Остермана сослали… в Березов, куда он вместе с Долгорукими сослал Меншикова, а потом туда же отправил Долгоруких… Теперь туда отправился он сам.
Миних был приговорен к ссылке… в тот самый острог в Пелыме, куда прежде он отослал Бирона.
Остерману по болезни разрешили взять трех лакеев, повара и трех крепостных девок для жены. Кормовых денег определили по рублю в сутки.
Двенадцать остермановских подвод отправились в Березов. По пути чета Остерман с супругой испытали все прелести изнурительного путешествия, которые претерпели Меншиковы и Долгорукие.
Миниху разрешили взять одного слугу. Вместо слуги он взял пастора. Миних отправился в долгий путь на рассвете. Графиня дожидалась его у повозки в дорожном платье и капоре, с чайником в руках. Она, как и супруг, была совершенно спокойна…
«Любила мужа в счастье, люблю и в несчастье»
Так же как когда-то жена Ивана Долгорукого, теперь жены Миниха и Остермана, графа Головкина и Рейнгольда Лёвенвольде поехали в бессрочную ссылку вместе с мужьями. Эти статс-дамы, привыкшие к почету и роскоши, без колебаний выбрали нищету и лишения. При том, что наказание мужей на них не распространялось, их приданое – дворцы, поместья – сохранялось за ними, если бы они остались в Петербурге.
Елизавета милостиво сообщила графине Головкиной, что она по-прежнему остается статс-дамой ее двора. И двоюродная сестра Императрицы Анны Иоанновны, последняя представительница древнего рода князей Ромодановских, дочь главы страшного Преображенского приказа, ответила: «Ваше Величество, на что мне почести и богатство, если я не могу разделить их с другом моим. Любила мужа в счастье, люблю и в несчастье. Одной милости прошу у вас, Ваше Величество, – быть мне с ним неразлучной!»
Елизавета согласилась быть милостивой: отправила и ее вместе с мужем в бессрочную ссылку на край света, в зимовье под Якутском… Впоследствии родственник опального вице-канцлера Головкина, Федор Головкин, рассказывал, как их привезли в голодную ссылку в ледяную пустыню, где морозы ставят зимой рекорды холода. Здесь, в диком ледяном краю, граф и умрет. Графиня похоронила мужа в сенях их дома – в вечной мерзлоте. Через год ей разрешили вернуться, и она привезла с собой тело любимого супруга.
Екатерина похоронила Михаила Головкина в Георгиевском монастыре, где постриглась в монахини и до самой смерти жила рядом с могилой любимого мужа.
Когда-то на их блестящей свадьбе, где весело гуляли Великий Петр и все знатнейшие вельможи Империи, она дала клятву быть с мужем в счастье и несчастье, пока смерть не разлучит их.
Она ее исполнила.
Встреча с тенями
Итак, Остерман и Миних отправились через всю Россию в те самые места, где прежде жили их жертвы.
Полуживыми Остерманы прибыли в Березов. Андрей Иванович увидел на косогоре церковь. У ее восточной стены графа ждали могилы его жертв – князя Меншикова и его дочери Александры, первой невесты Петра Второго. Рядом – могилы жертв последующих – князя Алексея Долгорукого и его жены…
Так началась жизнь четы Остерман в Березове. Представляться калекой Андрею Ивановичу больше было не надо. И вечный подагрик тотчас отбросил опостылевшие костыли. Известие об этом дошло до Петербурга и произвело сенсацию. Слухи о чудесном излечении Остермана мгновенно распространились по столице. В Березов пришел торопливый запрос от самой Императрицы. В Петербург отправили ответ охраны: «Ссыльный Остерман освободился от болезни и начал ходить сам».
Пять лет бодро «ходил сам» вчерашний вечно больной подагрик, прежде чем упокоился в Березове рядом с могилами своих жертв.
Моцион фельдмаршала
Жизнь продолжала разыгрывать фарс. Осужденный Миних отправился в Пелым, когда из Пелыма выехала его жертва – Бирон, помилованный новой Императрицей. В Нижнем Новгороде милостиво повелела жить Бирону Елизавета. Позволить ему жить в Петербурге, тем более править в Курляндии, она не решилась – боялась его по-прежнему.
По легенде, Миних и Бирон встретились на почтовой станции, недалеко от Казани, во время смены лошадей. Молча, даже не кивнув, посмотрели друг на друга и разъехались.
Пелым – поселок в несколько десятков изб, с деревянной крепостью, окруженный непроходимыми лесами. Двадцать лет провел здесь этот великий человек… Сначала фельдмаршал разводил картошку на острожном валу! Потом занялся полеводством всерьез. «Сажением и сеянием моцион себе делаем и столько пользы приобретаем», – бодро писал граф родным. В бесконечную полярную ночь строитель Ладожского канала сортировал семена и вязал сети, чтобы прикрывать ими семена от кур и кошек. Его супруга, вчерашняя гофмейстерина двора, сидела рядом – латала его одежду. Победитель в знаменитых битвах терпеливо учил местных детей грамоте и показывал, как правильно косить траву. И сам удало косил вместе с нанятыми мужиками. Когда умер приехавший с ними пастор, фельдмаршал Миних начал сам вести богослужение…
Но он изнемогал от идей и проектов. Все это время писал письма своей гонительнице. Елизавета же не любила скучных бумаг. От них ее избавлял главный чиновник царствования – канцлер Алексей Бестужев. Правда, некоторые ей читать приходилось. Среди них были бесконечные проекты, которые не уставал присылать из ссылки дотошный старый немец. Она не отвечала, но он продолжал предлагать проект за проектом. Миних не жаловался на условия ссылки, ничего не просил для себя. Он, видите ли, заботился о Государстве – придумал прорыть канал Петербург – Царское Село, ловко перечислив перестроенные им крепостные сооружения Петербурга. Он даже предложил назначить его губернатором Сибири, обещая преобразовать край. Она терпела целых пять лет. Наконец не выдержала – Миниху запретили писать к ней…
Милости новой Императрицы
Отправив в заточение семью вчерашней правительницы Империи, Елизавета милостиво обошлась с Долгорукими – жертвами ее покойной тетки. Елизавета была крестницей фельдмаршала Василия Долгорукого, а в дни своей пылкой юности любовницей несчастного Ивана Долгорукого, погибшего в муках на эшафоте. Ее Величество наконец-то сообщила Наталье Долгорукой правду о страшной кончине ее мужа и помогла ей устроить судьбу детей.
После чего Наталья Долгорукая смогла осуществить свою последнюю мечту. В Киевском Фроловом женском монастыре она постриглась под именем монахини Нектарии. Уже будучи монахиней, она написала знаменитые «Записки» о своей судьбе – о женщине, которая пожертвовала всем, исполняя супружеский долг. «Кто даст голове моей воздуху и глазам моим слезы. Нет сил ни плакать, ни дышать», – скажет она, вспоминая свою жизнь. В 1767 году, закончив свое повествование, Наталья бросила в реку обручальное кольцо и приняла схиму. Проводя время в непрестанной молитве, умрет схимницей самая красивая женщина России. Впоследствии, отправляясь в сибирскую ссылку к мужьям, жены декабристов вспоминали о Наталье Долгорукой…
Переменилась судьба и другой Долгорукой – Екатерины, невесты Петра Второго. Почти три года провела Екатерина Долгорукая в заточении в монастыре. И вот на престол вступила Елизавета. В монастырь тотчас поскакал курьер из Петербурга с приказом об ее освобождении. Вслед за курьером приехали экипажи с одеждой и слугами.
В Петербурге ее встретили освобожденные братья, ныне гвардейские офицеры, и сестра, ставшая фрейлиной новой Императрицы. Она попала в объятия дяди Василия. Ему вернули звание фельдмаршала, и он вновь стал президентом Военной коллегии. Княжна Екатерина тотчас отправилась в Новгород, где на месте могилы казненных родственников заложила церковь Святого Николая.
Елизавета пожаловала ее во фрейлины, но… Императрицу беспокоил негласный титул княжны – «Царская Невеста». Екатерину Долгорукую уговорили выйти замуж за генерал-поручика Александра Брюса – племянника знаменитого сподвижника Петра. Надменная, властная, все еще красавица, Екатерина третировала бедного супруга. Впрочем, жила она в браке недолго. Лишения и ссылка сделали свое дело. На второй год замужества, зимой, она простудилась, заболела и умерла. Перед смертью приказала сжечь все свои платья – чтобы никто не посмел носить одежду Государыни-невесты.
Личная рота Императрицы
Были осыпаны благодеяниями все участники революции 1741 года. «Они получили больше, чем могли представить в самых сладких снах», – завистливо писал современник.
Мотовка Елизавета умела тратить и награждать. Так что деятели переворота были осыпаны деньгами и должностями. Офицерам и солдатам выдали наградные – треть годового жалованья. Гренадерская рота, свершившая переворот, стала называться «лейб-компанией» и считалась отныне «личной ротой Императрицы», этакой супергвардией в гвардии. Все лейб-компанцы получили дворянство, их гербы украсила надпись: «За верность и ревность». Они были награждены деревнями с крепостными, отнятыми у сосланных вельмож. Ежегодно Елизавета отмечала вместе с лейб-компанцами годовщину переворота.
Осыпаны благодеяниями и руководители переворота. Хирург Лесток стал графом, личным советником Ее Величества, первым лейб-медиком Империи, директором Медицинской коллегии и обладателем пожизненной пенсии… Михаил Воронцов, Александр и Петр Шуваловы и, конечно, Алексей Разумовский проснулись камергерами и кавалерами ордена Святого Андрея Первозванного. Крещеный немецкий еврей Грюнштейн получил вместе с другими лейб-гвардейцами деревни с двумя тысячами душ, пенсию и дворянство. При том, что богобоязненная Елизавета смертельно боялась евреев, как многие провинциальные русские помещицы. Даже в XIX веке мать героя знаменитого романа Тургенева «Отцы и дети» была уверена, что все евреи имеют красное пятнышко на теле – за то, что пролили кровь Христа.
Елизавета свято верила, будто преследование евреев угодно Господу. Когда ей пытались объяснить, как важен еврейский капитал при скудной казне и ее огромных тратах на роскошь, она произнесла слова, ставшие паролем русских антисемитов: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли». Елизавета поспешила повторить указ своей матери от 2 декабря 1742 года – о высылке всех евреев из пределов Империи (при этом нажитое несчастными – золотые и серебряные деньги – заботливо отбиралось).
Евреям крещеным или пожелавшим креститься было дозволено жить в пределах Империи, но велено «вон их из государства уже не выпускать…». Боялась, что, крестившись и получив прибыль в России, они вернутся в иудейство за границей… Липман и все евреи «мужска и женского пола из Немецкой слободы» покинули Россию…
Заслуги эти она высоко ценила
Вступив на престол, наша Венера, конечно, не забыла любовников «Лизкиной юности», она щедро их наградила. Велела отыскать гвардейца Алексея Шубина. Его с трудом нашли на Камчатке. Он не знал о триумфе возлюбленной. Услышав, что его ищут, «Свет Алешенька» испугался – не для пытки ли в Тайной канцелярии? Не хотят ли чего выведать о его возлюбленной? Так затаился, что с трудом нашли удалого семеновца. Она наградила постаревшего Шубина генеральским чином и орденом Святого Александра Невского. Получил он и придворное звание камергера…
Постаревшие великаны Нарышкин, Лялин, Возжанский и Ермолай Скворцов награждены деревнями и крепостными. И также стали камергерами и кавалерами ордена Святого Алекандра Невского за те же галантные заслуги. Но на этом общение вчерашних любовников со вчерашней Лизанькой и закончилось. Все они будут жить безбедно, но незаметно. Они должны были понять: «красотка Лизанька» навсегда осталась в прошлом, как и их встречи с нею. И они поняли: получив награды, исчезли для истории. Только первый ее любовник Александр Бутурлин сделает блестящую карьеру – станет генерал-фельдмаршалом и будет часто появляться при дворе Императрицы Елизаветы Петровны…
«Ночной Император»
Итак, «красотка Лизанька» навсегда осталась в прошлом. У Императрицы Елизаветы началась совсем другая жизнь. Раньше у нее были Любовники, сейчас – Любовь. В ее сердце царил один – все тот же Алексей Разумовский. Она осыпала его наградами. Он – камергер, подполковник Конногвардейского полка, владелец поместий с тысячами крепостных, в том числе – конфискованных у Миниха и Остермана. Она сделала его графом Священной Римской Империи.
Но, осыпанный благодеяниями – орденами и титулами, Алексей Разумовский совершенно не вмешивался ни в управление страной, ни в дрязги двора, ни в политику… Его истинная власть начиналась ночью и заканчивалась утром. Злоязычный двор звал его «Ночным Императором». Но звал ласково – двор полюбил фаворита. Придворные обожали играть с ним в карты. Этот вчерашний бедняк совершенно равнодушно относился к выигрышам и вообще к деньгам. Он позволял придворным плутовать во время игры, воровать его золотые монеты, валявшиеся на столе.
Типичный эпизод, описанный современником – воспитателем Царевича Павла Петровича С. А. Порошиным: играя с графом в карты, князь Одоевский (чей род шел от Рюрика), наживался на его беспечности – «за князем Иваном Васильевичем один раз подметили, что тысячи полторы в шляпе перетаскал и в сенях отдавал слуге своему».
Но у щедрого казака-графа был недостаток – он пил. И во хмелю становился буен. Кровь отца-казака Розума, пьяницы и дебошира, просыпалась в графе Священной Римской Империи Разумовском. Во время его хлебосольных обедов приглашенные придворные со страхом следили за его бокалом, ожидая неминуемого. И когда Его Сиятельство окончательно напивался, то – «раззудись плечо, размахнись рука»! Вельможные гости возвращались после щедрых обедов со столь же щедро расквашенными физиономиями…
Главная подруга Императрицы, могущественная Марфа – жена самого богатого человека в России Петра Шувалова, а также Екатерина – жена самого страшного человека, главы Тайной канцелярии Александра Шувалова, дружно бежали в церковь – молиться, – если их мужья шли обедать к Алексею Разумовскому. Чтобы всесильные супруги вернулись без кроваво-синих физиономий. Да что они! Доставалось порой самой Императрице! Тогда «свет очей Лизанька» запиралась в своих апартаментах, а казак-граф в раскаянии ползал на коленях и бился в закрытую дверь… Она не выдерживала – открывала. Как говорит бабья мудрость: «Хоть плохонький, да свой».
Но пьянство фаворита не пугало двор. В конце концов в этом было что-то наше, так сказать, «древние корни» – прямиком от основателя христианства на Руси, князя Владимира, каковой уже в десятом веке объяснил на все грядущие времена: «Руси есть веселие пити, не можем без этого быти».
Двор и Церковь беспокоило совсем другое. Боялись, что красавица Императрица разлюбит удобного фаворита. Глядишь, объявится новый Бирон. Так что двор мечтал о ее браке со вчерашним казаком. Церковь хотела того же.
Нарушая постоянно важнейшую заповедь, богобоязненная Елизавета усердно молилась в церкви, страстно просила о прощении грехов, никогда не пропускала церковных служб и много жертвовала на храмы. Она помнила о кающейся Магдалине. По стойкой легенде, когда митрополит настойчиво заговорил о грехе сожительства, не освященном церковным браком, она решилась…
Брак был тайный
Почему тайный? У нее имелась отцовская мечта: чтобы европейские Государи признали Императорский титул русских Царей, признали ее титул. Это было непросто для дочери служанки. Но если к матери-служанке добавить мужа-казака, мечта становилась невыполнимой…
Тайное венчание состоялось в 1742 году в подмосковном селе Перово, в церкви Знамения Пресвятой Богородицы. Уже в следующем году она купила это село вместе с церковью и подарила Разумовскому. Эта маленькая церквушка сохранилась до сих пор… После венчания Алексей Разумовский поселился в Зимнем императорском дворце, его покои были рядом с покоями Императрицы.
По утрам, после окончания его «ночной власти», они завтракали вместе. На торжественных обедах он сидел рядом с Государыней. И в меню официальных обедов появились украинские и русские блюда, которые она отлично готовила сама, – и украинский борщ, и русская кулебяка…
В его крови примирились два врага
Она решила упрочить свое правление. Коронация состоялась уже через несколько месяцев после переворота. Перед коронацией Императрица объявила подданным, что она, как когда-то ее тезка, великая английская королева Елизавета, не собирается выходить замуж. Но законный наследник престола бескрайней Империи уже есть – сын ее старшей сестры Анны и герцога Голштинского, Карл Петер Ульрих.
Он сирота, оба его родителя умерли. Мать – сразу после его рождения, отец герцог Голштинский (Карл Фридрих Голштейн-Готторпский) – когда Карлу Петеру Ульриху было одиннадцать лет. По отцу он был племянником Карла Двенадцатого, по матери – внуком Петра Первого. В его крови как бы примирились два врага – Петр Первый и Карл Двенадцатый.
Он мог наследовать шведский престол, но Елизавета оказалась могущественнее. Битва престолов закончилась ее победой. Петр стал наследником русского трона.
Перед ее коронацией наследника привезли из Киля, столицы Голштинии.
Народ и двор жаждали увидеть внука Петра Великого. Он оказался узкогрудым, узкоплечим, тощим, с белокурыми длинными волосами, как у несчастного принца Брауншвейгского. Петр немного косил и часто как-то растерянно усмехался. Говорил только по-немецки и глядел на тетку, будто затравленный зверек. Короче, в нем было все, что Елизавета не выносила в мужчинах. Императрица сумела подавить разочарование и приветливо улыбнулась прибывшему. Его объявили наследником престола, она торжественно возложила на племянника Андреевскую ленту и поручила готовить его к принятию православия.
Поговорив с Петром подольше, Елизавета (не самая образованная дама) была поражена его невежеством…
На русском престоле появился родоначальник династии Голштейн-Готторп-Романовых – именно так династия теперь называлась в европейских справочниках.
Способный, но очень ленивый
К наследнику был приставлен академик, немец Якоб Штелин. Этот выпускник Лейпцигского университета был человеком искусства – прекрасный музыкант, он великолепно играл на флейте (на родине часто музицировал вместе с сыновьями Баха). Он был выписан Анной Иоанновной в качестве профессора красноречия и поэзии. Сочинял оды к торжественным случаям – их усердно переводил Тредиаковский. Елизавета объяснила Штелину: «Я вижу, что Его Высочество часто скучает и должен еще научиться многому хорошему, и потому приставляю к нему человека, который займет его полезно и приятно». Поговорив с наследником, воспитатель доложил Императрице, что тот «способный, но очень ленивый».
На коронации Штелин присутствовал уже вместе с воспитанником, с которым отныне будет неразлучен… И впоследствии он опишет катастрофу его короткого царствования в «Записках» о Петре Третьем. Их опубликуют уже после его смерти. А тогда наступили счастливые дни начала царствования, и как всегда при новом правлении, было много надежд: Императрица вместе с наследником и его воспитателем отправилась на коронацию (Штелин составил и издал подробное описание коронации Елизаветы с прекрасными гравюрами).
Грандиозная коронация
11 марта 1742 года Елизавета выехала в Москву. Тридцать тысяч участников на тысячах лошадях двинулись в древнюю столицу. Казалось, переезжает весь Петербург. Впереди ехали целые обозы из интендантских повозок, перевозивших постельные принадлежности, мебель, зеркала, продукты и одежду – мужскую и женскую. Будучи большим знатоком развлечений, Елизавета позаботилась о том, чтобы обеспечить своих гостей щедрым гардеробом для бесконечных приемов, балов и маскарадов.
Императрице изготовили огромную карету, оборудованную всеми чудесами тогдашней техники, чтобы она наслаждалась путешествием. При въезде в каждое село были воздвигнуты арки, украшенные зеленью. И все население выстраивалось приветствовать матушку-Императрицу и наследника. С одной стороны стояли мужчины, с другой – женщины, все в праздничных одеждах.
Вместе с Императрицей в Москву направлялись лейб-компанцы, теперь непременные участники любого празднества.
Она с радостью ехала в Москву. Как и ее отцу, Елизавете всегда не сиделось на одном месте. Ее счастливая склонность к кочеванию между столицами помогла наладить регулярное сообщение между Москвой и Петербургом. Она умудрялась промчаться из новой столицы в старую за двадцать четыре часа, загоняя несчастных лошадей. В ее царствование обе столицы будут щедро украшены жеманным елизаветинским барокко, а Кремль, бывший в запустении, переживет настоящий Ренессанс.
Тогда же все фасады домов окрест Кремля были затянуты алой парчой. Коронационный кортеж проехал под специально воздвигнутыми Красными воротами… В Успенском соборе Кремля состоялось священное коронование. Наследник находился на коронации «в особо устроенном месте подле Ее Величества». Начался обряд. Митрополит восславил ее как правительницу, которая осуществит связь времен между Петром Великим и Петром-внуком. Эта мысль ей очень не понравилась, и больше столь опрометчивую идею никогда не повторяли.
Связь времен – это дочь и отец, Елизавета и Великий Петр.
Веселье удалось
После церемонии в древнем Успенском соборе начались празднества – балы и маскарады… На первый бал были приглашены чиновники «первых четырех классов и обязательно с женами». Бал продолжался до полуночи. Порой Елизавета прерывала танцы, чтобы, подойдя к окну, показаться восторженной толпе и бросить очередную пригоршню монет.
Для угощения собравшегося народа Императрица велела приготовить четырех быков, фаршированных мясом, рыбой и птицей. Два фонтана били попеременно то белым вином, то красным; хлеб раздавали без счета. На улицах валялись пьяные – также без счета. До утра стреляли пушки, и все сотрясалось от мощных залпов салюта. Веселье удалось. После коронации наследник стал подполковником Преображенского полка (полковником этого полка, как и положено, была сама Императрица). Наследник расхаживал в Преображенском мундире и был счастлив – он обожал все военное. В довершение счастья он стал полковником полка кирасир, и теперь знаменитый фельдмаршал Ласси должен был подавать ему ежемесячные рапорты. В официальный титул наследника было включено «внук Петра Великого».
Софи становится Екатериной Алексеевной
После возвращения в Петербург в ноябре того же 1742 года наследник перешел в православие. Елизавета сама заботливо учила его, как и когда надо креститься, изумляя воспитателя Штелина своей набожностью. Карл Петер Ульрих стал Петром Федоровичем.
Наследника следовало женить. Елизавета выбрала ему невесту – пятнадцатилетнюю принцессу Софию Августу Фредерику Ангальт-Цербстскую.
Невеста прибыла вместе с матерью. Они ехали через Ригу, и маленькой Софи показали Рижский замок, где была заключена прежняя правительница, Анна Леопольдовна, и ее семейство. В Петербурге она во все глаза смотрела на встретившую их Императрицу, так удачно свергшую прежнюю повелительницу… Призрак переворота встретил в России умненькую девушку.
Сразу после приезда девочка-невеста начала изучать русский язык и готовиться к принятию православия. Но русская зима сыграла с ней злую шутку – она заболела воспалением легких.
Она умирала, мать уже хотела пригласить лютеранского священника. Но девушка попросила привести к ней православного, что сразу сделало ее популярной при дворе. Молодой организм победил. Она выздоровела и летом перешла из лютеранства в православие. Софи стала Екатериной Алексеевной и уже на следующий день была обручена с наследником.
Первая брачная ночь Екатерины
21 августа 1745 года состоялись венчание и первая брачная ночь Екатерины, которой суждено будет стать самой великой русской Императрицей. Она приготовилась отдать свою девственность тому, кого через шестнадцать лет отправит на смерть.
История сохранила для нас описание церемонии. Шестнадцатилетнюю Екатерину раздевали ее мать, принцесса Голштинская и графиня Румянцева. Нагую новобрачную одели в халат…
В соседней зале граф Алексей Разумовский, принц Голштинский и Александр Шувалов раздевали с веселыми шуточками Петра…
Новобрачных в халатах привели в покои Императрицы, и они встали на колени перед Елизаветой. Императрица благословила их. Потом три дамы – ее мать, принцесса Голштинская и Румянцева – дали последние наставления молодым и удалились.
Наступила ночь новобрачных. И то, что случилось тогда (точнее, то, что не случилось), станет началом трагедии наследника престола Петра Федоровича.
Жизнь как бал
С первой минуты царствования Елизаветы Петербург утонул в танцах.
И тон задавала она сама. Она замечательно танцевала и французские (ее учил французский танцмейстер), и русские танцы. Танцы сменялись театром: ее двор превращался в театральное фойе – французская комедия, итальянская комическая опера… Знаменитые труппы облюбовали Петербург. И вновь – балы и маскарады. Балы в Петербурге прервала коронация, перенесшая вихрь танца в Москву. Но по возвращении петербургский танцевальный марафон продолжился… Маскарады и балы следовали один за другим, непрерывно. Но как не похожи были эти елизаветинские развлечения на варварские полуоргии – пьяные ассамблеи ее отца. «Петр привил России науку, Елизавета – вкус», – справедливо писал наш великий поэт. И это был французский вкус. Он победил вместе с Елизаветой. С нее начинается галломания, продолженная Екатериной Великой. Франция, тщетно пытавшаяся изменить проавстрийскую российскую политику, без всякого боя завоевала жизненный уклад высшего общества. Петербург стал столицей галломании. И так будет до конца Империи Романовых…
«Ах, эти французы! Без них не знали бы мы, что такое танцевание, как войти, поклониться, напрыскаться духами, взять шляпу и одною ею разные изъявлять страсти и показывать состояние души и сердца нашего… Что ж бы мы сошедшим в женское собрание говорить стали? Разве о курах да цыплятах… Без французов разве мы могли бы назваться людьми!» – с радостным самобичеванием (к которому у нас так склонны) писал в 1774 году журнал «Кошелек».
Теперь даже любовные записки писались на чудовищной смеси русского и французского. У всех знатных вельмож появились французские повара. У Елизаветы был самый знаменитый – Фукс… В порыве восхищения его искусством щедрая Императрица наградила повара… военным чином бригадира (полковника) и гражданским чином статского советника (генерала)! Французское посольство поставляло к ее столу трюфели и паштеты. Персики, апельсины, устрицы привозили из Франции на кораблях в Кронштадт. Узнав, что во дворце Трианон ужин французского короля поднимает «чудесная машина», Императрица распорядилась в своем дворце в Петергофе построить такую же. Она собирала гостей на втором этаже, затем там раздвигался пол и появлялся накрытый столик с едой.
Муки красоты
Все это время за Елизаветой неотступно следили молодые насмешливые глаза жены наследника престола – Великой княгини Екатерины Алексеевны.
Екатерина беспощадно описала быт Императрицы – жилые комнаты ее дворцов, куда обитатели уходили из роскошных парадных зал. Эти комнаты поражали убожеством: двери не закрывались, сквозь оконные рамы дул ветер, протекали крыши, по сырым стенам струилась вода… Мебель, как правило, путешествовала из дворца во дворец вместе с Императрицей и после многих переездов по ужасным дорогам находилась в соответствующем состоянии. Описала Екатерина и саму Елизавету – трудную, напряженную жизнь красавицы.
Казалось, физическая красота должна была защищать Императрицу от ревности к другим красивым женщинам. Но все было наоборот. Красота, вместо того чтобы стать для нее источником радости, стала предметом постоянного беспокойства… Ее великолепная красота сводила с ума не только мужчин, но ее самое. Красавица-Императрица жила в постоянных заботах о своей привлекательности. Как только в Петербург приплывали французские суда, первыми на борт поднимались посланцы Елизаветы. Они сметали все новинки моды раньше других дам Петербурга. Те обязаны были терпеливо ждать, пока посланные Императрицей обирали судно…
Маскарады и балы она сделала рыцарскими турнирами красоты, где первый приз был присужден до соревнования… Она никогда не надевала на бал одно и то же платье дважды. Зато в течение бала два раза меняла туалеты. Становясь старше, грузнее, она сильно потела и начала менять туалеты три раза… После нее во дворце остались пятнадцать тысяч платьев. Прибавьте четыре тысячи платьев, сгоревших во время пожара… А сундуки с тысячами пар туфель, бессчетными чулками и сотнями кусков французских материй, которые она скупила только для того, чтобы ими не воспользовались другие дамы!
Она все время изобретала новые способы продемонстрировать свою красоту. Если на первых порах это был водопад новых и самых модных платьев, то вскоре она ввела в действие еще одно воистину непревзойденное оружие – свои стройные и очень длинные ноги. Но как явить их миру, если они находились в тюрьме из кринолинов и юбок до полу? Придумала!
Она повелела всем дамам прийти на очередной маскарад в мужских платьях, а мужчинам – в женских. Двор преобразился. Она царила над пухленькими низкорослыми кавалерами, в которых тотчас превратились ее фрейлины… Дамы сгорали со стыда в мужских костюмах, обнаруживших их толстые короткие ноги. А она была восхитительна! Как писал австрийский посол Ботта, она появлялась в костюмах всех стран мира – то длинноногий гвардеец, то стройный морячок в коротких брючках, опять же с восхитительными ногами, то неаполитанский рыбак, то казацкий гетман…
Умненькая жена наследника Екатерина тотчас поспешила к Елизавете с желанным комплиментом: «Как хорошо, Ваше Величество, что вы не мужчина! Иначе все придворные дамы сошли бы с ума!» «Но тогда, – галантно ответила достойная ученица французского танцмейстера, – я предпочла бы всем вас, принцесса…»
Во время этих маскарадов переодетые в женское кавалеры не отставали в нелепости от переодетых в мужское дам. Придворные мужчины потели, задыхались в женских платьях, увешанных драгоценностями. Часто во время танца, запутавшись в юбках, подставляли ножку своим дамам, и пара падала под веселый милостивый хохот Императрицы. В чем-то эти маскарады были идейным развлечением. Как когда-то ее отец, устраивая заседания Всепьянейшего Собора, не только давал волю разгулу, но и издевался над всемогущей Церковью, так и она, заставив мужчин нелепо плясать в женском платье, весьма прозрачно намекнула на перемену ролей в обществе – на победу в ее лице женской эмансипации, которую затеял в России ее отец.
Битва на балу: вырванный язык
Все верноподданные модницы знали неписаный, строжайший закон маскарадов и балов: никто не смеет соревноваться с нею на этих галантнейших турнирах красоты. Никто не должен носить новомодное платье или прическу, пока она носит этот туалет и эту прическу…
Но нашлась при дворе героиня, которая, в отличие от холопствующих придворных – женщин и мужчин – посмела наплевать на запреты. Это была княгиня Наталья Лопухина – главная соперница Елизаветы в красоте в их молодые годы. Княгиня – родственница первой жены Петра Великого, Евдокии, которую Царь отправил в монастырь и место которой на троне заняла мать Елизаветы. В молодые годы княгиня Лопухина обожала выведать, в каком наряде хочет появиться Лизка, чтобы, заказав такой же, сразиться с ней красотой. И часто – победить…
И теперь, когда Елизавета стала Императрицей, княгиня Наталья Лопухина посмела повторить молодые забавы. В свои чуть за сорок она все еще была ослепительно хороша. В тот вечер на балу в прическе Императрицы горела алая роза. И Наталья Лопухина посмела явиться на бал с такой же розой в волосах. Это был вызов на битву. Но сражение продолжалось недолго. Елизавета потребовала ножницы и, подозвав дерзкую, срезала ножницами преступный цветок вместе с большой прядью волос. После чего закатила княгине две звонкие пощечины. Рука у Нимфы была тяжелая – недаром битые фрейлины называли ее «Хлоп-бабой». После мощных ударов Императрицы Лопухина рухнула на паркет, а Елизавета как ни в чем не бывало отправилась танцевать. Когда ей сказали, что несчастная Лопухина лишилась чувств и все еще лежит на паркете, она пожала плечами: «Ништо ей, дуре!» И продолжила танцевать.
Что ж, это было семейное. Отец ножницами стриг бороды бояр, а она – прическу боярыни. Зато дубинкой, как отец, проштрафившихся дам все-таки не била. Так что прогресс был налицо.
Но, как и отец, обид она не забывала. Теперь Лопухина была у Елизаветы на примете. Через несколько лет ее причислят к лжезаговору и осудят на смертную казнь, которую августейшая соперница в красоте милостиво заменит на наказание кнутом, урезание языка и вечную ссылку в Сибирь.
Взятка на эшафоте
Во время экзекуции вместе с Натальей Лопухиной на эшафоте стояла еще одна обвиненная – родная сестра сосланного вице-канцлера Головкина, вдова знаменитого петровского генерал-прокурора Ягужинского, жена родного брата нынешнего канцлера – Анна Бестужева.
Анна Бестужева повела себя умно. Зная, что взятки у нас берут даже на эшафоте, ловко сунула палачу золотой крестик, осыпанный бриллиантами. И умелый палач только сделал вид, что хлестал ее плетью. Его нож едва коснулся ее языка. Но гордая Лопухина посмела сопротивляться. Когда палач обнажил ее тело, она укусила его. Палач беспощадно исхлестал красавицу и, сдавив горло, вырвал язык! Ее отправили в Сибирь, откуда княгиня вернется только через двадцать лет, уже при Петре Третьем, жалкой мычащей старухой.
Тайна маскарадов
Заговоры и ночные перевороты, печальные пробуждения свергнутых владык, камеры в крепости мерещились Елизавете в течение всего ее долгого царствования. Она никак не могла забыть ночных арестов. Как разбудили гвардейцы Бирона и, еще вчера всемогущего, в ночной сорочке, беспомощного, избитого прикладами, увезли в крепость. Никогда не забывала Елизавета свое «Сестрица, пора вставать!». И пробуждение несчастной Анны, ее оторопь, безумный взгляд, мольбу о сыне! От этого кошмара ее и должны были защитить ночные маскарады с караулом гвардейцев вокруг и внутри дворца, всю ночь охранявшим пляшущих.
В этом и крылась тайна ее любви к ночным развлечениям.
Но кроме гвардейцев ее должен был защитить Господь. Он видел, как истово она молится, как не пропускает ни одного богослужения, как исполняет клятву – ни одного смертного приговора в ее царствование! Она очень старалась задобрить Бога. Отправлялась на бал только после вечерней службы. Протанцевав всю ночь, прямо с бала шла к заутрене, ловко соединив любимую танцевальную залу с церковью…
Семья любимого: встреча с зеркалом
Она решила позаботиться о семье тайного мужа. Они по-прежнему жили в Малороссии, в глухой деревне, где младший брат «Ночного Императора» трудился простым пастухом. Она помнила, как отец разыскал родственников ее матери и привез их в Петербург и как потом заботилась о них мать, став Императрицей.
Она повелела привезти в Петербург всю семью тайного мужа. Сначала приехала «старая Розумиха», как звали в деревне вдову казака Розума. Розумиха не узнала сына в блестящем вельможе. Пришлось Разумовскому раздеваться – показывать матери родимые пятна на теле. Только тогда она расцеловала его.
Высокую красивую старуху одели в придворный наряд перед встречей со снохой-Императрицей. Когда Розумиху вели по лестнице Зимнего дворца, она увидела саму Императрицу, шедшую ей навстречу. Розумиха торопливо бухнулась ей в ноги, но… Но это была она сама в гигантском зеркале! В ее родном селе зеркал не было, и до того она никогда себя не видела!
Петербург Розумихе не понравился, и она упросила вернуть ее в родную деревню, по которой очень тосковала.
Шалости власти: в пятнадцать – пастух, в восемнадцать – президент академии наук
Привезли в Петербург и младшего брата мужа. В Лемеши был послан один из самых блестящих русских людей – философ, энциклопедист, получивший образование в Германии, двадцатипятилетний Григорий Теплов. Этот сын истопника своей карьерой был обязан только своим блестящим способностям. Алексей Разумовский справедливо решил, что лучшего воспитателя для брата не найти.
Кириллу шел пятнадцатый год, он был неграмотен, работал в поле, пас волов. Увидев приехавшего Теплова с сопровождавшим офицером, Кирилл решил, что приехали «упечь его в солдаты». Со страху убежал, залез на дерево и три дня там просидел. Только с голодухи слез.
Неграмотного Кирилла Теплов повез сначала в Петербург, а потом – в Европу… Они проехали по Германии, Франции и Италии. Кирилл посещал инкогнито лекции в Геттингенском университете, жил в доме великого математика Эйлера, который давал ему уроки… Юноша оказался способнейшим учеником.
В шестнадцать лет Кирилл вернулся в Россию блестящим европейцем. Восхищенная Елизавета тотчас сделала вчерашнего пастуха графом, камергером, а когда ему минуло восемнадцать лет, назначила… президентом Академии наук «в рассуждении усмотренной в нем особливой способности и приобретенного в науках искусства».
Это назначение оскорбило ученый мир. На самом деле Академией будет успешно руководить воспитатель Кирилла – Теплов. Но Кирилл и вправду был человеком блестящих способностей. Екатерина Вторая впоследствии писала о нем: «Он был хорош собой, оригинального ума… умом несравненно превосходил своего брата…»
Украшая род тайного мужа, Елизавета женила Кирилла на одной из самых богатых невест России – своей троюродной сестре Екатерине Нарышкиной. Как и брат Алексей, в богатстве, власти и славе Кирилл не забывал, откуда пришел. В своем дворце он хранил одежду, в которой пас волов…
Не забывали братья и о родной Малороссии. После предательства гетмана Мазепы Петр Первый упразднил гетманство. Но Разумовские решили его вернуть… Алексей к должностям никогда не стремился, но брат Кирилл мечтал о гетманстве… Все было организовано в лучших наших традициях. В 1744 году Елизавета посетила Киев, и депутация малороссов попросила ее возвратить гетманство, назначив гетманом Кирилла Разумовского. Просьба народа, конечно же, была уважена, Елизавета согласилась. Но решила все-таки немного подождать, чтобы недавний пастух стал чуточку старше, приобрел придворный лоск. Через несколько лет комедия продолжилась под тем же названием – «Народ выбирает».
В 1750 году гетманом Всея Малые России и обеих сторон Днепра и Войска Запорожского единогласно был избран Кирилл Разумовский. Манифест Елизаветы возродил гетманство.
Гетман Кирилл был умен, независим, обладал хорошим чувством юмора. О своих детях говорил: «Мне их не понять, а им меня. Я сын казака, а они – гетмана». Во время очередной проповеди в Петропавловском соборе, закончившейся восторженным призывом митрополита: «Восстань из гроба, Петр! Погляди на величие Родины!», Кирилл сказал: «Не приведи, Господь! Если бы он восстал из гроба, как бы нам всем досталось!»
Царство Малороссия
Гетман Кирилл Разумовский стал воистину Самодержцем Малороссии. Но Царство должно было иметь столицу. Прежняя столица мятежного Мазепы – Батурин – после взятия русскими войсками превратилась в груду камней, поросших травой и кустарником. При Петре Первом из разоренного Батурина столица Малороссии была перенесена в город Глухов. В Глухове торжественно казнили гетмана Мазепу. Изменника повесили. Правда, сам повешенный не знал о своей казни – он в это время находился в бегах. Вместо него казнили чучело Мазепы…
Гетман Кирилл решил возродить, отстроить обе столицы (чтобы в Малороссии были, как в Великороссии, свои Москва и Петербург – Батурин и Глухов). Официальной столицей вновь стал Батурин – древняя столица Гетманщины. Он построил дворец, театр, церкви и мечети, обнес город крепкой стеною. Ученик Растрелли Алексей Квасов в обоих городах возводил здания в стиле украинского барокко.
Кирилл создал в Батурине воистину царский двор: штат придворных и царские развлечения – итальянскую оперу и французский театр, великолепные приемы, которые обслуживал знаменитый, конечно же, французский повар, и так далее. К сожалению, как положено при азиатском дворе, тотчас объявилось множество родственников, и началась «нормальная жизнь» – с мздоимством родни, обнищанием крестьянства, постоянными жалобами населения в Петербург. Уже вскоре Елизавета будет вынуждена призвать в столицу молодого гетмана и сильно ограничить его права… Но через три года он сумел вернуться в любимую Малороссию. С ним был все тот же Теплов, женившийся на его сестре. Вместе с Тепловым они начали преобразовывать малороссийскую жизнь в духе Просвещения. Кирилл восстановил старинное демократическое казацкое судопроизводство, реформировал казацкое воинство, мечтал сделать титул гетмана наследственным. В подбрюшье России возникало Государство – Малороссия…
Политика нимфы
«Она не имела дальних планов управления страной – она правила, как жила, изо дня в день». «Беспорядочная и своенравная русская барыня», – писал о Елизавете Ключевский.
Управлял страной в эти первые годы ее власти (сороковые годы XVIII века) канцлер Алексей Бестужев.
Императрица была суеверна и особенно верила людям, носившим имя ее отца. Участники переворота лейб-гвардеец Петр Грюнштейн и Петр Шувалов радовали ее своими именами. Бестужев ее быстро понял и постоянно эксплуатировал имя Петра.
Он объявил себя продолжателем «системы Петра». Суть ее сводилась к следующему: у России должны быть союзники, с которыми у нее нет территориальных споров и которые гарантируют нужную России ситуацию на ее границах – сухопутных и морских. Это были Англия и Голландия. Они субсидировали нашу армию, помогали контролировать ситуацию на Балтике – защищали наши морские рубежи. Но главным союзником являлась Австрия. Россия имела общего с нею врага – турок. И общую опасность на границе – вечно мятежную Польшу. Вместе с Австрией Россия могла контролировать ситуацию в опасно нестабильной стране. Другой общий с Австрией неприятель – прусский король, великий Фридрих, который «отгрыз» у Австрии Силезию…
Понимала ли Елизавета, что политика Бестужева – это всего лишь продолжение проавстрийской политики сосланного ею немца Остермана? Не понимала да и не хотела вникать. Имя отца ее совершенно успокаивало. Не беспокоило ее и то, что канцлер Бестужев – чудовищный мот. Он с удовольствием брал деньги у послов. Но Елизавета знала: он брал их выборочно – то есть у послов тех держав, с которыми Россия находилась в союзе. В соответствии с этим правилом Бестужев отвергал деньги, предлагаемые королем Пруссии. Но никогда не отказывался от подношений (даже настаивал на них!), имея дело с министрами Австрии, Англии, Голландии. Взятка от друга-союзника входила, с его точки зрения, в правила игры и была своего рода знаком уважения к мощи представляемой им державы. «…Я весьма верный ее императорского Величества раб и сын Отечества, чтоб я помыслить мог и против интересов ее и государства малейшее поступить», – писал Бестужев Алексею Разумовскому, отчитываясь перед фаворитом.
Только дважды Елизавета ослушалась канцлера. Бестужев хотел уладить конфликт с Данией, нашей верной союзницей со времен Петра. Канцлер предлагал согласиться с давним захватом датскими королями Шлезвига, принадлежавшего прежде голштинским герцогам – предкам наследника. Дания предлагала за Шлезвиг огромный выкуп. Но Елизавета знала, как любил Петр Федорович свою маленькую родину Голштинию, как мечтал вернуть захваченный Данией Шлезвиг. Он буквально жил этой мечтой… И она отказала Бестужеву.
И еще. Бестужев боялся усиления в Курляндии влияния Польши, Франции и Пруссии. Он хотел вернуть Бирона в Курляндию, оставив заложниками в России его сыновей. Но Императрица не смогла победить прежний девичий страх перед всесильным Бироном и предпочла надзирать за ним в России – в Нижнем Новгороде.
В остальных вопросах Бестужев был хозяином… Его внешняя политика исключала союз с Францией, которая имела в союзниках врагов России – Турцию и Швецию. Это вызывало ярость у двух французов, считавших себя отцами переворота, – французского посла маркиза де ла Шетарди и лейб-медика Лестока. Лесток, получавший деньги от Шетарди, был возмущен неблагодарностью Бестужева, которого он привел во власть. Между тем французский король Людовик Пятнадцатый, проигрывая битву за битвой, так нуждался в могучей русской армии. И как можно скорее!.. Маркиз решил, что путь к кардинальному изменению русской политики – к военному союзу России и Франции – лежит через кровать красотки Императрицы… И, зная ее чувственность, в лучших традициях галантного века Шетарди пошел в атаку.
Атака маркиза де ла Шетарди
Маркиз выступил во всем блеске… Он не давал ей опомниться, он появлялся всюду, где бывала она. Он чаровал блестящей беседой, играл с ней в карты (она обожала выигрывать), льстиво спустив целое состояние, он был великолепен в танцах… Увы – ничего!
Елизавете нравился красавец француз, и она с удовольствием затеяла галантную игру с ним. Она сказала послу, что с детства обожает Францию и все французское. И конечно, никогда не забудет о том, что отец во время путешествия в Париж поднял на руки очаровательного малютку – ныне Его Величество короля Людовика Пятнадцатого. Что же касается антифранцузской политики, Елизавета объяснила ее «непреклонностью гадкого, упрямого, всесильного тирана-канцлера». Шетарди попытался купить вздорного канцлера. Но тот по-прежнему принимал деньги только от тех, с кем была в союзе Россия.
Шетарди не выдержал. На очередном маскараде, танцуя с Императрицей, он жалко осыпал ее упреками: «Я рисковал ради вас карьерой и готов был рискнуть жизнью…» Она только вздыхала и рассказывала о деспоте Бестужеве, с которым ничего не может поделать…
После бесплодных ухаживаний маркиз понял, наконец, что его попросту дурачат. Шетарди в отчаянии попросил Париж отозвать его…
Дальнейшее описал прусский посланник Мардефельд, близкий друг Шетарди (несмотря на вражду их держав), пристально следивший за галантной схваткой.
Галантное приключение августейшей красавицы
Итак, Шетарди отозвали. Маркиз сообщил Императрице, что покидает Петербург. И вмиг все переменилось. Теперь это был не надоедливый дипломат, пристававший с невозможным проектом, а очень красивый, остроумный мужчина – воплощение французской элегантности… И он покидал ее столицу! Могла ли истинная Нимфа отпустить «наше лакомство» просто так?! Никогда!
И она пригласила француза… на богомолье – в Троице-Сергиеву Лавру!
Маркиз был в восторге – ему предлагали прогулку наедине. В галантном веке такое приглашение сулило многое… Впоследствии в донесении королю Фридриху, насмешливо следившему за жизнью правящей красавицы, посол Мардефельд сообщил игривые подробности этого путешествия…
В Москве стояла чудовищная жара. Они двинулись на богомолье после захода солнца. Француз оделся в костюм, пленительный для парижских приемов, но несколько неудобный для такого спорта, как пешая прогулка по российской проселочной дороге. Наша Диана-охотница была в русской простонародной одежде – легком просторном сарафане…
Шла она как обычно, когда ходила на богомолье. То есть быстрым широким шагом преодолела несколько километров. Француз умирал от усталости, когда она милостиво остановилась. Они сели в карету, все это время следовавшую за ними. Карета отвезла их обратно в Москву – отдохнуть и переночевать. На следующий вечер карета вернула их на то же место, и они продолжили путь…
В дальнейшем они ночевали в воздвигнутых на дороге великолепных шатрах, или в путевых дворцах, сооруженных для ее богомолья, или в гостеприимных имениях осчастливленных ее посещением вельмож.
Мардефельд сообщил королю волнующий итог прогулки: «Любезный француз… заметив, что, несмотря на напускную холодность, ему прощают его смелость… одержал победу…» В общем, маркиз овладел самой великолепной крепостью Европы… Но мы, конечно, не будем верить хвастуну маркизу. Впрочем, даже если и «случилось», наша предусмотрительная героиня смогла замолить свой грех в главном монастыре Империи. Как утверждает мудрая пословица: «Не согрешишь – не покаешься».
Они дошли до монастыря в самом начале августа. Перед ними воздвиглись горящие в летнем солнце золотые купола Лавры. В монастыре она простилась с маркизом и предалась посту и молитвам. Счастливый посол вернулся в Москву. Окрыленный Шетарди написал в Париж о решительной победе и о том, что теперь он сможет нанести сокрушительный удар по зловредному канцлеру и русская армия будет сражаться вместе с его королем…
Он успел отправить победные письма, когда возникло очень странное обстоятельство. С тех пор, как они вернулись, ему никак не удавалось увидеть Императрицу наедине. То она играла в карты, то примеряла новые туалеты, то выдавала замуж племянницу. Бедный француз долго не мог получить обычную аудиенцию!
Он понял не сразу: с ним ходила на богомолье пылкая красотка Лизанька, думавшая о развлечениях, а домой вернулась Императрица всея Руси, думающая о Государстве. И иностранными делами в этом Государстве управлял канцлер Бестужев, которому она доверяла!
Маркизу пришлось уехать ни с чем… Как написал Фридриху все тот же Мардефельд, Императрица постаралась утешить беднягу. Его заслуги были оценены – он получил табакерку с ее портретом, осыпанную бриллиантами, и даже русский орден за галантные заслуги. В карете его ждал еще один утешительный дар – восемьдесят бутылок венгерского вина в длинную дорогу…
Падение простодушного маркиза
Но в Париже ему стало казаться, что он все-таки поспешил уехать. Из дипломатической почты и писем Лестока француз узнал, что ничего нового в галантной ситуации в России не произошло – все тот же Разумовский исполнял обязанности «Ночного Императора». И все так же Императрица явно скучала с ним… К тому же маркиз понял одно немаловажное обстоятельство: оказалось, он влюбился в августейшую красавицу. Дичь подстрелила охотника! Как бывает с мужчинами, он понял это весьма запоздало. И решился вернуться…
С самого начала возвращение Шетарди не сулило ничего хорошего. Статус маркиза был не очень понятен действующему французскому послу д’Аллиону. Оба дипломата, выкрикивая «А ты кто такой?!», даже подрались, и следы темпераментной ссоры остались на лице маркиза.
Но главное – Шетарди не мог узнать Елизаветы. За эти два года Императрица совершенно переменилась. И приехавший француз, все время намекавший на свое участие в ее героическом перевороте и на некие иные свои заслуги, был ей попросту неприятен. Бестужев понял: его час настал! Он знал, что Шетарди в ярости! Маркиз оказался в самом глупом положении. Бестужев не сомневался: взбешенный француз наверняка изливает свою ярость в письмах, которые, как установили агенты Бестужева, отсылает в Париж почти ежедневно. В письмах нервный француз наверняка не стесняется в выражениях – они ведь написаны шифром.
Мы умели взломать любой шифр
Но у Бестужева были великолепные дешифровщики…
Деятельностью русского «Черного Кабинета» руководил Федор (Фридрих) Аш, один из бесчисленных немцев на русской службе. Налаживать перлюстрацию почты иностранных дипломатов Аш начинал уже при Петре.
С тех пор все наши дамы, сидевшие на троне, пользовались его талантом. Причем Аш не только вскрывал письма иностранных послов и всех, кто интересовал правительство. Изучив и скопировав послание, он умел придать вскрытому письму невинный вид. Вновь запечатав, Аш прошивал конверт той же ниткой и скреплял такой же… но поддельной печатью.
При Елизавете всю деятельность Аша курировал сам канцлер Бестужев, которому было поручено «заведывание почтами во всем Государстве». Остались многочисленные донесения Аша Бестужеву о его подвигах.
Прусский посол Мардефельд в бешенстве писал: «Все выходящие из здешней империи письма продолжают вскрывать. Надеюсь, что те, которые в моих письмах нюхают, со временем сами носом в грязь попадут… Я не драчлив и не задорлив, но со временем, удостоверившись, кто этим промышляет, проколю каналью шпагой».
Шетарди был уверен, что сложный шифр французского посольства не по зубам Бестужеву. Но Аш привлек к дешифровке науку. Членом Петербургской Академии наук был знаменитый математик немец Христиан Гольдбах, за щедрое вознаграждение способный взломать любой шифр. И он взломал французский…
Прочтя письма Шетарди, Бестужев пришел в восторг. Остроумец француз с беспощадной язвительностью писал о ленивой Императрице – «простолюдинке, рожденной безродной матерью, управляемой глупцами-министрами, которых так легко подкупить». Как нужны были Бестужеву эти письма! Ведь в это время вице-канцлер Воронцов и, конечно, Лесток пытались склонить Елизавету к союзу с французским двором и покончить с влиянием и политикой Бестужева. Теперь их карта была бита. Канцлер немедля отнес письма маркиза Императрице…
Она прочла. Удар был силен! Взбешенная Елизавета, истинная дочь Петра, захотела тотчас арестовать проклятого француза. С большим трудом Бестужев уговорил ее не делать этого. Она велела в двадцать четыре часа выгнать из страны неблагодарного негодяя.
«Это лучшее, что с вами могло теперь случиться»
В тот вечер Шетарди давал ужин. На нем присутствовали его друг, прусский посол Мардефельд, конечно, Лесток и несколько русских вельмож. Оттого в ту ночь маркиз заснул поздно. Однако был разбужен на рассвете…
В 6 утра из комнаты, расположенной рядом с его спальней, послышался шум. Дверь была открыта, и маркиз с ужасом увидел главу Тайной канцелярии Ушакова, нескольких чиновников из Иностранной коллегии и… гвардейский караул!
Секретарь Иностранной коллегии вышел вперед и торжественно вынул из портфеля… тексты писем маркиза. Он показал растерянному Шетарди «преступные и недопустимые выражения о священной особе Ее Императорского Величества». Маркиз побледнел. Он хорошо знал страшные рассказы о Тайной канцелярии, о русской дыбе и кнутобойцах, превращавших спины в кровавое месиво, о палачах, вырывающих языки…
Андрей Иванович Ушаков, столь любезный с ним на балах и во дворце, был теперь мрачен и грозен. Постояв молча, с удовлетворением наблюдая страх маркиза, Ушаков, наконец, сообщил милостивое повеление Императрицы – в двадцать четыре часа покинуть страну. «Это лучшее, что с вами могло теперь случиться, маркиз». Шетарди велели вернуть табакерку с изображением Императрицы.
С этих пор имя маркиза нельзя было упоминать при Елизавете… Впоследствии, когда ее новый любовник, галломан Иван Шувалов, посмел заговорить о заслугах Шетарди во время переворота, она неожиданно грубо прервала любимого: «Что ты болтаешь! Я уважала его, пока он был честным человеком, но он стал шельмой по отношению ко мне! И запомни: я обязана Империей только Богу и своим подданным!»
Властители очень не любят тех, кому они обязаны властью
У многих писем Шетарди был адресат – Лесток. Теперь этот главный двигатель ноябрьского переворота почувствовал охлаждение Императрицы. Он тоже стал ей неприятен, как воспоминание о ее прежнем ничтожестве! Бедный Лесток не знал банальной истины: властители очень не любят тех, кому они обязаны властью. Умный Бестужев давно понял: Елизавета хочет избавиться от докучных свидетелей прошлого.
Как бывает в первые дни после успешного переворота, лейб-компанцы чувствовали себя хозяевами. Они могли зайти в дом любого вельможи и попросить (попробуй не дай!) денег. Могли зайти в лавку и забрать бесплатно понравившиеся товары. Они вели себя, как истинные преторианцы в Древнем Риме – супергвардия в гвардии. Но им всё казалось мало. Разговоры слишком памятливых лейб-гвардейцев уже появились в делах Тайной канцелярии: «…когда желала принять престол Российской, так обольстила как лисица, а ныне-де так ни на кого не хочет смотреть…»
Осторожно начали охлаждать лейб-компанский пыл. Решено было убрать самого главного и самого наглого. В лейб-компании, помимо формального командира, имелся негласный вожак – Петр Грюнштейн, один из отцов переворота. После победы он поверил во вседозволенность и даже захотел сместить неугодного ему командира – князя Трубецкого. Грюнштейн посмел требовать у Алексея Разумовского, чтобы тот убрал князя. Более того, он подрался с родственником фаворита, возвращавшимся после пирушки из дома Разумовского, крепко побил его… Этого делать было не надо.
Грюнштейна тотчас арестовали и отправили в Тайную канцелярию. Этого глупец не ожидал. Там он попытался оправдаться. Доказывал, что сначала родственник фаворита ударил его палкой и только в ответ он его избил… Не понял Грюнштейн новую ситуацию. Хотя свидетель драки, лейб-компанец, показал то же, Грюнштейна признали виновным. Его наказали плетьми и отправили в ссылку в Великий Устюг. Откуда, совсем обнищав, он будет просить помощи у старого соратника по перевороту – самого богатого человека в России Петра Шувалова. Тщетно просить…
Итак, уже в 1744 году шла расправа с ненужными главными участниками революции. Шетарди изгнан, Грюнштейн высечен и сослан. Оставался Лесток… Ему понять бы правило: «Поле битвы после победы принадлежит мародерам». Герои переворота должны забыть о перевороте. Не было никакого переворота: Императрица Елизавета наследовала власть предков, и только!
Конец отца переворота
В это время Лесток посмел жениться на девице Менгден, родной сестре любимой фаворитки Анны Леопольдовны. Что, конечно же, неприятно напомнило Елизавете о преданной ею «сестрице». Но Императрица доиграла свою роль до конца. Во время свадьбы Лестока она лично причесала невесту и украсила подарком – собственными бриллиантами. Прощальным подарком, как правильно понял Бестужев.
Бестужев почувствовал: время пришло. Главным хирургом, делавшим кровопускания Елизавете, был Лесток. Кровопускание – главное лекарство того времени. Хирурги применяли его от всех болезней – от давления, ожирения, горячки. Но Бестужев сказал Императрице: «Этот человек не заслуживает доверия Вашего Величества. Мне становится всё труднее ручаться за здоровье Вашего Величества». И Лесток к кровопусканиям Императрицы перестал допускаться.
Вскоре Бестужев показал Елизавете перлюстрированное письмо прусского посла Мардефельда. Одно место в этом письме было истолковано канцлером как скрытое указание на заговор, в котором, возможно (!), принимает участие добрый знакомец посла Лесток. Это было то, что хотела услышать Елизавета. Конечно, она заявила, что не верит, но… повелела следить за Лестоком и его сношениями с послами.
Лейб-медик стал замечать подозрительного субъекта, постоянно гулявшего около его дома. Обедая с прусским и шведским послами, Лесток увидел в окно все того же господина. Он все понял и в бешенстве бросился на улицу. Схватил беднягу и, угрожая убить, добился – тот сознался в слежке. Лесток в ярости, потеряв рассудок, бросился во дворец. Там шел торжественный прием. Но взбешенный Отец Переворота посмел подойти к Императрице и грубо выговорить Ее Величеству, как прежде выговаривал принцессе Лизке…
Она все еще боялась его. И ей пришлось пообещать, что она объявит о его невиновности. Но этого насилия и, главное, своего страха перед «французишком-лекаришкой» дочь Петра не простила. Уже на следующий день Александр Шувалов арестовал секретаря и слуг Лестока. С ними начали усердно работать Тайная канцелярия и прежний друг Лестока Александр Шувалов, только что сменивший одряхлевшего Ушакова на посту руководителя самой страшной службы России.
Всякое благодеяние должно быть наказано
Лесток бросился во дворец, но она не приняла его. Теперь Бестужев смог предложить ей арестовать самого Лестока, и она согласилась. Его доставили в Тайную канцелярию. Отца Переворота допрашивал участник переворота, его старый знакомец Шувалов. Лейб-медик отказался отвечать и объявил голодовку.
Одиннадцать дней он молчал, и тогда вчерашняя «подруга Лизка» повелела применить пытку. Его вздернули на дыбу. Жена умоляла его сознаться, обещала милосердие Императрицы. Он показал ей руки, изувеченные пыткой, и сказал: «У меня теперь с ней – ничего общего. Она выдала меня палачу».
В Тайной канцелярии Александр Шувалов быстро выбил из секретаря Лестока нужные показания. Секретарь признался, что Лесток получал деньги от всех послов: от французского Шетарди, от прусского Мардефельда и от английского. В деле Лестока возник призрак эшафота. Но Елизавета была милостива. У него всего лишь конфисковали состояние, его лишили титула и должностей и отправили в ссылку – сначала в Углич, а потом в Великий Устюг.
В Великом Устюге встретились оба вожака переворота – гвардеец Грюнштейн и лейб-медик Лесток. Они нашли о чем поговорить. Сколько таких встреч было и будет в Истории…
Лесток вернется в Петербург только в 1762 году – его вернет в столицу вступивший на престол Петр Третий. Он успеет увидеть падение Петра и радость участников нового русского переворота. Трон займет его знакомая – Екатерина Вторая. Так он станет свидетелем девятой смены власти в России – Земле обетованной для блестящих авантюристов… Эти авантюристы были, как правило, люди ничтожной нравственности, но выдающихся талантов и подчас большого мужества.
Истинный кабинет министров
Несмотря на победу, Бестужев понимал, что положение его тревожно. И будет ухудшаться с каждым днем. Ведь кроме его правительства было правительство куда более могущественное. Он ждал оттуда опаснейшей атаки…
После маскарадов, балов и приемов, уже под утро, Елизавета появлялась в спальне. Она путала день и ночь, как путало их само небо над Петербургом – городом белых ночей.
Она ложилась спать, и тогда перед сном приходили они…
Елизавета лежала в своей огромной постели, окруженная полудюжиной пришедших дам. «Наши» – так они назывались, эти самые доверенные статс-дамы и фрейлины. В полутьме алькова они разговаривали – тихо, вполголоса. С ними приходил особый штат – умелые чесальщицы ног. Тихонько и нежно, под журчание голосов, чесали ей пятки. Искусство чесать пятки она очень ценила. Путь к чинам порой лежал через пятки Императрицы…
Эти женщины и составляли ее ближний круг… Во время таких бдений «нашим» удавалось шепнуть в «державное ушко» нужные слухи и сплетни, часто приводившие к падениям с придворного олимпа одних мужчин и к взлету других. Елизавета, как сказочная Царица, дремала под этот шепот… чтобы утром делать выводы! Услуги шептавших щедро оплачивались заказчиками шепотов.
Члены кабинета: ведьма-огурец
Во главе этой интимной группы «наших» стояла Мавра Егоровна Шепелева. Сверстница Елизаветы, веселая Маврушка знакома ей с юности – она служила камеристкой у ее сестры Анны. Мала ростом, толста, очень некрасива, очень умна и очень злоязычна. «Ведьма-огурец» – так назвал ее современник. Мавра умела беспощадно высмеять – Елизавета умирала от хохота, слушая ее рассказы. Но к жертвам Маврушкиных шуток уже не могла относиться серьезно… Умная дурнушка была бесконечно обаятельна и чувственна. Герцог Голштинский, муж красавицы Анны, сделал Маврушку своей любовницей. Бедная Анна жаловалась сестре: «Герцог разъезжает с нею в экипаже совершенно открыто, отдает с нею вместе визиты и посещает театры». После смерти Анны и ее мужа-герцога Маврушка вернулась в Россию и стала любимой камерфрау Императрицы.
Взойдя на престол, Елизавета тотчас пристроила любимую Маврушку – выдала замуж за одного из главных участников переворота, Петра Шувалова. Не прогадал Шувалов. Во многом благодаря ловкой Мавре в кратчайший срок он взобрался на вершины власти и богатства.
В могущественный Кабинет дам входила в полном составе женская часть родни Императрицы – найденные Петром и Екатериной Первой родственники. Елизавета очень заботилась о них. Все родственники-мужчины стали графами и камергерами, дочери удачно выданы замуж.
Анна Скавронская, двоюродная сестра Царицы, дочь вчерашнего крепостного крестьянина Карла, предводительствовала в клане родственниц. Ее муж князь Михаил Воронцов стал вице-канцлером. С ней соперничала за влияние Елизавета Ефимовская. Ее муж был нашим послом в Берлине. Но Фридрих обращался с ними пренебрежительно. И ошибался. Она не простила пренебрежения и умело пересказывала Императрице анекдоты и слухи, порочившие великого короля…
Кабинет дам был беспощаден к провинившимся мужчинам. Когда муж одной из племянниц Елизаветы посмел побить ее за постоянные измены, тотчас последовала женская молния. Елизавета развела их, и злодея изгнали из дворца навсегда.
Елизавета веселила свой женский кабинет лакейскими поручениями вельможам. Она обожала двух ручных медвежат, за которыми приказала ухаживать… секретарю Сената! Он же обязан был обучать их фокусам – ходить на задних лапах и прыгать через палку. Ее очаровательным маленьким обезьянкам, любившим арахис, должен был доставать орехи… канцлер Бестужев!
Но у теневого кабинета имелся и свой строгий цензор. Он находился в спальне в несколько необычном месте – лежал на полу в ногах царственного ложа. И когда компания слишком явно действовала по заказу, вкладывая ложь в царственное ухо, с пола раздавался мужской бас: «Врете! Это подло!»
Цензор под кроватью
Это был голос камергера, генерала Чулкова. Впрочем, прежде Чулков служил… истопником в ее дворце. А генералом, камергером и мужем одной из фрейлин он стал позже.
Страх переворота, преследовавший Елизавету, создал его карьеру. Императрице понадобился страж алькова. Претендент должен был иметь особый слух. Заботливая Маврушка тотчас взялась за дело. И нашла Чулкова – человека «с легчайшим сном». Мало того, что он слышал малейший шорох за дверью, – он продолжал слышать… даже заснув! Как показали испытания, малейший звук в дальних комнатах способен был его разбудить. Каждую ночь преданный Чулков являлся с тюфяком и подушкой и укладывался в ногах постели Императрицы на свое дежурство.
Он обожал Императрицу. «Лебедушка ты моя белая», – звал он ее. До утра он бодрствовал, а под утро, когда дамы и чесальщицы расходились и появлялся «Ночной Император» или кто-то другой, «попавший в счастливый случай», Чулков моментально засыпал своим «легчайшим сном». Так он спал до часу дня, пока проснувшаяся «Белая Лебедушка» не будила его, игриво вытаскивая подушку из-под головы камергера-истопника.