Подумать только! Невозможно! А его отец! А его вольная, беспечная жизнь! А его будущее! И потом, откуда она знает? Разве она может быть уверена? И если даже это правда? Другие девушки справляются с этим без особых хлопот. Почему она не может? И разве он не был осторожен? Она слишком легко пугается, слишком неопытна, ей не хватает смелости. Он знает сколько угодно случаев, когда девушки легко выпутывались из подобных историй. Он сперва постарается что-нибудь придумать.

И она вдруг почувствовала, что он стал каким-то чужим и холодным, — она никогда раньше не видала его таким, — а все потому, что он решил оборвать эту опасную связь, чтобы не увеличивать свою ответственность. Ему очень хотелось держаться подальше. Мало ли на свете девушек! Сколько угодно. Совсем недавно он встретил одну более опытную и искушенную в любовных делах, она-то вряд ли станет для него обузой!

Далее по списку была Тояма Миеко, двадцатипятилетняя студентка университета в Мейдзи и давняя участница Сэкигун. Под псевдонимом «Сасаки» она писала революционные статьи. В студенческие годы она была близкой подругой Фусако Сигэнобу.

Но, с другой стороны, его отец, такой же строгий, как Зобел, и его мать... веря в его порядочность, они, наверно, сочтут поведение сына небезупречным. И потому он попытался как можно скорее и деликатнее выпутаться из опасного положения. Правда, сперва он добросовестно, хоть и с досадой, пробовал через друзей и приятелей найти какое-нибудь верное средство. Но достиг только того, что все поняли: его веселое и удачное приключение кончилось весьма неудачно для Иды. А потому они теперь все переглядывались, перемигивались и подталкивали друг друга, стоило ей пройти по улице. А Ида, стыдясь своего позора, почти не выходила из дому, а если ей приходилось выйти, старалась избегать перекрестка Уоррен-авеню и Хай-стрит. Тайный страх терзал ее; строгий и безжалостный образ отца угрожающе стоял перед ней, и она чувствовала, что силы покидают ее. Она знала, что отец строг, беспощаден, неумолим. Что же ей делать? Ведь пока она принимала это бесполезное средство, которое достал ей Эдуард, можно было только ждать. И ожидание кончилось лишь еще бóльшим ужасом. И все время — опостылевшая работа в лавке, опостылевшие домашние заботы, попытки увидеть любимого... а ему новые и весьма неотложные дела все больше мешали где бы то ни было и когда бы то ни было встречаться с нею.

— Но разве ты не понимаешь, милый, что так продолжаться не может? Я больше не могу, неужели ты не понимаешь? Ведь ты говорил, что женишься на мне. Подумай, прошло уже столько времени. Я просто с ума схожу. Ты должен что-то сделать. Должен! Должен! А если узнает отец, что же тогда будет? Что он со мной сделает, да и с тобой! Неужели ты не понимаешь, как это страшно?

Но Хауптвангер спокойно выслушал полную муки мольбу обезумевшей и все еще любящей девушки, и в этом спокойствии было не только равнодушие, но и жестокость. Черт бы ее побрал! Он не женится. Он не может. Он должен непременно избавиться от нее. Он пытался не встречаться с ней больше — никогда не разговаривать с ней на людях и вообще держаться подальше. Но Ида никак не хотела поверить в это, она была слишком неопытна, молода и все еще слишком верила в него. Это невозможно. Она никогда не подозревала, что он такой. Но теперь он так равнодушен — этому может быть только одно объяснение. Он избегает ее... и эти отговорки... И вот однажды, когда тоска и ужас овладели ею и погнали ее к нему, он сказал, спокойно и нагло глядя ей прямо в глаза:

— Да я вовсе и не обещал жениться на тебе. Ты это прекрасно знаешь. И потом ты сама виновата не меньше моего. Ты что же воображаешь — ты не умеешь сама о себе позаботиться, а я должен на тебе жениться? Так, что ли?

А вот Нагата просто люто ее ненавидела и постоянно критиковала. Она полагала, что Тояма слишком женственна, чтобы считать себя борцом за революцию. Тояма пользовалась косметикой и часто расчесывалась. Это раздражало Нагату. По утверждению Нагаты, вызывающее поведение Тоямы отвлекало внимание мужчин от постижения основ марксистской теории. Тояма была девушкой одного из заключенных членов Сэкигун и стала активным участником после его ареста. Такая мотивация, по мнению Нагаты, была недостаточной. К тому же её подозревали, что она тайком занимается сексом с другим старым участником движения — бывшим студентом Намеката Масатоки.

Его взгляд впервые стал по-настоящему жесток. Он твердо решил одним ударом покончить со всей этой историей. И удар был достаточно силен, чтобы едва не свести с ума романтическую и пылкую девочку, до последней минуты так безрассудно верившую в любовь. Нет, этого не может быть! Какой ужас! И неминуемая катастрофа... Все еще отказываясь верить, теряя голову, она воскликнула:

— Но, Эд, послушай, что ты говоришь? Ведь это неправда! Ты сам знаешь! Ты обещал. Ты клялся. Ты же знаешь, я не хотела, ты заставил меня. Ну, что мне делать? Отец... Не знаю, что он со мной сделает и с тобой тоже. Боже мой! Боже мой!

Недостаточная мотивация и нерешительность в выражении революционного рвения могла быть смертельной. Не было никаких правил или стандартов — любое решение зависело от Мори или от Нагаты. Стоило Тояме и Намекате попасть под подозрение — и их судьбы были решены.

Не находя слов, чтобы убедить его, она, как безумная, в каком-то исступлении ломала руки.

Мори приказал Тояме бить себя по лицу в течении получаса. До смерти перепуганная молодая женщина четко выполнила указание. Намеката признался под давлением, что думал сбежать. Мори приказал переломать ему ноги, чтоб устранить возможность для побега. После этого Намеката был вытащен на улицу и привязан к столбу. Избитая Тояма была привязана рядом. Холодный морозный ветер превратил их тела в глыбы льда. Их раздели и закопали, их участие в революции было закончено.

Тут Хауптвангер окончательно решил как следует припугнуть ее, чтобы она отстала от него раз и навсегда.

— Да брось ты! — крикнул он. — Я никогда не говорил, что женюсь, и ты это знаешь. — Он повернулся на каблуках и отошел к стоявшей на углу оживленной компании молодых людей, с которыми болтал до ее прихода. И чтобы утвердиться в своем решении и показать приятелям, что он разделался со всем этим, добавил: — Ох уж эти юбки! Чертям от них тошно!

Кто на очереди? Нагата не щадила и тех, кого она привела в группу с собой.

Однако при всем своем тщеславии и заносчивости он был немного испуган тем, что дело принимает неприятный оборот. Но все-таки, когда Джонни Мартин, его приятель, тоже претендент на славу местного Дон Жуана, заметил: «Я видел, она тебя тут вчера искала, Эд. Гляди в оба. Доведут тебя эти юбки когда-нибудь до беды», — он спокойно вынул папиросу из серебряного портсигара и, даже не взглянув на помертвевшую Иду, сказал:

— Вот как? Ну, что ж. Это мы еще посмотрим. — И затем, небрежно кивнув в сторону Иды, настолько измученной, что у нее не было сил уйти, добавил: — Уж эти немки! Выросла у своего папаши дура дурой, а теперь вообразила, что с ней неладно, и я же виноват!

Тераока Коити — настоящий ветеран Кэйхин, он вступил в группу во время её создания в 1969 году. Он принимал участие в успешном ограблении оружейного магазина, что принесло Кэйхин целый арсенал. Его опыт и позиция в организации давали ему возможность влиять на решения лидера. По приказам Нагаты он послушно принимал участие в убийстве двух своих соратников. Однако Нагата решила, что он таит в себе амбиции принять руководство и таким образом пересекает границы положенного.

Как раз в это время подошел еще один его приятель и сообщил, что две девицы, с которыми они собирались встретиться, ждут их.

— Ну как, Скэт? — весело спросил Эдуард. — Все в порядке? Тогда ладно, пошли. Пока, ребята. — И он ушел быстрой и уверенной походкой.

Все члены группы были собраны под председательством Нагаты, чтоб критиковать Тераоку. В разгар собрания, когда обстановка накалилась, Тераока был подвергнут групповому избиению. Ему пришлось признаться в том, что он планировал убить своих соратников и сбежать, что он испытывал сексуальное влечение к женщинам группы, что не изжил в себе мечту о богатой и роскошной жизни. Мори ударил его ножом, а затем велел остальным членам группы сделать то же самое. Истекавший кровью Тераока долго отказывался умирать, и его пришлось задушить.

Но разбитая, потрясенная Ида все еще медлила под почти уже обнаженными сентябрьскими деревьями. Мимо нее проносились трамваи и автомобили; их гудки и звонки, громкий говор прохожих, шарканье ног, сверкающие вечерние огни — все сливалось в оглушающем хаосе звуков и красок. Какой холод! Или это только ей так холодно? Он не женится на ней! Он и не обещал никогда! Как мог он это сказать? А теперь ей придется иметь дело с отцом... и тут еще ее состояние...

Она все стояла, не шевелясь, и вдруг перед нею мгновенным видением возникла летняя ночь в Кинг-Лейк парке — тропинки и скамьи, лодки, скользящие под деревьями... в каждой двое: юноша и девушка... И весла бесцельно лежат на воде... и одурманенные любовью головы склоняются друг к другу... сердца бьются так неистово, что перехватывает дыхание... А теперь... после стольких поцелуев и обещаний все оказалось ложью: ее мечты... ее слова... его слова, которым она так верила... ложью были часы, дни, недели, месяцы невыразимого блаженства... ложью были ее надежды — и не сбудутся ее мечты — никогда. Нет, лучше умереть... умереть.

После смерти Тераоки другой участник группы, парень по имени Ямадзаки Дзун, 21 год, ветеран движения, принимавший участие в ограблениях банков, сам попросил своих товарищей, чтобы они убили его. Он внезапно признался, что тоже хотел покинуть организацию, но боялся сказать об этом. Товарищи обвинили его в том, что он «сталинист» — потому что якобы пытался подчинить интересы организации своим личным интересам. Учитывая, что все боевики Рэнго Сэкигун были упоротыми троцкистами, это было воистину страшное обвинение. После долгого допроса его несколько раз ударили ножами, а потом задушили. Вскрытие показало восемь глубоких ножевых ран, из них три в сердце, шесть рёбер были поломаны.

Еле передвигая ноги, она медленно вернулась домой и, пользуясь отсутствием отца и мачехи, проскользнула к себе, легла и думала, думала... Ее бросало то в жар, то в холод, и страшная боль, вызванная жестоким потрясением, пронизывала ее. И вдруг — приступ негодования, такого острого, какого она никогда еще не испытывала. Какая жестокость! Какая жестокость! И какое вероломство! Он не только лгал, он еще и оскорбил ее. А ведь всего пять месяцев назад он так добивался ее внимания, так смотрел, так улыбался! Обманщик! Негодяй! Чудовище! Так думала она, и в то же время ей страстно хотелось не верить этим мыслям, вернуться на месяц, на два, на три назад, найти в глубине его глаз хотя бы намек на то, что могло бы опровергнуть эти страшные мысли. Ах, Эдуард!

Так прошла ночь, наступил рассвет. И потом — тяжкий, мучительный день. И еще такие же дни. И не с кем поговорить, — ни души. Если бы она могла рассказать все мачехе! И еще дни и ночи — такие одинокие. И вихрь беспорядочных, слепящих, обжигающих мыслей; они преследовали ее, как стая демонов. Что станут говорить, если с нею в самом деле стрясется такая беда? Ее неопытность еще усиливала страх. А эти зеваки на улицах, провожающие ее наглыми взглядами и насмешками... знакомые девушки... что они подумают, ведь скоро они все узнают. Как одиноко ей будет без любви. Эти и сотни подобных мыслей проносились в ее мозгу в фантастической пляске смерти.

Ямамото Дзунити, 28 лет, вполне взрослый человек, сотрудник японско-китайской торговой компании, хороший семьянин — никто не подозревал в нем радикала. Его ни разу не арестовывали и не замечали в уличных демонстрациях. Вступив в Рэнго Сэкигун, он притащил с собой жену. Ямамото выглядел неохотным солдатом, в дополнение к своей неуверенности он вёл себя «как обычный муж к своей жене, а не как революционер». Во время допросов его недостаточная мотивация стала еще более ясной. Его избили, вывели наружу, привязали к бревну, избили ещё раз и, всё ещё привязанного к бревну, выкатали в снегу. Три дня подряд он замерзал на улице, рыдал, умолял отпустить его; в конце концов, крики превратились в стоны, и он скончался, откусив себе язык.

И все же в ее сознании крепла неотвязная мысль, что все услышанное ею — неправда, что это ей только померещилось и она еще сумеет уговорить его, разжалобить. Милый, любимый! Не может быть, чтоб они больше не смогли понять друг друга. И, однако, с каждым часом она все яснее понимала, что никакими просьбами и мольбами не вернуть его былой нежности. Она писала ему записки, поджидала его на углах, в дальнем конце улицы, ведущей к угольному складу его отца, подле его дома... и что в ответ? — молчание, увертки, а то и прямое оскорбление и насмешки.

— Чего это ты вздумала ходить за мной по пятам? По-твоему, мне больше делать нечего, только слушать тебя? Я тебе сразу сказал, что не женюсь. А теперь ты вообразила, что с тобой неладно, и хочешь взвалить все на меня. Ну, знаешь, крутом и без меня парней достаточно, это всем известно.

Оцуки Сецуко, 28 лет, была в составе Кэйхин с самого начала и принимала участие во многих акциях, в том числе в ограблении оружейного магазина. Еще она участвовала в расправе над первыми двумя жертвами, помогала заманить в ловушку Мукаияму, но делала это без особого энтузиазма, то есть не показывала настоящего революционного рвения. После напряжённого допроса она была избита, выведена наружу и привязана к столбу. Однако воспитательная мера не возымела действия, девушка оказалась необучаемой, она выражала своим видом враждебность, а не революционное рвение, она была слишком слабой, чтобы достичь революционного духа. Один из соратников, у которого была в прошлом любовная связь с Оцуки, получил приказ избить её снова. Но она скончалась до того, как ее бывший парень приступил к делу. Скорее всего, поняв, что её снова будут бить, она выбрала пораженческую смерть.

Тут он замолчал, увидев, что его последние слова пробудили в ней силу и решимость, которых он в ней и не подозревал. Брошенное им оскорбление потрясло ее до глубины души. Лицо ее вдруг совсем побелело, в глубине зрачков вспыхнули гневные искры.

Канеко Митиё, 24 года, активная участница Кэйхин и супруга одного из боевиков. Экстремистская деятельность вполне может быть семейным делом. Вместе со своим мужем она принимала участие в убийстве Хайки Ясуко. В лагере Канеко была ответственной за поддержание порядка. Её полномочия были слишком большие, в глазах Мори. А еще она была на восьмом месяце беременности.

— Это ложь! Ты же знаешь, что это неправда! Какой ужас! Как ты мог сказать такое! Теперь я все понимаю. Ты просто подлец и трус! Значит, ты просто обманывал меня все время. Ты никогда и не собирался жениться на мне, а теперь ты струсил и хочешь увильнуть, хочешь все свалить на кого-то. Негодяй, да еще мелкий негодяй! И это после всех твоих слов, после всех обещаний! Как будто я хоть раз в жизни подумала о ком-нибудь другом! Ты это прекрасно знаешь — и ты осмелился сказать мне такую вещь!

Она все еще была смертельно бледна, и даже руки побелели. Глаза ее были полны предельного, беспомощного и бессильного страдания. Но, несмотря на все, сквозь гнев и страдание пробивалась любовь — властная, пламенная, всепоглощающая! И это было так мучительно, что слезы выступили на глазах девушки.

Товарищи привязали беременную женщину к столбу в морозную погоду, избили, а затем удалились на совещание. Несмотря на то, что Канеко была недостаточно революционна, её ребёнок, дитя революции, будет воспитан Объединённой Красной Армией. Дискуссия велась вокруг способности группы сделать кесарево. Нагата училась на фармацевта, а среди других женщин группы были медсёстры. Группа решила, что вполне способна осуществить задуманное. Но Канеко не дождалась их — она и ребёнок в ее утробе умерли от холода до того, как начинающие хирурги приняли решение. Нагата была взволнована, что группа не среагировала достаточно быстро, и объявила соратникам, что руководство критикует себя за промедление.

И прекрасно зная, что эта любовь еще жива, он тотчас придрался к ее справедливым словам и решил прикинуться обиженным.

— Ах, вот как? Я трус? Ладно, посмотрим, что ты на этом выиграешь, дуреха. — И, круто повернувшись, он пошел прочь. В эту минуту он думал только об одном — как бы не уронить себя в глазах здешних обывателей. Он даже не оглянулся.

Объединённая Красная Армия таяла. Члены боялись друг друга и сомневались в том, что они смогут защитить себя против замечаний своих соратников. Последней жертвой стал двадцатисемилетний Ямада Такаси.

— Эд! Эд! Вернись! — крикнула Ида в безмерном страхе и отчаянии. — Ты не смеешь вот так бросить меня! Я не допущу этого. Говорю тебе, не допущу. Вернись, сейчас же! Слышишь? — Но он быстро уходил, не слушая ее. Вне себя, почти не сознавая, что делает, она бросилась за ним. Удивленный и обеспокоенный ее угрожающим тоном, он резко повернулся к ней:

— Слушай, ты! Брось дурить, а то я тебе покажу, слышишь? Тебе не удастся втравить меня в это дело. Не на такого напала. Сама во всем виновата, сама и выпутывайся. Убирайся, пока я с тобой не расправился, слышишь?