* * *

За период с 1517 по 1923 год ислам в виде Османского Халифата распространился со своей родины — Турции — на три континента. Однако после нескольких веков экономической и политической мощи Османская империя стала централизованной и коррумпированной, и начался ее закат.

Под властью турок мусульманские деревни по всему Ближнему Востоку подвергались гонениям и облагались разорительными налогами. Стамбул был слишком далеко, чтобы калиф мог защитить верующих от притеснений солдат и местных властей.

К началу XX века многие мусульмане утратили иллюзии и начали искать новый путь. Одни пришли к атеизму, другие «похоронили» свои проблемы в алкоголе, играх и порнографии, которая в большинстве своем производилась приезжими с Запада.

В Каире набожный молодой учитель начальной школы Хасан Аль-Банна оплакивал своих соотечественников — бедных, безработных и безбожных. Но он винил не турок, а Запад, и считал, что единственной надеждой для его народа, особенно молодежи, было возвращение к чистоте и простоте ислама.

Он заходил в кофейни, залезал на столы и стулья и проповедовал учение Аллаха. Подвыпившие посетители посмеивались над ним. Религиозные лидеры видели в нем конкурента. Но простой люд любил его, потому что он давал им надежду.

В марте 1928 года Хасан Аль-Банна основал мусульманское общество, широко известное как «Братья-мусульмане». Новая организация задалась целью возродить общество на основе принципов ислама. Через десять лет в каждой провинции Египта у этой организации была своя ветвь. В 1935 году брат Аль-Банны основал филиал на палестинских территориях. Спустя двадцать лет только в Египте «Братство» насчитывало около полумиллиона сторонников.

Члены общества «Братья-мусульмане» в большинстве своем происходили из беднейших и наименее влиятельных слоев общества, но они были преданы делу. Они готовы были поделиться последним, чтобы помочь своим братьям-мусульманам, как призывает Коран.

Многие люди на Западе живут стереотипами и представляют себе всех мусульман террористами, не зная о той стороне ислама, которая отражает любовь и милосердие. Ислам заботится о бедных, вдовах и сиротах. Он приветствует и развивает образование и благополучие. Он объединяет и укрепляет. Именно эта сторона ислама вдохновила первых лидеров «Братства». Конечно, существует и другая грань, та самая, которая призывает всех мусульман к джихаду, зовет их бороться и противостоять всему миру, пока они не создадут всемирный халифат, ведомый одним святым, который управляет и говорит от имени Аллаха. Эти сведения помогут вам понять и запомнить то, что последует далее. Но вернемся к нашей истории…

В 1948 году «Братья-мусульмане» предприняли попытку переворота. Они считали правительство Египта виновным в распространении атеизма в обществе. Восстание закончилось, по существу не успев начаться, поскольку полномочия Великобритании истекли, и Израиль провозгласил свою независимость, основав Еврейское государство.

Мусульмане на всей территории Ближнего Востока были возмущены. Согласно Корану, когда враг захватывает любую из мусульманских стран, все мусульмане должны подняться как один на защиту своей земли. С точки зрения арабского мира, иностранцы вторглись и оккупировали Палестину, родину мечети Аль-Акса, третье по важности святое место ислама после Мекки и Медины. Считается, что мечеть была построена там, откуда Мохаммед начал свое путешествие на небеса с ангелом Габриэлем и где он беседовал с Авраамом, Моисеем и Иисусом.

Египет, Ливан, Сирия, Иордания и Ирак немедленно захватили новое Еврейское государство. Среди десяти тысяч солдат египетской армии несколько тысяч были добровольцами из «Братьев-мусульман». Арабская коалиция, однако, была в меньшинстве, к тому же плохо вооружена. Менее чем через год арабская армия была вытеснена.

В результате этой войны около трех четвертей из миллиона палестинских арабов бежали или были изгнаны из своих домов на территориях, которые стали частью государства Израиль.

Хотя Организация Объединенных Наций (ООН) приняла Резолюцию № 194, в которой говорится, что «беженцам, желающим вернуться в свои дома и жить в мире со своими соседями, должно быть позволено это сделать» и что «должна быть выплачена компенсация за утрату собственности тем, кто предпочел не возвращаться», эта рекомендация так и не была воплощена в жизнь. Десятки тысяч палестинцев, бежавших из Израиля во время арабо-израильской войны, безвозвратно потеряли свои дома и землю. Многие из этих людей и их потомки по сей день живут в убогих лагерях беженцев, организованных ООН.

Когда вооруженные члены организации «Братья-мусульмане» вернулись с поля боя в Египет, они решили, что временно отложенный переворот нужно все же претворить в жизнь. Однако произошла утечка информации, и египетское правительство запретило «Братство», конфисковало его имущество и отправило в тюрьму многих его членов. Те, кому удалось избежать ареста, через несколько недель убили премьер-министра Египта.

Хасан Аль-Банна был убит 12 февраля 1949 года, предположительно правительственной секретной службой. Но «Братство» не прекратило своего существования. Всего лишь за двадцать лет Хасан Аль-Банна сумел пробудить ислам ото сна и создал вооруженную революционную организацию. И следующие несколько лет «Братья-мусульмане» продолжали расширять свои ряды и оказывали влияние на умы людей не только в Египте, но и в соседних странах — Сирии и Иордании. Когда в середине 1970-х годов мой отец приехал в Иорданию, чтобы продолжить обучение, «Братья-мусульмане» уже прочно стояли на ногах и пользовались поддержкой населения. Все, чем занимались его члены, было близко сердцу моего отца: они сеяли обновленную веру среди тех, кто отбился от исламского образа жизни, излечивали больных и пытались оградить людей от порочных влияний общества. Отец верил, что «Братья-мусульмане» были религиозными реформаторами ислама, такими же, как Мартин Лютер и Уильям Тиндейл[2] для христианства. Они хотели сделать жизнь людей лучше, а вовсе не убивать и разрушать. Познакомившись с некоторыми из ранних лидеров «Братства», отец понял: «Да, это то, что я искал».

Увиденное отцом в те далекие дни олицетворяло ту часть ислама, которая проповедует любовь и милосердие. Но он никогда не видел — не позволял себе увидеть — его другую сторону.

Жизнь в исламе подобна лестнице, где на нижней ступени находится молитва и хвала Аллаху. Более высокая ступень подразумевает помощь бедным и нуждающимся, организацию школ и поддержку благотворительности. Высшая ступень — это джихад.

Лестница высока. Лишь единицам удается увидеть ее вершину. Путь наверх обычно бывает очень медленным, почти незаметным. Так дворовая кошка подкрадывается к ласточке. Птица не сводит с кошки глаз. Она замирает на месте, наблюдая, как кошка ходит вперед-назад, вперед-назад. Но ласточка не может оценить расстояние. Она не видит, что кошка с каждым разом подходит все ближе и ближе, и в мгновение ока кошкины когти обагряются кровью ласточки.

Традиционные мусульмане пребывают у подножия лестницы, они живут во грехе, ибо на самом деле не исповедуют ислам. На вершине находятся фундаменталисты, которых вы обычно видите в новостях. Это те люди, которые могут убить женщину во славу Аллаха. Умеренные — где-то посередине. И хотя они кажутся менее опасными, нежели фундаменталисты, никто не знает, когда умеренный мусульманин сделает свой следующий шаг к вершине лестницы. Многие из них становились террористами-смертниками.

В тот день, когда мой отец ступил на первую ступень лестницы, он и представить себе не мог, как далеко он отойдет от своих исходных идеалов. И тридцать пять лет спустя я бы хотел спросить его: «Ты помнишь, как ты начинал? Ты видел всех этих потерянных людей, твое сердце разрывалось от сострадания к ним, и ты хотел помочь им прийти к Аллаху и спастись. И что из этого вышло? Террористы-смертники и невинно пролитая кровь? Разве к этому ты стремился?» Но разговоры с отцом на такие темы не приняты в нашей культуре. И он продолжает идти по этой опасной дороге.

Глава третья

«БРАТЬЯ-МУСУЛЬМАНЕ»

1977–1987

После обучения в Иордании отец вернулся на оккупированные территории. Он был полон оптимизма и надежд увидеть мусульман повсюду. В мечтах ему представлялось светлое будущее, возможное благодаря сдержанному примеру «Братьев-мусульман».

Вместе с отцом приехал Ибрагим Абу Салем, один из основоположников «Братьев-мусульман» в Иордании. Он должен был помочь вдохнуть жизнь в застоявшееся «Братство» в Палестине. Абу Салем и мой отец успешно работали вместе, подбирая молодых людей, разделявших их страсть, и формируя из них небольшие группы активистов.

В 1977 году, имея лишь пятьдесят динаров в кармане, отец женился на Сабхе Абу Салем, сестре Ибрагима Абу Салема. На следующий год родился я.

Когда мне было семь лет, наша семья переехала в Аль-Бирех, город-побратим Рамаллы, и отец стал имамом в лагере беженцев Аль-Амари, устроенном внутри муниципальных границ Аль-Биреха. Всего на Западном берегу раскинулись девятнадцать лагерей. Аль-Альмари был основан в 1949 году на территории около девяти гектаров. В 1957 году его выцветшие и обветшалые палатки были заменены бетонными домами, выстроенными вплотную друг к другу — стена к стене. Улицы были так узки, что проехать мог только один автомобиль, сточные канавы, заполненные нечистотами, были похожи на реки грязи. Лагерь был перенаселен, вода непригодна для питья. В центре лагеря росло единственное дерево. Жизнь беженцев — крыша над головой, еда, одежда, медицинская помощь и образование — полностью зависела от Организации Объединенных Наций.

Когда мой отец впервые пришел в мечеть, его ждало разочарование, он увидел лишь два ряда молящихся, по двадцать человек в каждом. Однако через несколько месяцев после того, как он начал читать проповеди в лагере, люди заполняли мечеть, а не поместившиеся толпились на улице у входа. Отец не только был предан Аллаху, он горячо любил людей и сострадал им. И они в свою очередь отвечали ему тем же.

Отец пользовался огромной популярностью, потому что он не считал себя выше тех, кому служил. Он ел ту же еду, читал те же молитвы, скромно одевался. Правительство Иордании, поддерживавшее появление и развитие религиозных очагов, платило ему мизерную зарплату, которой едва хватало на покрытие расходов. У него был один официальный выходной в неделю — понедельник, но он никогда не брал его. Он работал не за зарплату, он работал, чтобы доставить радость Аллаху. Его дело было для него почетной обязанностью, жизненной целью.

В сентябре 1987 года отец устроился на вторую работу — преподавать основы религии студентам-мусульманам в частной христианской школе на Западном берегу. Конечно, это означало, что мы видели его еще реже, чем прежде, не потому что он не любил семью, а потому что Аллаха он любил больше. Однако тогда мы не могли знать, что настанет время, когда мы вовсе не будем его видеть.

Пока отец работал, мама воспитывала детей. Она объясняла нам, как хорошо быть мусульманами, будила на рассвете для молитвы, а когда мы подросли, следила за тем, чтобы мы постились во время священного для мусульман месяца Рамадан. Теперь нас было шестеро: братья Сохайб, Сейф и Овайс, сестры Сабела и Тасним и я. Несмотря на то, что отец работал в двух местах, мы с трудом сводили концы с концами. Мама изо всех сил старалась «растянуть» каждый динар.

С самого раннего детства Сабела и Тасним помогали маме по дому. Добрые, чистые и очень хорошенькие, сестры никогда не жаловались, хотя их игрушки пылились в углу, потому что у девочек не было времени на игры. «Ты слишком много работаешь, Сабела, — говорила мама старшей дочери. — Посиди, отдохни».

Но Сабела лишь улыбалась и продолжала работать.

Мы с братом Сохайбом рано научились разжигать огонь и управляться с печью. Мы по очереди готовили еду, мыли посуду и еще присматривали за Овайсом, младшим братишкой.

Наша любимая игра называлась «Звезды». Мама писала наши имена на листке бумаги и каждый вечер, перед сном, мы садились в кружок, и она награждала нас «звездочками» за наши дневные дела и успехи. В конце месяца тот, у кого было больше всего «звездочек», становился победителем, обычно это была Сабела. Конечно, у нас не было денег на настоящие призы, но это не имело значения. «Звезды» олицетворяли собой благодарность — мамину благодарность — и ценились как ничто другое, мы с нетерпением дожидались своей минуты славы.

Мечеть Али располагалась всего в километре от нашего дома, и я очень гордился, что мог пройти это расстояние самостоятельно. Я отчаянно хотел походить на отца, точно так же, как он хотел быть похожим на деда.

Через улицу от мечети Али раскинулось одно из самых больших кладбищ, которое когда-либо мне приходилось видеть. Предназначенное для умерших из Рамаллы, Аль-Биреха и лагерей беженцев, кладбище в пять раз превосходило наш район и было окружено оградой высотой в полметра. Пять раз в день, когда азан призывал всех мусульман к молитве, я ходил в мечеть и возвращался домой мимо тысяч могил. Для мальчика моего возраста это место казалось невероятно жутким, особенно ночью, в абсолютной темноте. Мне представлялось, как корни огромных деревьев пожирают тела усопших, и я никак не мог отделаться от этих видений.

Однажды, услышав призыв имама к полуденной молитве, я быстро умылся, побрызгался одеколоном, надел чистую и красивую одежду, похожую на ту, что носил отец, и отправился в мечеть. День был прекрасен. Подойдя к мечети, я заметил, что на улице припарковано больше машин, чем обычно, и группа людей толпится у входа. Я, как обычно, снял туфли и вошел внутрь. Сразу за дверью, на открытых погребальных носилках, лежал мертвый человек, обернутый белой хлопчатобумажной тканью. Я никогда раньше не видел покойника и хотя знал, что пялиться на него нельзя, не мог отвести глаз. Тело было завернуто в саван, видно было только лицо. Я внимательно всматривался в него, надеясь, что он снова начнет дышать.

Имам призвал всех приготовиться к молитве, и я вместе с какими-то людьми пошел вперед, хотя продолжал оглядываться назад, на тело на носилках. После этого он попросил вынести тело вперед, чтобы прочитать над ним молитву. Восемь мужчин подняли носилки на плечи, и один из них закричал: «La ilaha illallah!» [«Нет бога, кроме Аллаха!»] И будто по команде все остальные тоже закричали: «La ilaha illallah! La ilaha illallah!»

Я как можно быстрее надел обувь и последовал за толпой, двигавшейся в сторону кладбища. Из-за малого роста мне приходилось пробираться между ног старших, чтобы не отстать. Никогда раньше я не был на кладбище, но рассудил, что, скорее всего, мне ничто не угрожает, ведь вокруг столько людей. «Не наступай на могилы! — крикнул мне кто-то. — Это запрещено!»

Я осторожно прокладывал себе дорогу в толпе до тех пор, пока мы не пришли к глубокой свежей яме. Я заглянул вниз — яма была глубиной около двух с половиной метров, на дне стоял какой-то старик. Соседские ребята рассказывали мне об этом старце по имени Джума’а. Они говорили, что он никогда не ходит в мечеть и не верит в Коран, но хоронит всех покойников, иногда двоих или троих в день.

«Неужели он совсем не боится смерти?» — подумал я.

Мужчины опустили тело в крепкие руки Джума’а. Затем они передали ему какой-то флакон и несколько зеленых штуковин, которые пахли свежо и приятно. Он развернул саван и побрызгал жидкостью из флакона на тело.

Джума’а повернул мертвеца на правый бок, лицом к Мекке, и построил вокруг него небольшое ограждение из кусков бетона. Когда четверо мужчин лопатами засыпали яму, имам приступил к проповеди. Поначалу он говорил, как мой отец. «Этот человек умер, — произнес имам, пока комья земли падали на лицо покойника, его шею и руки. — Все, что у него было, он оставил здесь — деньги, дом, сыновей, дочерей и жену. Таков удел каждого из нас».

Имам призвал нас покаяться и перестать грешить. А затем он произнес слова, которых я никогда не слышал от отца: «Душа этого человека вскоре вернется к нему, и тогда два страшных ангела по имени Мункар и Накир спустятся с неба, чтобы проверить его. Они поднимут его тело и, сотрясая, станут вопрошать: „Кто твой бог?“ И если ответ будет неверным, они начнут бить его молотами и отправят глубоко под землю на семьдесят лет. Аллах, мы просим тебя: подскажи нам правильные ответы, когда придет наше время!»

В ужасе я не мог отвести глаз от открытой могилы. Тело было слегка присыпано землей, и мне стало интересно, сколько пройдет времени, прежде чем начнется допрос.

«И если его ответы не удовлетворят ангелов, земля над ним своим весом раздавит его ребра. Черви медленно будут пожирать его плоть. Он примет муки от змеи с девяносто девятью головами и скорпиона размером с верблюжью шею, и муки эти продлятся до воскресения из мертвых, когда за свои страдания он сможет получить прощение Аллаха».

Я не мог поверить, что все это происходит прямо напротив моего дома каждый раз, когда кого-нибудь хоронят. Это кладбище никогда не нравилось мне, а теперь я чувствовал себя еще хуже. Я решил, что нужно запомнить все, чтобы после моей смерти, когда ангелы спустятся за мной с небес, я смог бы правильно ответить на все вопросы.

Имам сказал, что экзамен начнется сразу же, как только последний человек покинет кладбище. Я побежал домой, но не мог перестать думать о его словах. Я решил вернуться на кладбище и послушать, что там будет. Но сначала я отправился к соседям, пытаясь уговорить приятелей пойти вместе со мной, но они, похоже, подумали, что я сошел с ума. Пришлось идти одному. Всю дорогу до кладбища я трясся от страха. Я не мог справиться с собой. Вскоре я оказался среди множества могил и хотел было убежать, но любопытство было сильнее страха. Я надеялся услышать вопросы, стоны, хоть что-нибудь. Но ничего не услышал. Я подходил все ближе и ближе, пока не коснулся надгробия рукой. Стояла мертвая тишина. Через час мне стало скучно, и я вернулся домой.

Мама возилась на кухне. Я рассказал ей, что ходил на кладбище, где, по словам имама, должны были пытать умершего. «И?..» И вернулся обратно, когда все разошлись, но ничего не произошло. «Допрос могут услышать только животные, — объяснила она, — не люди».

Для восьмилетнего мальчика такого объяснения было достаточно.

Все последующие дни я наблюдал за похоронами. Спустя некоторое время я привык к процессиям и прибегал только для того, чтобы посмотреть, кто умер. Вчера — женщина, сегодня — мужчина. Однажды принесли сразу два тела, а через пару часов еще кого-то. Когда похорон не было, я просто бродил между надгробиями, читая надписи на плитах. Умер сто лет назад. Умер в двадцать пять. Как его звали? Откуда она родом? Кладбище стало моей площадкой для игр.

Как и я, мои друзья сначала боялись кладбища. Но мы подбивали друг друга пойти туда ночью — никто из нас не хотел прослыть трусом. Так мы преодолевали свой страх. Иногда мы даже играли в футбол на открытых участках.

* * *

Наша семья росла, росло и «Братство». Вскоре из организации бедноты и беженцев оно превратилось в общество образованных молодых мужчин и женщин, бизнесменов и специалистов, которые из собственных средств давали деньги на строительство школ и больниц, для благотворительных организаций.

Видя расширение «Братства», молодые люди из исламских движений, в частности в Газе, решили, что им нужно занять активную позицию в отношении израильской оккупации. Мы заботимся об обществе, сказали они, и мы продолжим свою работу. Но неужели мы навсегда смиримся с оккупацией? Разве Коран не велит нам свергнуть израильских захватчиков? У этих юношей не было оружия, но они были жестоки, тверды и рвались в бой.

Отец и еще один лидер Западного берега не согласились с такой постановкой вопроса. Они не были готовы повторить ошибки Египта и Сирии, где «Братство» попыталось совершить переворот и потерпело поражение. В Иордании, говорили они, наши братья не сражаются. Они участвуют в выборах и имеют вес в обществе. Мой отец не возражал против жестокости в принципе, но не считал, что его люди способны на равных сражаться с израильской армией.

Споры внутри «Братства» продолжались несколько лет, и давление со стороны приверженцев активных действий нарастало. Разочарованный бездействием «Братьев-мусульман», Фатхи Шакаки в конце 1970-х годов основал Палестинский исламский джихад. Однако «Братству» удавалось сохранять миролюбивую позицию еще десять лет.

В 1986 году, в Хевроне, что к югу от Вифлеема, прошло тайное собрание, вошедшее в историю. Мой отец был там, хотя рассказал мне об этом много лет спустя. В противовес некоторым неточным историкам сообщаю, что на собрании присутствовали семь человек:


• шейх Ахмед Ясин, инвалид-колясочник, который стал духовным лидером новой организации;
• Мухаммад Джамаль аль-Натшех из Хеврона;
• Джамаль Мансур из Наблуса;
• шейх Хасан Юсеф (мой отец);
• Махмуд Муслих из Рамаллы;
• Джамиль Хамами из Иерусалима;
• Айман Абу Таха из Газы.


Мужчины, присутствовавшие на той встрече, наконец были готовы сражаться. Они решили начать с акта гражданского неповиновения — бросания камней и поджигания автомобильных покрышек. Их целью было пробудить, объединить и мобилизовать палестинцев и дать им понять, что они нуждаются в независимости под знаменем Аллаха и ислама^{1}.

Так родился ХАМАС. А мой отец поднялся еще на несколько ступеней к вершине лестницы ислама.

Глава четвертая

И ПОЛЕТЕЛИ КАМНИ

1987–1989

ХАМАС нужен был повод, абсолютно любой, который послужил бы оправданием восстания. Такой повод представился в начале декабря 1987 года, хотя на самом деле произошло всего лишь трагическое недоразумение.

В Газе зарезали продавца по имени Шломо Сакал. Спустя несколько дней в обычной автоаварии погибли четыре человека из лагеря беженцев Джабалийя, расположенного в Газе. Однако пошли слухи, что их убили израильтяне в отместку за убийство Сакала. В Джабалийи вспыхнули волнения. Семнадцатилетний юноша бросил «коктейль Молотова» и был застрелен израильским солдатом. В Газе и на Западном берегу люди вышли на улицы. ХАМАС встал во главе, поддерживая беспорядки, которые стали новой формой борьбы в Израиле. Дети бросали камни в израильские танки, и через несколько дней их фотографии появлялись на обложках иностранных журналов.

Началась Первая интифада, и весь мир с нетерпением ждал новостей из Палестины. С началом интифады на кладбище — нашей площадке для игр — все изменилось. С каждым днем привозили все больше и больше новых тел. Рука об руку с гневом и яростью шествовало горе. Толпы палестинцев забрасывали камнями израильтян, проезжавших мимо кладбища в израильское селение, расположенное в двух километрах. Хорошо вооруженные израильские поселенцы убивали, не задумываясь. А когда на сцену вышла Армия обороны Израиля (АОИ), стало еще больше стрельбы, больше ранений, больше убийств.

Наш дом находился в самом центре этого хаоса. Бочки на крыше, где хранилась вода, были изрешечены израильскими пулями. Покойники, которых приносили к нам на кладбище люди в масках — федайины, или бойцы за свободу, больше не были стариками. Иногда это были просто окровавленные трупы на носилках, не обмытые, не обернутые в саван. Мертвецов хоронили немедленно, чтобы никто не мог надругаться над телом, украсть органы и вернуть семье труп, нафаршированный тряпьем.

Вокруг было столько жестокости, что в редкие моменты затишья мне становилось скучно. Мы с друзьями также стали бросать камни, чтобы еще больше накалить ситуацию и добиться уважения в качестве бойцов сопротивления. С кладбища было видно израильское поселение, оно расположилось на вершине горы, окруженное высоким забором и сторожевыми башнями. Мне были очень интересны люди, живущие там и разъезжающие на новых машинах, многие из них были вооружены. Они носили автоматы и, казалось, могли запросто убить любого, кто им не понравится. Мне, 10-летнему мальчику, они представлялись пришельцами с другой планеты.

Однажды вечером, как раз перед молитвой, мы с друзьями спрятались у дороги и стали ждать. Нашей целью был израильский автобус — он был более крупной мишенью, чем машина, и в него было легче попасть камнем. Мы знали, что автобус проезжает здесь ежедневно в одно и то же время. Пока мы ждали, из громкоговорителя доносились хорошо знакомые возгласы имама: «Hayya ‘alās-salāh» [«Время молитвы»].

Когда мы, наконец, услышали низкое урчание дизельного двигателя, каждый из нас взял по два камня. Хотя из своего укрытия мы не могли видеть улицу, мы точно определяли положение автобуса по звуку. Нужный момент настал, мы выскочили и запустили свои булыжники. По недвусмысленному скрежету камней, царапавших металл, мы поняли, что, по крайней мере, несколько наших «снарядов» достигли цели.

Однако это был не автобус. Это была огромная военная машина, полная раздраженных и разъяренных израильских солдат. Мы опрометью кинулись обратно в канаву, увидев, что машина остановилась. Мы не видели солдат, а они не могли заметить нас. Поэтому они просто начали палить в воздух. Пару минут продолжалась бесцельная стрельба, а мы, низко пригибаясь к земле, добрались до ближайшей мечети.

Молитва уже началась, но я не думаю, что кто-нибудь по-настоящему вникал в то, что говорил имам. Все слышали автоматную очередь на улице, и всем было интересно, что происходит. Мы с друзьями, стараясь не привлекать внимания, проскользнули в последний ряд молившихся, надеясь, что нас никто не заметил. Но когда имам закончил молитву, все сердито посмотрели в нашу сторону.

Буквально через пару секунд перед мечетью остановилось несколько машин Армии обороны Израиля. Солдаты заполнили помещение, заставили всех выйти и уложили на землю лицом вниз, а сами начали проверку документов. Я лежал последним и замирал от ужаса при мысли, что солдаты знали, что во всем виноват я. Тогда мне несдобровать — забьют до смерти, думал я. Но никто не обращал на меня внимания. Возможно, они не могли предположить, что у ребенка могут быть такие крепкие нервы, чтобы забросать камнями машину АОИ. Какова бы ни была причина, я просто радовался, что ищут не меня. Допрос длился несколько часов, и я чувствовал, что многие взрослые злятся на меня. Скорее всего, они не знали точно, что я натворил, но, без сомнения, догадывались, что я был причиной рейда израильтян. А мне было все равно. Я был вне себя от счастья. Мы с друзьями бросили вызов израильской армии и вышли сухими из воды.

На следующий день, примерно в то же время, я и мой друг снова спрятались у дороги. Дождавшись, когда мимо проезжала машина из поселения, я поднялся и изо всех сил швырнул камень. Он ударился в ветровое стекло, звук был похож на взрыв бомбы. Стекло не разбилось, но я видел лицо водителя и понял, что он взбешен. Он проехал еще метров триста или около того, потом резко нажал на тормоза и дал задний ход.

Я понесся на кладбище. Он побежал было за мной, но остановился снаружи, у ограды, вскинул автомат и стал внимательно оглядывать могилы, пытаясь определить, где я спрятался. Мой приятель побежал в другую сторону, оставив меня один на один с этим разъяренным израильским поселенцем с автоматом наперевес.

Я притаился на земле между двумя могилами, понимая, что водитель только и ждет, чтобы моя макушка появилась над низкими плитами. В конце концов напряжение стало невыносимым, я больше не мог лежать неподвижно. Я вскочил и припустил во все лопатки. К счастью, уже начинало темнеть, и израильтянин, казалось, побаивался заходить на кладбище.

Мне не пришлось долго бежать. Вдруг я почувствовал, что земля уходит из-под ног. Я оказался на дне открытой могилы, подготовленной для следующего покойника. Может быть, им стану я? Вот интересно. Над моей головой трещали выстрелы, и каменная крошка дождем сыпалась в яму.

Я присел, не в состоянии пошевелиться. Примерно через полчаса я услышал разговор людей, и понял, что водитель ушел, а я теперь в безопасности и могу вылезать.

Спустя пару дней я в одиночестве бродил по дороге, когда та же машина проехала мимо. На этот раз в ней сидели двое, но водитель был прежний. Он узнал меня и быстро вышел из машины. Я снова попытался удрать, но на этот раз удача отвернулась от меня. Он поймал меня, сильно ударил по лицу и затолкал на заднее сиденье автомобиля. Никто не произнес ни слова, пока мы ехали в поселение. Израильтяне, казалось, нервничали, то и дело сжимая свое оружие и время от времени оглядываясь на заднее сиденье, посмотреть, как я там. Я не был террористом, я был просто испуганным ребенком. Но они вели себя как заядлые охотники, которым удалось поймать богатую добычу — что-то вроде тигра.

У ворот солдат проверил их документы и пропустил внутрь. Неужели его не интересовало, почему эти мужчины везут с собой палестинского мальчика? Я был сильно напуган, но мне не оставалось ничего другого, как смотреть по сторонам. Я никогда не бывал в израильском поселении. Там было очень красиво. Чистые улицы, бассейны, волшебный вид на луга, открывавшийся с вершины горы.

Водитель привез меня на базу АОИ, где солдаты забрали у меня туфли и заставили сесть на землю. Я думал, они собираются пристрелить меня и выкинуть тело где-нибудь в поле. Но когда стало смеркаться, они вдруг велели мне идти домой. «Но я не знаю, как добраться до дома», — запротестовал я. «Иди-иди, а то пристрелю», — пригрозил один из солдат. «Не могли бы вы вернуть мою обувь?» — «Нет. Иди так. А если еще раз будешь швыряться камнями, я убью тебя».

До дома было больше двух километров. Весь этот путь я проделал в носках, стиснув зубы, потому что камешки больно кололи ступни. Когда мама увидела, как я подхожу к дому, она выбежала на тротуар и обняла меня так крепко, что, казалось, легкие сжались и в них нет больше воздуха, поэтому невозможно дышать. Ей сказали, что меня украли израильские поселенцы, и она боялась, что они прикончат меня. Снова и снова она то ругала меня за мою глупость, то целовала в макушку, крепко прижимая к своей груди.

Если вы думаете, что я усвоил преподанный мне урок, то вы глубоко ошибаетесь, я был недалеким маленьким сорванцом. Меня распирало желание рассказать о своем героическом приключении своим трусливым друзьям. В 1989 году любой израильский солдат мог зайти в ваш дом. Это было нормальным явлением. Они постоянно искали тех, кто кидает камни и скрывается на задворках. Солдаты всегда были вооружены до зубов, и я не мог понять, почему их так заботят несколько булыжников.

Поскольку Израиль контролировал границы, у палестинцев во время Первой интифады практически не было возможности добыть оружие. Я не помню, чтобы в то время я видел палестинца с ружьем — только камни и «коктейль Молотова». Тем не менее все мы слышали истории о том, как солдаты АОИ стреляют по безоружной толпе и забивают людей дубинками. В некоторых отчетах сообщается, что около тридцати тысяч палестинских детей получили ранения и им необходима медицинская помощь. Но все это не имело значения для меня.

Однажды отец задержался на работе допоздна. Я сидел у окна, высматривая его маленькую машину, желудок сводило от голода. Хотя мама предлагала мне поесть с младшими детьми, я отказался, сказав, что буду ужинать вместе с отцом. Наконец я услышал шум двигателя его старенького автомобиля и крикнул, что он едет. Мама тут же кинулась накрывать на стол, достала дымящуюся еду и принялась расставлять стаканы. «Извините, что так поздно, — сказал отец. — Пришлось уехать из города, чтобы уладить спор двух семей. Почему вы не ели?»

Он быстро переоделся, помыл руки и пришел к столу. «Умираю с голоду, — произнес он с улыбкой. — Целый день во рту не было ни крошки».

В этом не было ничего необычного, потому что он никогда не мог себе позволить есть вне дома. Божественный аромат фаршированных кабачков, приготовленных мамой, наполнил дом.

Когда мы, наконец, уселись и стали есть, меня вдруг охватила волна восхищения отцом. Я видел следы усталости на его лице, хотя знал, насколько он любит свое дело. Милосердие к людям, которым он служил, могло сравниться только с его преданностью Аллаху. Когда я наблюдал за тем, как он разговаривает с матерью, сыновьями и дочерьми, я думал о том, насколько он отличается от других мужчин-мусульман. Его никогда не надо было дважды просить помочь по дому или позаниматься с нами, детьми. Как это ни удивительно, но он каждый вечер сам стирал свои носки в раковине, чтобы этого не пришлось делать матери. Такое поведение считалось из ряда вон выходящим явлением в нашей культуре, где привилегией женщин было вымыть ноги мужу после долгого дня.

Теперь, когда мы сидели за столом, каждый из нас по очереди рассказывал отцу все, что мы узнали за день в школе и чем занимались в свободное время. Я был старшим и поэтому говорил последним, пропуская вперед малышей. Но когда наконец настала моя очередь, раздался стук в дверь. Кто мог прийти в такое время? Наверное, с кем-то случилась беда и ему нужна помощь.

Я побежал к двери и открыл маленькое окошко, служившее глазком. На улице стоял незнакомый мужчина. «Abuk mawjood?» — спросил он по-арабски, что означало: «Отец дома?» Он был одет как араб, но что-то в его облике резало мне глаз. «Да, он дома, — сказал я. — Сейчас позову».

Отец стоял за моей спиной. Он открыл дверь и несколько израильских солдат вошли в дом. Мама быстрым движением накинула на голову платок. В кругу семьи женщина могла ходить с непокрытой головой, но перед посторонними людьми — никогда. «Шейх Хасан?» — спросил незнакомец. «Да, — ответил отец, — это я».

Мужчина назвался капитаном Шай и пожал отцу руку. «Как поживаете? — вежливо поинтересовался он. — Как дела? Мы из АОИ и хотели бы, чтобы вы вышли с нами, буквально на пять минут».

Что им могло понадобиться от отца? Я вглядывался в его лицо, пытаясь прочитать мысли. Он ласково улыбнулся капитану, ни намека на подозрение или гнев не мелькнуло в его глазах. «Хорошо, пойдемте», — сказал он, кивнув на прощание маме. «Жди здесь, папа скоро вернется», — сказал мне капитан.

Я вышел на улицу вслед за ними и огляделся — нет ли других солдат. Больше никого не было. Я сел на лестнице и стал ждать. Прошло десять минут. Час. Два. Отец все не возвращался.

Мы никогда раньше не проводили ночь без отца. Несмотря на занятость, вечером он всегда приходил домой. Он каждое утро будил нас на утреннюю молитву и каждый день отводил в школу. Что нам делать, если он не вернется?

Когда я вошел в дом, моя сестра Тасним спала на диване. Следы слез все еще можно было разглядеть на ее щеках. Мама пыталась занять себя чем-нибудь на кухне, но с каждым проходящим часом она становилась все более взволнованной и расстроенной.

На следующий день мы пошли в «Красный Крест» спросить, не знают ли они что-нибудь об исчезновении отца. Мужчина за столом рассказал нам, что отца наверняка арестовали, но АОИ не дает «Красному Кресту» никаких сведений в первые, по крайней мере, восемнадцать дней после ареста. Мы вернулись домой, и начались две с половиной недели ожидания. Все это время мы ничего не знали об отце. Когда положенный срок истек, я снова отправился в «Красный Крест». Однако мне сказали, что новой информации у них нет. «Но вы сказали — восемнадцать дней! — воскликнул я, пытаясь сдержать слезы. — Просто объясните, где мой отец!» «Сынок, иди домой, — ответил мужчина. — Приходи на следующей неделе».

И я поплелся домой и так ходил туда и обратно сорок дней, и каждый раз слышал один и тот же ответ: «Новой информации нет. Приходи на следующей неделе». Все это было очень странно. В большинстве случаев семьи палестинских заключенных узнавали, где содержатся их родные, в течение пары недель с момента ареста.

Когда кто-нибудь освобождался из тюрьмы, мы обязательно спрашивали его, не видел ли он отца. Все знали, что его арестовали, но больше никто ничего сказать не мог. Даже адвокат отца ничего не знал — ему не позволили увидеться с отцом.

Только много позже нам стало известно, что отца увезли в израильский центр предварительного заключения «Маскобийя», где пытали и допрашивали. В Шин Бет, израильской службе безопасности, знали, что отец принадлежит к верхушке ХАМАС, и подозревали, что он в курсе всех текущих и планируемых акций. И они намеревались получить от него эту информацию.

Ничего этого я не знал еще много лет, пока отец сам не рассказал мне о том, что тогда случилось. Несколько дней его держали в наручниках, привязанным под потолком. Они пытали его электрошоком до потери сознания. Они подселяли к нему в камеру своих сотрудников — подсадных уток, надеясь, что он будет откровенничать с ними. Осознав свое поражение, они стали бить его еще беспощадней. Но мой отец был силен. Он хранил молчание, не давая израильтянам ни капли информации, которая могла бы навредить ХАМАС или его палестинским братьям.

Глава пятая

БОРЬБА ЗА ВЫЖИВАНИЕ

1989–1990

Израильтяне полагали, что раз они поймали одного из лидеров ХАМАС, дела пойдут лучше. Но пока отец сидел в тюрьме, интифада становилась все более жестокой. Амер Абу Сархан из Рамаллы видел столько смертей палестинцев, что в конце 1989 года терпение его лопнуло. Поскольку оружия ни у кого не было, он взял обычный кухонный нож и зарезал трех израильтян, что, по сути, стало сигналом к началу революции. После этого инцидента масштабы жестокости значительно увеличились.

Сархан стал героем в глазах палестинцев, потерявших друзей или родственников, землю или имевших иную причину для мести. Они не были террористами по натуре. Это были обычные люди, у которых отняли последнюю надежду. Их прижали к стенке. У них ничего не осталось, и им нечего было терять. Их не беспокоило общественное мнение, и даже собственная жизнь потеряла значение.

Для нас, детей, обыкновенный поход в школу превратился в проблему. Не было ничего необычного в том, что, когда я выходил из школы, израильские джипы разъезжали вверх и вниз по улицам, а из громкоговорителя доносились объявления о немедленном введении комендантского часа.

Израильские солдаты относились к комендантскому часу очень серьезно. Он не имел ничего общего с комендантским часом в американских городах, где власти вызывают родителей подростка, если его задерживали на улице после 23.00. В Палестине, если вы оказывались на улице во время комендантского часа — неважно, по какой причине, — вас расстреливали. Не предупреждали, не арестовывали, а убивали.

Когда впервые объявление о комендантском часе застало меня по дороге из школы, я был в растерянности. Мне предстоял путь длиной в семь километров, и я знал, что не попаду домой до обозначенного часа. Улицы быстро пустели, и я испугался. Я не мог оставаться на месте, и, хотя был обычным ребенком, пытавшимся добраться из школы до дома, если бы солдаты увидели меня, мне пришел бы конец. Многие палестинские дети погибли именно так.

Я перебегал от дома к дому, пробираясь задворками и прячась в кустах вдоль дороги. Я изо всех сил старался не попадаться на глаза собакам и людям с автоматами, и когда наконец свернул за угол нашей улицы, то был просто счастлив увидеть, что все мои братья и сестры живы и здоровы.

Но комендантский час был лишь одной из перемен, которые нам принесла интифада. Много раз к нам в школу приходили люди в масках, говорили о том, что объявлена забастовка и мы должны идти по домам. Забастовки, провозглашенные одной из палестинских организаций, были призваны ударить по финансовому положению Израиля и уменьшить поступление налогов с продаж, которые правительство собирало с владельцев магазинов. Если магазины не работали, владельцы платили меньше. Но израильтяне были не так глупы. Они просто арестовывали торговцев за уклонение от уплаты налогов. Так кому было хуже от забастовок?

Кроме того, различные организации сопротивления постоянно вели борьбу друг с другом за власть и влияние, словно дети, дерущиеся из-за футбольного мяча. Тем не менее ХАМАС становился все более мощным и сильным и начинал оспаривать доминирующее положение Организации освобождения Палестины (ООП).

ООП была образована в 1964 году в качестве представителя палестинского народа, в ее состав входили три крупнейшие организации: ФАТХ — левая националистическая группировка, Народный фронт освобождения Палестины (НФОП) — коммунистическая группировка и Демократический фронт освобождения Палестины (ДФОП), также коммунистический по своей идеологии.

ООП требовала, чтобы Израиль вернул все земли, принадлежавшие Палестине до 1948 года, и предоставил палестинскому народу право на самоопределение. С этой целью она развернула глобальную общественную кампанию, партизанскую войну и террор, сначала в соседней Иордании, а потом в Ливане и Тунисе.

В отличие от ХАМАС и «Исламского джихада», ООП по сути никогда не была исламской организацией. Ее группы формировались из националистов, но не все они были мусульманами. Многие из них вообще не верили в Бога. Даже будучи ребенком, я понимал, что ООП — коррумпированная организация, которая служит только себе. Ее лидеры посылали людей, зачастую подростков, совершать теракты (пару раз в год для привлечения внимания), чтобы таким образом оправдать сбор средств для борьбы с Израилем. Молодежь для ООП была лишь средством для разжигания огня ярости и ненависти, поддержания денежных вливаний на банковские счета лидеров организации^{2}.

Вначале Первой интифады из-за различий в идеологии пути ХАМАС и ООП разошлись. Членов ХАМАС переполнял религиозный пыл и вдохновляла теология джихада, тогда как ООП была движима национализмом и идеологией власти. Если ХАМАС призывал к забастовкам и грозился сжечь все магазины, которые остались открытыми, то лидеры ООП на другой стороне улицы угрожали поджечь те магазины, которые подчинились требованиям и закрылись в знак забастовки.

Единственное, что объединяло две группы, — это глубокая ненависть к тому, что они называли «сионистской сущностью». В конце концов организации договорились, что ХАМАС проводит свои забастовки девятого числа каждого месяца, а ФАТХ — крупнейшая организация, входящая в ООП, — первого. Когда объявлялась забастовка, все останавливалось: прекращалась торговля, не работал транспорт, закрывались школы.

Весь Западный берег замирал: демонстрации людей в масках, горящие автомобильные покрышки, граффити на стенах, приостановленная деловая жизнь. Любой мог надеть на себя лыжную маску и сказать, что он из ООП. На самом деле, никто даже не знал, кто скрывался под масками, все руководствовались личными амбициями и чувством мести. Вокруг царил хаос.

И Израиль не преминул воспользоваться неразберихой. Поскольку бойцом интифады мог предстать кто угодно, солдаты израильской службы безопасности надевали маски и внедрялись в толпы демонстрантов. Они могли войти в любой палестинский город в разгар дня и проворачивать блестящие операции, ибо были одеты как бойцы палестинских организаций. И поскольку никто не знал, кто конкретно скрывается под той или иной маской, люди делали то, что им говорили. Никто не хотел, чтобы его избили или назвали израильским коллаборационистом, что обычно означало виселицу.

Хаос и путаница толкали нас на всякие глупости. Пару раз во время экзамена мы с приятелями подговорили старших знакомых прийти в школу в масках и сказать, что объявлена забастовка. Это казалось нам отличной затеей.

Короче говоря, мы стали злейшими врагами самим себе.

Для нашей семьи те годы были по-настоящему трудными. Отец все еще сидел в тюрьме, а из-за бесконечной череды забастовок мы, дети, почти целый год не ходили в школу. Братья отца, религиозные лидеры, равно как и все остальные, казалось, решили, что главная задача всей их жизни — муштровать меня. Поскольку я был старшим сыном шейха Хасана Юсефа, они предъявляли мне очень высокие требования. И когда я не оправдывал их ожиданий, мне доставались подзатыльники. Не важно, в чем я провинился, даже если я ходил в мечеть пять раз в день, этого было недостаточно.

Однажды мы с другом бежали в мечеть, на ходу валяя дурака, а имам вдруг погнался за мной. Поймав, он перебросил меня через голову, и я со всего маху рухнул на спину. От такого броска у меня захватило дух, я подумал, что умираю. Потом он принялся бить меня кулаками и ногами. За что? Я вел себя ничем не хуже других детей. Но поскольку я был сыном Хасана Юсефа, от меня ожидали, что я буду выше детских шалостей.

У меня был друг, его отец был религиозным лидером и влиятельным человеком в ХАМАС. Ему не раз доводилось поднимать людей на акции протеста. Он считал, что нет ничего страшного, если чьи-то чужие сыновья получат пулю в лоб за то, что бросают камни в поселенцев, однако для его единственного сына это неподходящее занятие. Когда этот человек узнал, что мы тоже кидались камнями, он вызвал нас к себе. Мы думали, он просто хотел поговорить. Однако он выдернул шнур от нагревателя и изо всех сил принялся хлестать нас до крови. Он разбил нашу дружбу в надежде спасти сына, хотя мой друг в конце концов ушел из дома, возненавидев своего отца больше, чем дьявола.

Не считая попыток «воспитывать» меня, во время заключения отца никто не помогал нашей семье. С его арестом мы потеряли дополнительный доход, который он получал за уроки в христианской школе. Школа обещала сохранить за ним место до освобождения, а пока что у нас не хватало денег даже на самое необходимое.

Отец был единственным человеком в семье, имевшим водительские права, так что на машине мы ездить не могли. Маме приходилось преодолевать огромные расстояния до рынка и обратно, и я часто ходил вместе с ней, чтобы помочь донести покупки. Я думаю, стыд был хуже бедности. Когда мы шли по рынку, я лазил под телеги и собирал испорченные овощи, упавшие на землю. Мама покупала эти отбросы, никому кроме нас не нужные, рассказывая торговцам, что мы берем их на корм скоту. Ей до сих пор приходится торговаться по любому поводу, потому что отца сажали в тюрьму тринадцать раз — больше, чем любого другого лидера ХАМАС (и сейчас, когда я пишу эти строки, он по-прежнему находится в заключении).

Может быть, нам никто не помогал, потому что все думали, что у нашей семьи полно денег. Все же отец был выдающимся религиозным и политическим деятелем. И люди, несомненно, считали, что наши родственники обязаны помогать нам. Поистине, да поможет Аллах. Но и родственники, и Аллах как будто забыли про нас, поэтому матери приходилось в одиночку заботиться о семерых детях (младший брат Мохаммед появился на свет в 1987 году).

Наконец, когда положение дел стало ужасающим, мама попросила в долг у одного из друзей отца, не для того чтобы пойти в магазин и накупить одежды и косметики для себя, а для того чтобы ее дети ели хотя бы раз в день. Но он отказал ей. Мало того, вместо помощи он рассказал своим приятелям-мусульманам, что моя мать приходила к нему за деньгами.

«Она получает зарплату от правительства Иордании, — сказали они с осуждением. — Почему она просит еще? Эта женщина считает, что раз ее муж в тюрьме, ей все позволено, и хочет таким образом разбогатеть?»

Больше она никогда не просила о поддержке.

«Мосаб, — сказала она мне однажды, — а что если я испеку пахлавы и всяких сладостей, а ты пойдешь и продашь их в рабочем квартале?»

Я ответил, что буду рад сделать все, что в моих силах, чтобы помочь семье. После этого разговора каждый день я приходил из школы, переодевался, наполнял поднос маминой выпечкой и шел на улицу торговать, пытаясь продать как можно больше. Сначала я стеснялся, но потом осмелел и в конце концов отважно подходил к любому рабочему и просил его купить что-нибудь.

Как-то зимой я, как обычно, отправился на улицу со своими сладостями. Но дойдя до рабочего квартала, обнаружил, что он пуст. Никто не вышел на работу в тот день, потому что было слишком холодно. Руки замерзли, и к тому же начался дождь. Я шел, держа прикрытый клеенкой поднос над головой, как зонтик, и вдруг заметил машину, припаркованную на противоположной стороне улицы, в ней сидело несколько мужчин. Шофер заметил меня, открыл окно и высунулся наружу.

— Эй, мальчик, что там у тебя?

— Пахлава, — ответил я, подходя ближе.

Заглянув внутрь, я обомлел — там сидел мой дядя Ибрагим. Его друзья были потрясены не меньше меня, увидев племянника Ибрагима попрошайничающим в холодный дождливый день, а я готов был провалиться сквозь землю из-за того, что поставил дядю в такое неловкое положение. Я не знал, что сказать. Они тоже не знали.

Дядя купил у меня всю пахлаву, велел идти домой и сказал, что скоро зайдет к нам. Когда он приехал, он просто кипел от злости на мать. Я не слышал, что он говорил ей, но после его ухода она плакала. На следующий день после школы я переоделся и сказал маме, что готов идти работать.

— Я больше не хочу, чтобы ты продавал пахлаву, — ответила она.

— Но у меня получается все лучше и лучше! Я уже научился. Просто доверься мне.

Из маминых глаз покатились слезы. Я больше никогда не выходил с подносом.

Я был взбешен. Я не понимал, почему соседи и семья не могут помочь нам. И более того, они имели наглость судить нас за то, что мы пытались выкрутиться самостоятельно. Интересно, может быть, они не помогали нашей семье, потому что боялись навлечь неприятности на себя, в случае если израильтяне подумают, что они помогают террористам? Но мы не были террористами. И отец тоже не был. Однако, как это ни прискорбно, вскоре все изменилось.

Глава шестая

ВОЗВРАЩЕНИЕ ГЕРОЯ

1990

Когда моего отца наконец выпустили, к нам стали относиться как к королевской семье, и это после почти полутора лет забвения. Герой вернулся. Мы больше не были паршивыми овцами, я стал наследником. Мои братья — принцами, сестры — принцессами, а мама — королевой. Никто больше не осмеливался осуждать нас.

Отец возобновил работу в христианской школе, вдобавок к должности в мечети. Теперь, когда отец был дома, он старался как можно больше помогать маме. Это облегчило нашу, детскую, жизнь. Мы определенно не были богаты, но у нас хватало денег на еду и даже иногда на призы для победителя в «Звездах». К тому же главным нашим богатством были почет и уважение окружающих. Но лучше всего было то, что отец снова был с нами. О большем мы и не мечтали.

Жизнь быстро вернулась в нормальное русло. Конечно, нормальным его можно было назвать с большой натяжкой. Мы по-прежнему жили в израильской оккупации, и каждый день на улицах убивали людей. Наш дом стоял как раз напротив кладбища, куда свозили окровавленные трупы. Отец рассказывал ужасающие вещи об израильской тюрьме, где восемнадцать месяцев его держали по подозрению в терроризме. Оккупированные территории деградировали настолько, что могли сравниться с не знающими законов джунглями.

Единственный закон, почитаемый мусульманами, — это закон ислама, который регулировался фетвами, или религиозными правилами, по конкретным вопросам. Фетвы призваны указывать мусульманам, как им применять Коран в повседневной жизни, но поскольку общего принципа выработки правил не существует, то зачастую разные шейхи по одному и тому же поводу применяют разные фетвы. В результате все живут по разным сводам правил: одни по более строгим, другие по более мягким.

Как-то раз мы с друзьями играли у нас дома, и вдруг с улицы раздались пронзительные вопли. Крики и стычки были обычным делом в нашем тогдашнем мире; выбежав во двор, мы увидели соседа Абу Салема, размахивавшего огромным ножом. Он намеревался убить своего двоюродного брата, который изо всех сил старался увернуться от сияющего на солнце лезвия, разрезавшего воздух. Соседи пытались остановить Абу Салема, но этот человек был огромен. Он работал мясником, и однажды я видел, как он забивал быка у себя на заднем дворе, с ног до головы вымазанный липкой горячей кровью. Я ничем не мог помочь в этой ситуации, но, глядя на то, как он бегал за братом, невольно вспомнил о том животном.

«Да, — подумал я про себя, — мы на самом деле живем в джунглях».

Не было полиции, которую можно было бы позвать на помощь, не было администрации. Что мы могли сделать? Только наблюдать. К счастью, брат Абу Салема убежал и не вернулся. Когда вечером отец пришел домой, мы рассказали ему, что случилось. Отец был чуть выше метра шестидесяти, и вряд ли вам бы пришло в голову назвать его сложение атлетическим. Однако он пошел в дом к соседу и сказал ему:

— Что происходит? Я слышал, у вас сегодня была драка.

И Абу Салем долго и обстоятельно объяснял, почему он хотел убить брата.

— Ты же знаешь, мы живем в оккупации, — сказал отец, — и у нас нет времени на такие глупости. Ты должен извиниться перед братом, а он должен извиниться перед тобой. Я не хочу больше подобных проблем.

Как и все соседи, Абу Салем уважал отца. Он верил в его мудрость, даже в таких вопросах, как этот. Он согласился уладить дело с братом и затем пришел на собрание мужчин нашего квартала, которое устроил отец.

— Наше положение таково, — произнес отец спокойно, — что у нас здесь нет правительства и ситуация полностью вышла из-под контроля. Мы не можем продолжать враждовать друг с другом, проливая кровь своих же земляков. Мы сражаемся на улицах, сражаемся в собственных домах, сражаемся в мечетях. Но поиграли и хватит. Я предлагаю встречаться здесь хотя бы раз в неделю и решать свои проблемы как люди. У нас нет полиции и негде держать убийц. У нас есть более важные задачи. Я хочу, чтобы мы объединились и помогали друг Другу. Нам нужно стать одной семьей.

Мужчины согласились с тем, что в словах отца был здравый смысл. Они решили встречаться каждый четверг, по вечерам, чтобы обсуждать местные дела и разрешать любые конфликты, которые могли возникнуть между ними.

Отец служил имамом в мечети, давал людям надежду и помогал им справляться с проблемами. Для многих он был связующим звеном с правительством и был им как отец. Но теперь за его словами стоял и авторитет ХАМАС — авторитет шейха. Шейх обладал большей властью, чем имам, его можно сравнить скорее с генералом, чем с духовным лицом.

После освобождения отца я старался проводить с ним как можно больше времени. Теперь я был президентом исламского студенческого движения в нашей школе и хотел знать больше об исламе. Однажды в четверг вечером я спросил, можно ли мне присутствовать на еженедельном собрании. Я уже почти мужчина, объяснил я, и хочу, чтобы ко мне относились как ко взрослому.

— Нет, — сказал отец — ты останешься здесь. Это только для мужчин. Я потом расскажу тебе, что там было.

Я расстроился, но понял отца. Ни одному из моих друзей не позволялось присутствовать на собрании. По крайней мере, я из первых рук узнаю все новости, когда отец вернется домой.

Он отсутствовал пару часов. Мама как раз закончила готовить восхитительную рыбу на ужин, когда раздался стук в дверь черного хода. Я чуть приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, кто там, и увидел капитана Шай — того самого человека, который арестовал отца два года назад.

— Отец дома?

— Нет, его нет.

— Тогда открывай.

Я растерялся и распахнул дверь. Капитан Шай был вежлив, как будто он впервые пришел за отцом, но я мог поспорить, что он не поверил мне. Он спросил, можно ли осмотреть помещение, но я знал, что этот вопрос был риторическим — запретить ему я не мог. Пока солдаты обыскивали дом, переходя из комнаты в комнату, заглядывая в туалеты и за двери, я желал только одного — хоть как-нибудь задержать отца. Тогда у нас не было мобильного телефона, так что я не мог предупредить его. Но чем больше я думал, тем отчетливее понимал, что все было бесполезно. Отец в любом случае вернулся бы — рано или поздно.

— Так, всем вести себя тихо, — сказал капитан Шай солдатам, расположившимся снаружи. Все они притаились в кустах и за строениями, ожидая отца. Подавленный чувством собственной беспомощности, я сел за стол и стал слушать. Спустя некоторое время громкий голос крикнул: «Стоять!» Затем последовали звуки шагов и мужские голоса. Все это не предвещало ничего хорошего. Неужели отцу придется отправиться обратно в тюрьму?

Через несколько минут он вошел в дом, качая головой и виновато улыбаясь.

— Они снова забирают меня, — сказал отец, целуя мать и потом каждого из нас. — Не знаю, надолго ли. Будьте молодцами. Заботьтесь друг о друге.

Потом он надел пиджак и вышел, а его жареная рыба осталась лежать, остывая на тарелке.

И снова к нам стали относиться как к беженцам даже те люди, которых отец пытался защитить. Некоторые спрашивали об отце с притворным беспокойством, но мне было ясно, что на самом деле им все равно.

Хотя мы знали, что отца посадили в израильскую тюрьму, никто не мог сказать нам, в какую именно. Мы провели три месяца, разыскивая его по всем тюрьмам, пока, наконец, не услышали, что он содержится в специальном учреждении, где они допрашивают наиболее опасных людей. Почему? Я не мог понять. ХАМАС не занимался терактами. У его членов даже не было оружия.

Когда мы нашли отца, израильские чиновники разрешили нам свидания — раз в месяц по тридцать минут. Одновременно могли зайти только два посетителя, поэтому мама водила нас по очереди. Когда я пришел к отцу в первый раз, то удивился его длинной бороде и изможденному виду. Но все равно я был несказанно рад снова видеть его, пусть даже таким. Он никогда не жаловался. Он только хотел знать, как у нас дела, и просил рассказывать ему все очень подробно.

Во время одного из посещений он передал мне коробку леденцов. Он объяснил, что заключенным дают по одной конфетке в день, и вместо того, чтобы их съесть, собирал конфеты для нас. Мы бережно хранили фантики до тех пор, пока отца не отпустили на волю.

Наконец этот долгожданный день наступил. Мы не знали, что его освободят, и когда он вдруг появился на пороге дома, облепили его со всех сторон, боясь поверить в реальность происходящего. Новость о его возвращении разлетелась мгновенно, и следующие шесть часов наш дом был полон народу. Пришло так много людей поздравить его, что мы опустошили все свои запасы воды, преподнося каждому гостю по глотку. Меня переполняла гордость, когда я наблюдал восхищение моим отцом, которое было написано на лицах пришедших. Но в то же время я был зол. Где были все эти люди, когда он сидел в тюрьме?

Проводив последнего гостя, отец сказал мне: «Я работаю не для того, чтобы эти люди любили меня, хвалили меня, заботились обо мне или о моей семье. Я работаю во имя Аллаха. И я знаю, что все вы платите такую же высокую цену, как и я. Вы тоже слуги Аллаха и должны быть терпеливы».

Я понял его, но мне было интересно: подозревал ли он о тяжести нашего положения в свое отсутствие?

Во время нашего разговора раздался стук в дверь. Израильтяне арестовали его снова.

Глава седьмая

РАДИКАЛ

1990–1992

В августе 1990 года, когда отец сидел в тюрьме в третий раз, Саддам Хусейн захватил Кувейт.

Казалось, палестинцы сошли с ума от счастья. Все бегали по улицам, ликовали и глядели на небо в ожидании дождя из ракет, который, несомненно, обрушится на Израиль. Наши братья наконец пришли к нам на помощь! Они собирались смертельно поразить Израиль, в самое сердце. Вскоре оккупации придет конец.

Боясь повторения газовой атаки 1988 года, в которой погибли пять тысяч курдов, израильтяне выдали каждому горожанину по противогазу. Палестинцы же получили один противогаз на семью. У матери он был, но мы, семеро детей, оказались без защиты. Так что пришлось нам проявить изобретательность и смастерить маски своими руками. Кроме того, мы купили куски нейлона и приклеили их скотчем на окна и двери. Но, проснувшись утром, обнаружили, что из-за высокой влажности весь скотч отклеился.

Мы не отрывались от телевизора и радовались каждому предупреждению о приближающихся ракетных атаках. Мы забирались на крышу, чтобы посмотреть, как ракеты освещают Тель-Авив. Но ничего не было видно. «Наверное, Аль-Бирех не лучшее место для наблюдения», — подумал я и решил отправиться в дом своего дяди Дауда, в Аль-Джанию, где все пространство до самого побережья Средиземного моря отчетливо просматривалось. Младший брат Сохайб увязался за мной. С крыши дядиного дома мы увидели первую ракету. Конечно, это было всего лишь пламя, но вид был потрясающим!

Когда в новостях сообщили о том, что территории Израиля достигли около сорока ракет, но погибли только два человека, мы не сомневались, что правительство лжет. Как выяснилось, оно говорило правду. Иракцы модифицировали свои ракеты, чтобы увеличить дальность полета, но при этом сильно теряли в мощности зарядов и точности стрельбы.

Мы жили у дяди Дауда до тех пор, пока вооруженные силы ООН не отправили Саддама Хусейна обратно в Багдад. Я был зол и горько разочарован.

«Почему война закончилась? Израиль не побежден. Мой отец все еще в израильской тюрьме. У Ирака еще есть ракеты!»

Конечно, все палестинцы были раздосадованы. После десятилетий оккупации — настоящая война, с настоящими боеголовками, летящими в Израиль.

* * *

Отца освободили вскоре после окончания конфликта в Персидском заливе. Когда он вернулся домой, мама сказала ему, что хочет продать золото, бывшее ее приданым, купить землю и взять кредит, чтобы построить собственный дом. В то время нам приходилось снимать жилье, и в отсутствие отца хозяин обманывал нас, грубо и жестоко вел себя с матерью.

Отец был тронут тем, что она так легко готова расстаться со столь дорогими для нее вещами, но боялся, что не сможет выплачивать кредит, потому что в любой момент может опять оказаться в тюрьме. Тем не менее они решили не упускать своего шанса, и в 1992 году мы построили дом в Бетунии, близ Рамаллы, где мои родные живут и по сей день. Мне в это время было четырнадцать лет.

Бетуния оказалась более спокойным местом, чем Аль-Бирех или Рамалла. Я ходил в мечеть около нашего нового дома и вступил в группу, где мы изучали Коран и принципы, которые, по мнению лидеров, приведут к образованию глобального исламского государства.

Через несколько месяцев после переезда отца арестовали снова. Часто ему даже не предъявляли конкретного обвинения. Поскольку мы были на оккупированной территории, законы военного времени позволяли израильскому правительству арестовывать людей просто по подозрению в терроризме. Как религиозный и политический лидер мой отец был крупной мишенью.

Все это напоминало замкнутый круг, и, хотя в то время мы еще об этом не знали, аресты, освобождения и новые аресты повторялись еще многие годы, каждый раз погружая семью в нарастающее напряжение. Между тем ХАМАС становился все более жестоким и агрессивным, поскольку его молодежь давила на руководство, требуя активных действий и твердых решений.

— Израильтяне убивают наших детей! — кричали они. — Мы бросаем камни, а они расстреливают нас из автоматов. Мы в оккупации. ООН, все международное сообщество, каждый свободный человек в мире осознает наше право на борьбу. Сам Аллах, да восславится Его имя, требует этого. Так чего же мы ждем?

Большинство акций в те дни проводились по инициативе отдельных людей, а не организации. Лидеры ХАМАС потеряли контроль над своими подопечными, которые реализовывали свои личные планы. Целью моего отца была исламская свобода, он считал, что с Израилем нужно бороться, чтобы обрести свободу. Но для молодых хамасовцев борьба стала самоцелью.

Сколь бы ни было опасно на Западном берегу, в Газе дела шли еще хуже. Из-за географического положения доминирующее влияние на Газу оказали фундаменталисты из египетской организации «Братья-мусульмане». Свою лепту внесла и скученность людей. Газа была одним из наиболее густонаселенных мест на Земле; на территории около трехсот шестидесяти квадратных километров располагался лагерь беженцев с населением более миллиона человек.

Семьи вешали документы на недвижимость и ключи от домов на стену как молчаливое свидетельство и ежедневное напоминание о том, что когда-то у них были собственные дома и прекрасные фермы — собственность, отобранная Израилем в качестве трофея прошлых войн. Это была идеальная среда для вербовки новых членов. Беженцы имели сильную мотивацию и были всегда свободны. Они подвергались гонениям не только со стороны израильтян, но и со стороны палестинцев, своего же народа, которые считали их гражданами второго сорта. Беженцев также называли захватчиками, поскольку их лагеря были построены на землях соседей.

Большинство нетерпеливых юных активистов ХАМАС были выходцами из лагерей беженцев. Один из них — Имад Акель. Младший в семье, Имад учился на фармацевта, когда ему пришлось столкнуться с несправедливостью и крушением надежд. Он раздобыл ружье, убил нескольких израильских солдат и забрал их оружие. Другие последовали его примеру, авторитет Имада вырос. Действуя независимо, Имад основал маленькую военную единицу и переехал на Западный берег, который предоставлял больше возможностей и пространства — здесь было где развернуться. От людей я знал, что ХАМАС очень гордится Имадом, хотя тот вовсе не принадлежал к организации. Тем не менее лидеры ХАМАС не хотели смешивать боевые действия с другой деятельностью. Поэтому они присоединили к организации самостоятельное боевое крыло — «Бригады Изз ад-Дин Аль-Кассама» — и сделали Имада его главой.

Теперь ХАМАС был вооружен. Когда на смену камням, граффити и «коктейлю Молотова» пришли винтовки и автоматы, перед Израилем встала проблема, с которой он не сталкивался раньше. Одно дело — отвечать на удары ООП из Иордании, Ливана и Сирии, и совсем другое, когда они наносятся изнутри, со своей земли.

Глава восьмая

РАЗДУВАЯ ПЛАМЯ

1992–1994

13 декабря 1992 года пять членов «Бригады Изз ад-Дин-Аль-Кассама» похитили около Тель-Авива израильского пограничника Ниссима Толедано. Они потребовали, чтобы Израиль освободил шейха Ахмеда Ясина. Израиль ответил отказом. Спустя два дня было найдено тело Толедано, и Израиль начал тотальную охоту на ХАМАС. Немедленно были арестованы более тысячи шестисот палестинцев. Затем Израиль принял решение тайно депортировать четыреста пятнадцать лидеров ХАМАС, «Исламского джихада» и членов ассоциации «Братья-мусульмане». Среди них был мой отец, который все еще сидел в тюрьме, и три его брата.

В тот момент мне было только четырнадцать лет, и никто из нас не знал, что происходит. Когда информация стала просачиваться, мы по кусочкам восстановили картину и поняли, что отец, скорее всего, находится в той многочисленной группе учителей, религиозных лидеров, инженеров и социальных работников, которых в наручниках и с завязанными глазами погрузили в автобусы. Через несколько часов после того, как эта история всплыла наружу, адвокаты и представители правозащитных организаций начали посылать ходатайства. Автобусы были остановлены, и Верховный суд Израиля в пять часов утра собрался на экстренное заседание для рассмотрения правовых вопросов. Следующие четырнадцать часов (именно столько продолжалось заседание) моего отца и других депортируемых держали в автобусах. Без еды. Без воды. Без туалета. Наручники и повязки не снимали. В конце концов, суд поддержал правительство, и автобусы вновь двинулись на север. Позже мы узнали, что людей отвезли на заснеженную безлюдную землю в южном Ливане. Хотя на дворе стояла середина суровой зимы, людей бросили там без крыши над головой и без пищи. Ни Израиль, ни Ливан не позволили гуманитарным организациям доставить туда продукты питания и лекарства. Бейрут отказался принять больных и раненых в местные больницы.

18 декабря Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 799, требующую «безопасного и незамедлительного возвращения на оккупированные территории всех депортированных лиц». Израиль ответил отказом. Мы всегда могли навестить отца в тюрьме, но поскольку ливанская граница была закрыта, у нас не было возможности повидаться с ним в ссылке. Через пару недель мы, наконец, увидели его по телевизору — впервые с момента депортации. По-видимому, члены ХАМАС выбрали его генеральным секретарем лагеря, вторым лицом после Абдель Азиз аль-Рантисси, другого лидера ХАМАС.

С тех пор мы каждый день смотрели новости, надеясь, что на экране мелькнет лицо отца. Иногда мы действительно видели его, он стоял с мегафоном и давал инструкции другим депортированным. Весной ему даже удалось отправить нам письмо и фотографии, сделанные репортерами и сотрудниками гуманитарных организаций. Вскоре ссыльным разрешили пользоваться мобильными телефонами, и мы получили возможность говорить с отцом по нескольку минут один раз в неделю.

Надеясь пробудить у мира симпатию к ссыльным, журналисты брали интервью у членов их семей. Моя сестра Тасним заставила плакать весь мир, пронзительно крича в камеру: «Baba! Baba!» [«Папа! Папа!»]. Постепенно наша семья становилась неофициальным представителем всех депортированных семей. Нас приглашали на акции протеста, в том числе и на демонстрацию перед окнами кабинета премьер-министра Израиля в Иерусалиме. Отец рассказывал нам потом, что очень гордился нами, а мы черпали надежду в поддержке людей всего мира, даже израильских миротворцев. Примерно через шесть месяцев мы услышали новость: ста одному депортированному позволят вернуться домой. Как и все остальные семьи, мы отчаянно надеялись, что отец попадет в эту сотню.

Но он не попал.

На следующий день мы пошли на встречу с героями, вернувшимися из Ливана, желая узнать что-нибудь об отце. Но они сказали нам только то, что он здоров и скоро будет дома. Прошло еще три месяца, прежде чем Израиль разрешил оставшимся ссыльным вернуться к семьям. Мы были на седьмом небе от счастья.

В назначенный день мы, сгорая от нетерпения, стояли у стен тюрьмы в Рамалле, откуда должны были выпустить оставшихся ссыльных. Вышли десять человек. Двадцать. Отца среди них не было. Последний мужчина прошел мимо нас, и солдаты сказали, что это все. Ни слова об отце, о его местонахождении. Другие семьи радостно повели своих родных по домам, мы же остались стоять одни среди ночи, не имея ни малейшего представления о том, где сейчас находится отец. Вернулись домой подавленные, расстроенные и встревоженные. Почему его не освободили вместе с другими депортированными? Где он теперь?

Наутро позвонил адвокат и рассказал, что отца и нескольких других депортированных вернули в тюрьму. По-видимому, сказал он, депортация привела к обратным результатам, нежели те, которых добивался Израиль. В ссылке отец и другие палестинские лидеры оказались в центре событий, вызвали всеобщую симпатию, поскольку их наказание расценивалось как неоправданное и ущемлявшее права человека. В арабском мире мужчины-ссыльные считались героями и поэтому приобрели еще большие влияние и вес в обществе.

Депортация имела еще одно неожиданное и неприятное для Израиля последствие. Заключенные воспользовались ссылкой, чтобы наладить беспрецедентные контакты между ХАМАС и «Хезболлой», главной исламской политической и военизированной организацией Ливана. Эта связь привела к важнейшим историческим и геополитическим последствиям. Отец и другие лидеры ХАМАС не раз тайком покидали лагерь, чтобы, избежав огласки, встретиться с лидерами «Хезболлы» и «Братьев-мусульман» (они никогда бы не смогли этого сделать, находясь на палестинских территориях).

Пока отец и многие его соратники были в Ливане, у наиболее радикально настроенных членов ХАМАС оказались развязаны руки, и их атаки стали более яростными, чем прежде. И по мере того, как эти молодые радикалы выдвигались на главные роли в ХАМАС, пропасть между ХАМАС и ООП становилась все шире.

Примерно в то же время состоялись секретные переговоры между Израилем и Ясиром Арафатом, в результате которых в Осло было подписано Соглашение 1993 года. 9 сентября Арафат написал письмо премьер-министру Израиля Ицхаку Рабину, в котором официально заявил о признании своей организацией Израиля и отказался от «терроризма и других актов жестокости».

Затем Рабин официально признал ООП «представителем палестинского народа», а президент США Билл Клинтон отменил запрет на контакты с этой организацией. 13 сентября весь мир замер в изумлении при виде фотографии Арафата и Рабина, пожимавших друг другу руки в Белом доме. Социологический опрос, проведенный в то время, показал, что подавляющее большинство палестинцев, проживающих на Западном берегу и в секторе Газа, поддерживают положения Соглашения, также известного как «Декларация принципов». Этот документ привел к созданию Палестинской автономии, призвал к выводу израильских войск из сектора Газа и Иерихона, открыл двери для возвращения Арафата и ООП из ссылки в Тунисе.

Но мой отец выступил против Соглашения. Он не верил Израилю или ООП и поэтому не испытывал доверия к процессу мирного урегулирования ситуации в целом. Другие лидеры ХАМАС, объяснял он, имеют свои собственные причины для противостояния, в том числе то, что мирное соглашение на самом деле может оказаться смертельным! Мирное сосуществование будет означать конец ХАМАС. С их точки зрения, организация не может процветать в мирной атмосфере. Другие группы сопротивления также были заинтересованы в продолжении конфликта. Сложно достичь мира, если в одной точке сходится столько различных целей и интересов, поэтому военные действия продолжались:


• 24 сентября 1994 года во фруктовом саду близ Басры членами ХАМАС зарезан израильтянин;
• двумя неделями позже Народный фронт освобождения Палестины и «Исламский джихад» взяли на себя ответственности за смерть двух израильтян в Иудейской пустыне;
• еще через две недели боевики ХАМАС застрелили двух солдат АОИ недалеко от израильского поселения в Газе.


Но ни одно из этих убийств не имело такого резонанса в мировой прессе, как резня в Хевроне, случившаяся 25 февраля 1994 года.

Во время еврейского праздника Пурим и священного месяца мусульман Рамадан израильский врач американского происхождения Барух Гольдштейн зашел в мечеть Аль-Харам аль-Ибрагими (мечеть Ибрагима) в Хевроне, где, по местному преданию, похоронены Адам и Ева, Абрам и Сара, Исаак и Ребекка и Иаков и Лия. Без предупреждения Гольдштейн открыл огонь, убив двадцать девять молившихся палестинцев и ранив больше сотни, прежде чем был забит до смерти разъяренной, обезумевшей толпой.

Мы сидели и наблюдали через объектив камеры, как из священного места один за другим выносили окровавленные трупы. Я был подавлен. Казалось, все вокруг движется будто в замедленной съемке. Был момент, когда сердце мое переполнила лютая ярость, какой мне не приходилось испытывать никогда прежде, она сначала испугала, а затем успокоила меня. В следующую минуту я окаменел от горя. Потом вдруг опять почувствовал прилив злобы — и снова онемел. И это испытывал не я один. Казалось, эмоции каждого человека на оккупированных территориях накалялись и отступали в этом нереальном ритме, отнимая все наши силы.

Поскольку Гольдштейн был одет в израильскую военную форму, а солдат АОИ в городе было меньше, чем обычно, палестинцы решили, что его подослало или, по крайней мере, покрывало правительство в Иерусалиме. Но нам было все равно, кем он был в действительности — озверевшим солдатом или сумасшедшим поселенцем. ХАМАС теперь умел принимать кардинальные решения. Он думал только о мести за это вероломство.

6 апреля машина, начиненная взрывчаткой, врезалась в автобус в Афуле, убив восемь и ранив сорок четыре человека. ХАМАС объявил этот теракт возмездием за Хеврон. В тот же день боевики ХАМАС напали на автобусную остановку близ Ашдода, в результате двое израильтян были застрелены, четверо — ранены.

Неделей позже Израиль столкнулся с новым явлением — первым террористом-смертником. Утром 13 апреля 1994 года, в среду, в тот же день, когда отца наконец отпустили из тюрьмы после ссылки в Ливан, 21-летний Амар Салах Диаб Амарна вошел на автобусную станцию в городе Хадера, расположенном в центральной части Израиля, между Хайфой и Тель-Авивом. В руках он нес сумку, в которой лежали мелкие железки и около двух килограммов самодельной взрывчатки — перекиси ацетона. В 9.30 он сел в автобус, следующий в Тель-Авив. Через десять минут, когда автобус выехал со станции, он поставил сумку на пол, и она взорвалась. Шрапнель разорвала пассажиров в автобусе, убив шестерых и ранив тридцать человек. Еще одна самодельная бомба сработала в тот момент, когда прибыли спасатели. Это был «второй из пяти терактов», запланированных как акт возмездия за Хеврон, позднее пояснил ХАМАС в своей брошюре.

Я гордился ХАМАС и воспринимал эти теракты как огромную победу над израильскими оккупантами. В пятнадцать лет мне все казалось либо черным, либо белым. Есть друзья и есть враги, есть плохие и есть хорошие. И плохие заслужили то, что имеют. Я знал, что может сделать с человеческим телом двухкилограммовая бомба, начиненная гвоздями и шарикоподшипниками, и надеялся, что эти послания будут понятны израильскому обществу.

Так и произошло.

На место каждого взрыва смертника приезжали добровольцы в жилетках ядовитого желтого цвета — ортодоксальные евреи из организации по розыску и опознанию жертв терактов (ЗАКА). Они занимались поиском и сбором фрагментов тел погибших, в том числе неевреев и самого смертника. Останки затем отвозились в криминалистический центр в Яффе. Патологоанатомы собирали по кусочкам все, что осталось от людей, для проведения опознания. Зачастую определить принадлежность останков можно было только с помощью теста ДНК.

Родственники, которым не удалось найти своих близких среди раненых в местных госпиталях, направлялись в Яффу, откуда возвращались, убитые горем.

Патологоанатомы советовали родным не смотреть на останки, убеждая их, что лучше запомнить своих родных живыми. Но большинство людей все же хотели в последний раз прикоснуться к телу, даже если от него ничего не осталось, кроме ступни.

Поскольку еврейский закон требует, чтобы похороны проходили в день смерти человека, сначала хоронили крупные части тел. Остальное добавляли позднее, после того, как опознание подтверждалось тестом ДНК, бередя раны несчастных родственников.

Хотя инцидент в Хадере стал первым официальным терактом, на самом деле это была уже третья попытка, часть периода проб и ошибок, в течение которого специалист по взрывным устройствам, член ХАМАС Яхья Аяш совершенствовал свои бомбы и учился на инженера в университете Бирзет. Он не был ни радикальным мусульманином, ни фанатиком-националистом. Он озлобился после того, как правительство Израиля отказало ему в просьбе продолжить учебу за границей. В отместку Аяш начал изготавливать взрывные устройства, стал героем палестинского народа и одним из злейших врагов Израиля.

Кроме двух провалившихся попыток и терактов 6 и 13 апреля, Аяш в конечном счете повинен в смерти, по крайней мере, тридцати девяти человек, погибших во время еще пяти взрывов. Своими знаниями он делился с другими, например со своим другом Хасаном Саламехом.

* * *

Во время войны в Персидском заливе Ясир Арафат выступил на стороне Саддама Хусейна, вторгшегося в Кувейт, что привело к охлаждению отношений как с Соединенными Штатами, так и с арабскими странами, которые поддерживали возглавляемую США коалицию. Эти государства впоследствии стали направлять финансовую помощь не в ООП, а в ХАМАС.

Однако благодаря успеху, последовавшему за Соглашением, достигнутым в Осло, Арафат снова был на коне. И в следующем году он разделил Нобелевскую премию мира с премьер-министром Израиля Ицхаком Рабином и министром иностранных дел Израиля Шимоном Пересом.

В Соглашении содержалось требование о создании Палестинской автономии на Западном берегу и в секторе Газа во главе с Арафатом. 1 июля 1994 года Арафат прибыл в сектор Газа, в город Рафах, где проходит граница с Египтом, и обосновался там.

«Национальное единство, — сказал он, обращаясь к толпам, приветствовавшим его возвращение из ссылки, — это… наш щит, наш щит от других народов. Единство. Единство. Единство»^{3}.

Но палестинские террористы были далеки от идеи объединения.

ХАМАС и его сподвижники были недовольны, что Арафат тайно встречался с руководителями Израиля и пообещал, что палестинцы больше не будут бороться за самоопределение. Наши мужчины все еще сидели в израильских тюрьмах. У нас не было Палестинского государства. Единственная имеющаяся автономия — это Иерихон, маленький, ничем не примечательный городишко на Западном берегу, и Газа, огромный, перенаселенный лагерь беженцев на побережье.

И вот теперь Арафат сидел за одним столом с израильтянами и пожимал им руки. «А как же пролитая кровь убитых палестинцев? — спрашивали мы друг друга. — Неужели он так дешево ее ценит?»

И все же некоторые отдавали Арафату должное, признавая, что Палестинская автономия, по крайней мере, дала нам Газу и Иерихон. А что дал нам ХАМАС? Освободил ли он хоть одну крошечную деревушку?

Возможно, в словах этих людей был здравый смысл. Но ХАМАС не доверял Арафату главным образом потому, что тот был готов согласиться на создание Палестинского государства на территории Израиля, вместо того чтобы восстановить палестинские территории, существовавшие еще до появления государства Израиль.

Арафат и его сторонники, когда их прижали к стенке, защищались: «Чего вы от нас хотите? Несколько десятилетий мы воевали с Израилем и поняли, что победить невозможно. Мы отступили из Иордании и Ливана и закончили свой путь более чем в двух тысячах километрах отсюда, в Тунисе. Международное сообщество было против нас. У нас не было мощи. Советский Союз развалился, и США остались единственной мировой державой. И эта держава поддерживала Израиль. Нам представилась возможность вернуть все, что мы имели до Шестидневной войны 1967 года, и управлять самим. Мы согласились».

Через несколько месяцев после переезда в Газу Арафат впервые посетил Рамаллу. Отец в числе десятков религиозных, политических деятелей и бизнесменов стоял среди встречающих. Когда глава ООП подошел к отцу, то поцеловал ему руку, тем самым признавая его религиозным и политическим лидером.

В течение года отец и другие руководители ХАМАС часто встречались с Арафатом в городе Газа, пытаясь примирить и объединить ХАМАС и Палестинскую автономию. Но переговоры зашли в тупик, и ХАМАС в конце концов отказался участвовать в мирном процессе. Наша идеология и наши цели были слишком далеки Друг от друга, чтобы примирение было возможным.

Превращение ХАМАС в полноценную террористическую организацию завершилось. Многие его члены поднялись вверх по лестнице ислама и достигли ее вершины. Умеренные политические лидеры, такие, как мой отец, не осмелились сказать боевикам, что те не правы. На каком основании они могли упрекнуть их в неправоте, ведь, по общему мнению, на стороне боевиков была сила Корана.

Хотя отец лично никогда никого не убивал, он приобщился к терроризму. И израильтяне, не способные найти и арестовать жестоких молодых боевиков, продолжали охотиться за легкой добычей, какой был мой отец. Думаю, они считали, что поскольку он — лидер ХАМАС, который устраивал все эти теракты, то его заключение под стражу положит конец кровопролитию. Но они никогда не пытались понять, что представлял собой ХАМАС на самом деле. И пройдет много лет, полных горя и боли, прежде чем они начнут понимать, что ХАМАС не являлся организацией в том смысле, в котором большинство людей понимает это слово, с уставом и иерархией. Это был дух, идея. Вы не можете уничтожить идею. ХАМАС как плоский червь: на месте отсеченной головы вырастает новая.

Беда была в том, что основная идея и цель ХАМАС были иллюзией. Сирия, Ливан, Ирак, Иордания и Египет неоднократно пытались сбросить Израиль в море и создать на этой земле Палестинское государство, но терпели поражение. Даже Саддаму Хусейну с его ракетами это не удалось. Чтобы миллионы палестинских беженцев могли вернуть дома, фермы и собственность, которую они потеряли более полувека назад, Израилю пришлось бы практически поменяться с ними местами. И поскольку было ясно, что этого никогда не произойдет, ХАМАС напоминал Сизифа — героя древнегреческого мифа, приговоренного богами поднимать в гору тяжелый камень, который, едва достигнув вершины, каждый раз скатывался вниз, так и не достигнув цели.

Тем не менее даже те, кто осознавал невозможность выполнения миссии ХАМАС, цеплялись за веру, что однажды Аллах разобьет Израиль, даже если для этого потребуется чудо.

Израиль считал националистов ООП обычной политической проблемой, требующей политического решения. ХАМАС, напротив, придавал проблеме Палестины исламский оттенок, делая ее религиозной. И такая проблема могла быть снята только с помощью религиозного решения, а это означало, что она не будет снята никогда, так как мы искренне верили, что земля Израиля принадлежит Аллаху. Круг замкнулся. Конец дискуссии. ХАМАС видел проблему не в политике правительства Израиля, а в самом факте существования государства Израиль.

Так что же отец? Он тоже стал террористом? Однажды днем я читал газету, пестревшую заголовками о последнем теракте с участием смертника (или «операции мученика», как называли их некоторые члены ХАМАС), в результате которого погибло много мирных жителей, в том числе женщин и детей. В моей голове не укладывалось, как отец, с его мягкостью и добротой, мог возглавлять организацию, которая занимается подобными вещами. Я показал отцу газету и спросил, что он об этом думает.

«Как-то раз, — ответил он, — я вышел на улицу, и мне на руку сел комар. Я дважды подумал, убивать его или нет. И я не смог убить его».

С помощью этого иносказания он дал мне понять, что никогда лично не принимал участия в подобного рода беззаконных убийствах. Но мирные жители Израиля — это не комары.

Нет, мой отец не мастерил бомб, не привязывал их ремнями к телам смертников, не выбирал мишени. Но годы спустя я вспомнил об этом его ответе, когда прочитал в христианской Библии историю о том, как молодого невинного Стефана насмерть забили камнями. Там говорится: «Савл был там, одобряя убиение его» (Деяния, 8:1).

Я глубоко любил отца, восхищался им и теми идеалами, которые он отстаивал. Но будучи человеком, не способным причинить вред комару, он, очевидно, нашел способ дать рациональное объяснение идее о том, что было бы прекрасно, если бы кто-нибудь другой убивал людей, разрывая их на части, но чтобы при этом его собственные руки остались бы незапятнанными.

В тот момент мое отношение к отцу осложнилось.

Глава девятая

ОРУЖИЕ

зима 1995 — весна 1996

После Соглашения, подписанного в Осло осенью 1993 года, международное сообщество ожидало, что Палестинская автономия будет держать ХАМАС под контролем. 4 ноября 1995 года я смотрел телевизор, когда вдруг программа прервалась выпуском новостей. Во время мирного шествия на площади Царей Израиля в Тель-Авиве стреляли в Ицхака Рабина. Это было очень серьезно. Через пару часов власти объявили, что он скончался.