Далеко не сразу, но я нахожу ее. Фотографию из рекламы. И выдыхаю. Я знала, что не схожу с ума. Знала, что это я. «Фейсбук» сообщает, что фото опубликовал Мэтт. Проверяю дату и вижу, что это произошло три года назад. Перехожу по ссылке и нахожу двадцать или тридцать фотографий, загруженных сразу после свадьбы моей кузины. Так вот почему я без очков.
На самом деле это фотография Кэти. Она сидит рядом со мной за столиком и улыбается в камеру, склонив голову набок. А я смотрю не в объектив, а на дочь. Для рекламы снимок аккуратно обрезали, поэтому платья почти не видно, иначе я бы сразу узнала один из своих немногих вечерних нарядов.
Представляю себе, как кто-то незнакомый просматривает мои фотографии, разглядывает меня в шикарном платье, мою дочь, мою семью. Содрогаюсь при этой мысли. Настройки конфиденциальности, которые упоминал Айзек, нелегко найти, но мне наконец удается. Я методично блокирую всё в своем аккаунте: фотографии, посты, теги. И едва успеваю закончить, как в верхней части экрана начинает мигать красный значок уведомления. Кликаю по нему.
Айзек Ганн хочет стать вашим другом. У вас есть один общий друг.
Секунду я смотрю на сообщение, а затем нажимаю «Удалить».
* * *
Я знаю, о чем ты думаешь.
Как такой человек, как я, может жить с самим собой? Как может смотреть на себя в зеркало, зная, что происходит с теми женщинами?
Но разве ты винишь «Тиндер» в неудачном свидании? Разве ты набрасываешься на владельца бара, в котором подцепила парня, когда все идет не по плану? Разве кричишь на лучшую подругу за то, что она познакомила тебя с мужчиной, а тот, оказывается, любит пожестче?
Конечно, нет.
Тогда как ты можешь винить меня? Я всего лишь свожу людей. Моя задача – дать толчок случайному стечению обстоятельств.
Ты думаешь, что вы повстречались нечаянно. Думаешь, что он безо всякой причины придержал для тебя дверь. По ошибке подобрал твой шарф. Понятия не имел, что вам в одну сторону…
Может быть. А может, и нет.
И теперь, когда тебе известно, что существуют люди вроде меня, ты уже ни в чем не будешь уверена.
\"А она меня и не спрашивала. Ей ето не важно. Я свой возраст не скрываю. Я родився 23 апреля 1899 года у день святого Марка. Ето и бог, и люди знають».
13
Надя собиралась уходить, и папа начинал нервничать...
Эта реклама полностью меня поглотила, заполнила все мысли и превратила в параноика. Прошлой ночью мне приснилось, что среди объявлений появилось лицо Кэти, а несколько дней спустя в «Таймс» снова ее снимок: избитой, изнасилованной, брошенной умирать. Я проснулась в поту и была не в силах даже объятия Саймона выносить, пока не сходила и не увидела дочь собственными глазами. Она, конечно, крепко спала.
\"Ну чего тебе иттить? Уже ночь на дворе, оставайся в нас. Муж твой у командировке, а ты, як верная жена, — у подруги».
Утром он будил Надю на работу. Готовил чай — уже бритый, причесанный, свежий. Напевал свою любимую частушку:
Эх, сыпь, кума, ладь,
Кума, дела не подгадь...
А когда Надин муж возвращался с гастролей — он музыкант, и я много работала с ним в концертах, — папа с ним выпивал «за честь, за дружбу». Себе подливал минеральной, ну, а Надиному мужу — водочку. Папа ему рассказывал, какая у него верная «испутница жизни», как же она ждала своего муженька. «Она тут нас усех позамучила... все Юрик да Юрик, Юрик да Юрик... Прямо жить без тебя, Юрик, не можить».
Я привычно бросаю десять пенсов в гитарный чехол Меган.
Юра расплывался в улыбке, таял, чувствовал себя неотразимым. А Надя смотрела на меня в недоумении. «Когда я говорила «Юрик»? Я его вообще ни разу в жизни Юриком не назвала...»
– Хорошего понедельника! – произносит она.
\"Марк! Что ты болтаешь? Вечно ты лезешь не в свое дело. Это семья».
Заставляю себя улыбнуться в ответ.
\"А что я такого сказав? Что верная жена ждала своего мужа? Так ето так и есть. Она была в нас, никуда не ходила. А ему радость. Ты видела, якой он был радый? А? То-то. Надо людям радость делать. Хай усе будуть радыми! Ты бы мне банки поставила, а то зразу насыпалася. Вот не сегодня-завтра помру, тогда успомнишь Марка. Такога раба больший тебе у руки не попадеть...»
Из-за угла дует ветер, и меня поражает то, что ей удается играть посиневшими от холода пальцами. Интересно, что сказал бы Саймон, приведи я как-нибудь Меган на чай? Смогла бы Мелисса время от времени откладывать для нее порцию супа? Проходя через турникет, я прокручиваю в голове разговор, репетирую свое предложение, чтобы оно не звучало так, будто горячая еда – это милостыня, тревожусь, что могу обидеть Меган.
Когда родители стали жить в Москве, первым делом папа захотел пойти в Третьяковскую галерею — близко рассмотреть, как Иван Грозный убивает своего сына.
Я настолько погружена в свои мысли, что не сразу замечаю мужчину в пальто. Даже не уверена, наблюдал ли он за мной до того, как я его увидела. А теперь наблюдает. Прибывает поезд. Вхожу в вагон, сажусь и снова вижу этого человека. Он высокий и широкоплечий, с густой седой шевелюрой и такой же бородой. Аккуратно подстриженной, но на шее виднеется царапина от свежего пореза. Мужчина по-прежнему смотрит на меня, а я делаю вид, что изучаю карту метро над его головой, и чувствую, как его взгляд скользит по моему телу. Мне становится неуютно. Перевожу взгляд на свои колени, ощущая неловкость и не зная, что делать с руками. На вид мужчине лет пятьдесят. На нем отлично сшитый костюм и пальто, в котором не страшна непогода, что грозит вот-вот обернуться первым снегопадом. И улыбка уж слишком знакомая – собственническая.
Мы с мамой пустили его вперед, а сами пошли следом. До «Грозного» много залов. И папа, забыв о нас, окунулся в незнакомую, интересную жизнь. Он подходил к картинам, читал надписи, опять отходил, ухмылялся, потирал руки, хмурил брови, улыбался, шептал, искал нас глазами.
\"Иван Грозный» привлекал к себе много посетителей. Папа смотрел на картину долго. Рассматривал ковер, глаза Грозного.
Наверное, школы сегодня не работают: в поезде гораздо меньше народу, чем обычно. Многие выходят на «Канада Уотер», и напротив меня появляются три свободных места. Мужчина в костюме присаживается на одно из них. В метро люди часто на тебя смотрят – сама так делаю, – но стоит поймать их взгляд, смущенно отводят глаза. Но не этот тип. Я смотрю прямо ему в лицо – не стану больше так делать, – и в ответ он с вызовом глядит на меня, словно его внимание должно льстить. Секунду я пытаюсь разобраться в своих ощущениях. Но нет, трепет в животе – это вовсе не возбуждение, а тревога.
\"Вот так бы и меня батька тогда, если б не осечка, дочурка».
Я не знала, что мне делать. Или быть рядом с папой, у которого испортилось настроение, или успокаивать маму, которая плакала в соседнем зале. Она даже не замечала, что на нее обращают внимание.
Департамент транспорта запустил видеокампанию. Она называется «Сообщите, чтобы предотвратить» и касается сексуальных домогательств в метро. «Сообщайте обо всем, что вызывает у вас неудобство». Я представляю, как прямо сейчас звоню в полицию. И что говорю? А мужчина все смотрит…
\"Шахта, деревня, война. Он ведь ничего не видел... Не могу, так его жалко... Счастлив, как ребенок. Не знаю, что со мной. Все время плачу — жалко...».
Бедный мой папочка! Всю жизнь он хотел отрастить живот, «як у буржуя, у помещика» — но он не поправлялся.
Смотреть на кого-то – не преступление. В памяти возникают подростки на «Уайтчепел» и парень в кроссовках, который, как мне казалось, гнался за мной. Вообразите, что я тогда позвала бы на помощь полицию. Но, хотя аргумент логичный, мне не удается избавиться от тревоги.
Мечтал приобрести «летчискую куртку, як у Чкалова», — но кожаные куртки не продавались.
На первом этаже музея настроение у папы уже наладилось.
И дело не только в этом мужчине. В этом высокомерном типе, который пожирает меня глазами. Нужно что-то посерьезнее, чтобы заставить меня нервничать. Дело сразу во всем. В мыслях о Кейт Тэннинг, которая спала в вагоне метро, пока кто-то рылся в ее сумке. В задушенной в парке Тане Беккет. В Айзеке Ганне и в том, как самонадеянно он вторгся в жизнь Кэти и в мой дом. Вчера вечером, после того как все ушли, я заглянула в его профиль на «Фейсбуке» и была разочарована, когда оказалось, что тот заблокирован. Я смогла увидеть лишь фото. Уверенная белозубая улыбка и волнистые черные волосы, небрежно упавшие на один глаз. Айзек, конечно, похож на кинозвезду, но я от этого не в обморок падаю, а дрожать начинаю. Он словно уже прошел кастинг на роль злодея.
\"Лель, а это что за куча?»
Мужчина в костюме уступает место беременной женщине. При таком росте его рука легко проскальзывает в свисающий с потолка ремень, петля обвивает запястье, а он ухватывает ее у самого крепления. На меня больше не смотрит, но стоит всего в шести дюймах. Я поднимаю с пола свою сумку и прижимаю ее к животу, снова думая о Кейт Тэннинг и украденных ключах. Мужчина бросает взгляд на часы, потом отворачивается и без всякого интереса разглядывает что-то в глубине вагона. Кто-то идет по проходу, и мужчина слегка сдвигается. Его нога касается моей, и я подпрыгиваю, как ошпаренная. Затем отодвигаюсь, неловко ерзая на сиденье.
\"Где ты видишь кучу, Марк?»
– Извините, – глядя прямо, говорит он.
\"Ну, во ета».
– Ничего, – слышу собственный голос. Мое сердце бешено колотится, кровь стучит в ушах, как будто после пробежки.
\"Марк, котик, это же скульптура из дерева».
Папа подошел ближе: «Лель! Да это дидок з сопилкую. Во мастер! Это руки! З одного полена вырубив... Як? Ко-нен-ков! Ну, спасибо... як же ты меня порадовав».
На «Уайтчепел» я встаю. Очевиднейшим образом собираюсь выходить, но мужчина не двигается с места, и мне приходится протискиваться. На секунду я прижимаюсь к нему и чувствую прикосновение к бедру, такое легкое, что даже не уверена, было ли оно на самом деле. «Кругом люди, – твержу себе, – ничего не может случиться». Но, едва не спотыкаясь, спешу выбраться из вагона. Когда двери закрываются, оглядываюсь, став уверенней от того, что теперь между мной и тем, кто меня разглядывал, появилась некоторая дистанция.
Шли домой через мост, мимо кинотеатра «Ударник», папа рассуждал об искусстве.
Его нет в поезде.
«Это великое дело. Усе давно повмирали, а я смотрю, что сделали руки. Это навеки. Главное у жизни работа. Ты помрешь, а работа твоя стоить и говорить людям за тебя».
«Возможно, он сел на свободное место», – думаю я. Но в вагоне нет ни одного бородача. И никого в темно-сером пальто.
Когда мы в 1972 году снимали дачу в Шереметьеве, папа увидел в заброшенном сарае доски. На следующее утро он уже мастерил замысловатые скамейки \"для двох», «для компании», «для одинокага». Его изделия и сейчас украшают двор той дачи. Когда кто-нибудь садится на красивые прочные скамейки, хозяева с удовольствием комментируют: «Это, знаете, в 1972 году нам смастерил Марк Гаврилович. Редкий человек».
Платформа пустеет. Пассажиры спешат на следующий поезд, туристы ищут выход, натыкаются друг на друга, поскольку больше внимания уделяют картам, а не тому, что происходит вокруг. Они проходят мимо, а я стою как вкопанная.
«Лель, закрути внученьке волос на бигуны и купи ей новые колгоспы. Мы завтра з ею у фотографию пойдем. Хай ей будить память. Она з дедушкую».
И тут замечаю его.
Папа прекрасно знал, что надо говорить «бигуди» и «колготки», но это были нерусские слова. Несерьезные, глупые, он чувствовал, что из них можно вытянуть смешное. Он их и перевернул на свой лад: бегуны и колгоспы.
Он так же неподвижно стоит ярдах в десяти, между мной и выходом. И смотрит не на меня, а в телефон. Я изо всех сил стараюсь контролировать дыхание. Нужно принять решение. Если пройду рядом и отправлюсь своей дорогой, он может увязаться за мной. А если стану ждать, пока уйдет первым, вдруг он останется? Платформа почти опустела, через мгновение мы окажемся наедине. Нужно решаться прямо сейчас. Я иду. Смотрю только вперед. Иду быстро, но не бегу. Не убегаю. Не показываю, что боюсь. Он стоит посреди платформы, позади скамейка, значит, мне надо пройти перед ним. Чувствую его взгляд.
Мы долго не могли дать имени карликовому пинчеру, которого я купила папе. По предложению актрисы с «востроватым лицом» мы его назвали Федором. Папа был возмущен!
Осталось три фута.
Два.
Один.
Ничего не могу с собой поделать, бросаюсь бежать. Мчусь к выходу. Сумочка бьет по бедру. Мне плевать, как все это выглядит со стороны. Почти жду, что он последует за мной, но, когда добираюсь до туннеля, ведущего к Окружной линии, оборачиваюсь и вижу, что мужчина по-прежнему стоит на платформе и смотрит мне вслед.
«Як можно поганить русское имя! Это грех. Собака есть собака». И назвал свою любимую собаку Эдик.
На работе я честно пытаюсь сосредоточиться, но голова не слушается. Ловлю себя на том, что бессмысленно смотрю на экран, пытаясь вспомнить логин администратора для нашего пакета учетных записей. Появляется клиент, просит дать ему сведения об офисных помещениях, которые сейчас сдаются, а я вместо этого вручаю ему пачку каталогов недвижимости на продажу. Когда он возвращается с жалобой, я начинаю рыдать. Клиент вежливо сочувствует.
Федя — это русское, а бигуди, колготки...
– Это не конец света, – говорит он, когда наконец получает желаемое. И рассеянно оглядывается в поисках салфеток.
К его облегчению, я говорю, что все в порядке и мне лучше побыть одной.
Папа уже умер, а Эдик-Федор все еще ждет своего хозяина... При нем мы не произносим имя «Марк». Пинчер лает, зовет Марка, ищет его... Вот уже семь лет!
Когда звенит колокольчик и дверь снова открывается, я подпрыгиваю. Вошедший Грэхем смотрит на меня странно.
– С вами все в порядке?
«Внученька, моя богинька, моя клюкувка. Вот дедушка умреть, а ты ему цветики на могилку принесешь, поплачешь, и дедушке легчий станить». Везде после папы оставался след, память, истории...
– Все прекрасно. Где вы были? В ежедневнике ничего нет.
– В конторском ежедневнике, – поправляет он, снимая пальто и вешая его на вешалку, которая стоит в углу. – В моем всегда что-то есть.
Он разглаживает пиджак на животе. Сегодня на нем жилет и пиджак из зеленого твида, а брюки красные. Костюм делает его похожим на опустившуюся модель из журнала «Сельская жизнь».
«Чтобы не сидеть у дочурки на шее», папа, против нашего желания, устроился работать ночным сторожем. Служебным собакам возил колбасу и сахар, даже в выходные дни. И за свой счет на работе сам сделал всю проводку, заменил всюду лампочки. Там уже давным-давно работают другие, а папины лампочки все горят. И всем светло!
– Неплохо бы выпить кофе, Зоуи. Вы видели газету?
Он любил меня, свою внучку Машеньку, обожал своего карликового пинчера Эдика-Федора... Но больше всех на свете папа любил маму! При ней он был весел, жизнерадостен, любил «кровенных», увлекался «приятными дамочками», но! мамы не было — на душе у папы был мрак. Когда она задерживалась в городе, у портнихи, он уже нетерпеливо ходил по квартире, по двору, по Клочковской — туда-сюда, туда-сюда. «Ну что у швейки так долго делать? Вже три плаття можно пошить... ее ж усе ждуть. Во, якой несознательный человек».
Стиснув зубы, я отправляюсь на кухню. Вернувшись, застаю его в кабинете. Грэхем сидит, положив ноги на стол, и читает «Телеграф». Не знаю, то ли это подскочивший утром адреналин, то ли раздражение от того, что я, кажется, единственная в «Хэллоу и Рид», кто хоть что-то делает, но слова начинают литься из меня до того, как успеваю их отфильтровать:
Если мама уезжала в санаторий, он ей писал такие жалостливые письма, что мама, не отбыв до конца срока, приезжала домой и больше в санаторий не собиралась. А в 1959 году у меня родилась Маша. И мама приехала в свой отпуск ко мне в Москву. Мы с ней были так дружны, мне было легко с ней. И вдруг через неделю приходит срочная телеграмма из Харькова: «Леля. Выезжайте немедленно. Марку очень плохо. Соня».
– «Лондон Газетт». У вас в кабинете их целая куча – не меньше двадцати. Для чего?
Грэхем не обращает на меня внимания, лишь его брови чуть приподнимаются – единственный признак того, что он меня услышал.
Мама сразу почернела, побежала на вокзал и уехала первым же поездом в Харьков. А через три дня пришло от нее письмо: «Я неслась с вокзала. На ходу выпрыгнула из трамвая, думала, разобьюсь. Ведь у него с сердцем — ты знаешь. Он может в любую минуту... Уже около ворот слышу баян, и папа заливается частушкой. Представляешь? Паштетик в гостях, играют в два баяна. Я как вскочила в комнату! Представляешь, какое лицо у папы, когда его застают врасплох? Я к Соньке — думала убью ее. «Леля! Я не виновата! Он же вчера болел. Я ему только что банки ставила, а сейчас он уже поет».
– И где они теперь? – требовательно спрашиваю я.
Он сбрасывает ноги со стола, садится прямо и вздыхает с таким видом, словно моя вспышка скорее утомительна, чем оскорбительна.
– Полагаю, в переработке. Разве не туда отправляются газеты? Чтобы стать дешевой туалетной бумагой на полках какого-нибудь магазинчика.
– Но зачем они вам? – Тихий голосок в голове напоминает мне о том, что я увидела в сложенных на его столе газетах. Там я нашла Кейт Тэннинг и сопоставила ее лицо и имя.
Грэхем вздыхает.
– Мы занимаемся недвижимостью, Зоуи. Продаем и сдаем. Офисы, торговые центры, промышленные объекты. Как вы думаете, откуда люди узнают о наших предложениях?
Все остальное я уже знаю. Я слышу, как тетя Соня говорит: «Он же самашечий! Вы все самашечии! И зачем я только его послушала! И наверху соседи самашечии... Те — просто кусок Гитлера!» Я вижу своего папу — опять несчастного, больного, слабого. Я слышу, как он говорит: «Лялюша, прости. Я вже не мог дождаться. Аккынчательно без тебя присох. Думав, ты ще не скоро собересся. А ты вже вОна. Вже и дома. Ах, ты ж, крошка моя ненаглядная». И мама уже забыла про телеграмму, про поезд, трамвай и про то, как она услышала баян и папину любимую частушку:
Я полагаю, что это риторический вопрос, но Грэхем ждет ответа. Ему мало снисходительного тона, нужно меня дурой выставить.
– Из газет, – говорю я. Слова вылетают отрывисто, с отчетливыми паузами между ними.
Эх, сыпь, кума, ладь,
Кума, дело не подгадь!
Ах, сыпала и ладила,
А дело не подгадила!
– Из каких?
Я живу в Москве самостоятельно уже двадцать семь лет. Часто очаровывалась, преклонялась, восхищалась. А потом проходило время — и я удивлялась, неужели этот человек мог меня восхищать?
Сжимаю кулаки.
– Из «Лондон Газетт».
В Институте кинематографии я восхищалась одним человеком. Когда я его впервые увидела в студенческой столовой, у меня чуть поднос не выпал из рук: «Высокий, чернявый сокол». Таких красивых и совершенных людей я видела только в детстве на экране. Он пел, играл на гитаре, был умен, неожидан, остроумен и очень популярен среди женщин в институте. Я стеснялась своей провинциальности, была зажата; я даже не слышала о существовании того, о чем он смело рассуждал. Он цвел таким буйным и роскошным цветом, что никого вокруг не оставлял равнодушным. Всех в себя влюблял. И меня тоже.
Прошло время. Он располнел, поседели виски, поредели зубы. Никто бы не поверил, что не так давно он был неотразим. Очень изменился. А как заговорил! И юмор, и остроты, и рассказы, и небылицы, и претензии — те же, как будто слышишь все в том же 1958 году. Он весь, вместе со своими историями и гардеробом, остался там, в шестидесятых годах. А время ушло вперед.
– А как вы думаете, где размещают рекламу наши конкуренты?
– Хорошо, я поняла вашу точку зрения.
А были в институте и другие. Приезжали из деревни или из небольшого провинциального городка, ходили тихо, стараясь не бросаться в глаза, даже вызывали удивление — почему их вообще приняли в Институт кинематографии? За что?
– В самом деле, Зоуи? Меня немного беспокоит, что вы, кажется, не понимаете, как работает наш бизнес. Если вам трудно это понять, я уверен, что смогу найти другого офис-менеджера с навыками бухгалтера.
Проходили годы. И они становились лидерами в кино.
Шах и мат.
Мой папа в искусстве ничем себя не проявил, а о лидерстве и речи нет... Но тот, кто его узнавал, сразу понимал, что имеет дело с человеком незаурядным из самой гущи народа.
– Я все понимаю, Грэхем.
Его губы растягиваются в улыбке. Я не могу позволить себе потерять работу, и он это знает.
Есть люди, которые, видя, что собеседник умнее, тут же круто меняют свои убеждения, подстраиваются к другой точке зрения. Они окручивают умного собеседника, как плющом.
По дороге домой покупаю журнал, твердо решив, что и в руки не возьму «Газетт». Станция забита до отказа – зимние пальто заставляют людей казаться вдвое больше, чем есть на самом деле. Я пробираюсь вдоль платформы к своему обычному месту. Приходится приложить усилия, но они окупятся, когда пересяду на надземку. Ощущаю под ногами неровности, которые сделаны для помощи слепым. Носки моих сапог высовываются за желтую линию, и я отступаю назад, насколько позволяет разбухшая толпа. Смотрю на обложку своего журнала, которая пестрит невообразимыми заголовками.
Папа никогда не юлил, не был подобострастным, на все имел личное мнение и говорил, что думал, говорил открыто. И умные люди восхищались его речью, им не мешало отсутствие у папы большой эрудиции. Он все компенсировал своей неповторимой самобытностью.
В Москве папа очень скоро сориентировался и больше не задавал мне глупых вопросов «про кинематографию». И верил в меня теперь даже больше, чем раньше. \"Терпи, дочурка, твое время ще придет... Значит, судьба твоя такая. Хорошага человека судьба пожметь-пожметь и отпустить. Твое счастье упереди. Вже скоро. Вот-вот...\"
«ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С БАБУШКОЙ, КОТОРАЯ ТРИЖДЫ ОБМАНУЛА СМЕРТЬ!»
Весной 1973 года я неожиданно начала сниматься сразу в трех интересных ролях. В фильмах «Дети Ванюшина» и «Открытая книга» — во второстепенных и в главной роли в фильме «Старые стены».
«Я ЖЕНИЛСЯ НА ЖЕНЕ МОЕГО СЫНА!»
Двенадцатого июня я приехала домой со съемок фильма «Старые стены». Я хорошо помню, что это было двенадцатого июня 1973 года, потому что этот день был последним, проведенным с папой. Через пять дней он умер. С утра он помылся в ванной, в горячей воде, как всегда. Я его покормила, рассказала о работе, о здоровье... Он был «радый», что я с ним, что я наконец-то приехала.
«МОЙ ДЕСЯТИМЕСЯЧНЫЙ РЕБЕНОК ПЫТАЛСЯ МЕНЯ УБИТЬ!»
Он попросил сделать музыку потише.
— Что это теперь за музыка! Так гремить...
— Папочка, это опера «Иисус Христос».
Чувствую на лице порыв теплого воздуха. Через несколько секунд прибудет поезд. Из туннеля доносится глухой гул, волосы падают мне на глаза. Я поднимаю руку, чтобы смахнуть их, извиняюсь, соприкоснувшись со стоящей рядом женщиной. Еще один поток пассажиров протискивается на платформу. Тела вокруг прижимаются друг к другу все плотнее. Делаю шаг вперед, не столько по собственному желанию, сколько вынужденно.
— Як? Опера про бога?
В туннеле показывается голова поезда. Я сворачиваю журнал, пытаюсь запихать его в сумку. Внезапно теряю равновесие и начинаю крениться к краю платформы. Что-то твердое упирается между лопатками. Локоть, дипломат, рука? Поднятый поездом порыв ветра подхватывает с рельсов мелкий мусор, и тот щелкает меня по ногам. Центр тяжести смещается, я отрываюсь от земли, и меня охватывает ощущение невесомости. Отчетливо вижу перекошенное ужасом лицо машиниста. Мы с ним наверняка думаем об одном и том же.
— Да, американская рок-опера.
Что он ни за что не сможет вовремя затормозить.
— Во, что вздумали американцы. И в опере до бога добралися!
Раздается чей-то крик. Голос мужской. Я крепко зажмуриваюсь. Уши заполняет рев и скрежет метала. Меня дергают назад с такой силой, что боль пронзает плечо, а тело само разворачивается.
Это его очень заинтересовало. Папа, розовый после «бани», в сатиновых трусах до колен — в модных ему было холодно (он даже волосы не стриг, носил по-модному, но трусы — только длинные), сидел на хрупком старинном диванчике. Над головой висел «слесарь», на руках у него сидел Эдик, на столе я поставила перед ним молоко и мед. Папа жадно слушал эту странную музыку. Я ему говорила, о чем идет речь, и ждала, что ему вот-вот надоест. А папа все слушал и слушал.
– Вы в порядке?
— Уничтожили хорошага человека. Як моего брата Мишку... Я етага Иуду на кусочки бы порезав. Загубили душу христианскую... загубили русскага человека...
Я открываю глаза. Меня окружает обеспокоенная толпа, но двери вагона уже открываются, а пассажиры спешат. Они постепенно растворяются, и поезд, закончив обмениваться с платформой людьми, уезжает.
Потом он лежал на моей кровати с Эдиком.
Вопрос раздается вновь, на этот раз более настойчиво:
— Да! Дочурка, дай я запишу названия картин. Расскажу про твои фильму Чугуну, Партизану. Память стала не та, усе не то... Так. Есть. Записав. Да-а, что-то я тебе все хотев сказать. А! Во что. Не те, не те роли ты играешь, дочурка, не те. Все яких-то, словом, не то. Тебе бы щас хорошую роль оборонную! Во ето було бы дело.
– Вы в порядке?
— Да вот, папа, в этом фильме — «Старые стены» — я играю... не оборонную, правда. Хотя для меня она «оборонная». Не знаю, как играть директора? То ли я делаю?
Передо мной стоит мужчина с густыми седыми волосами и аккуратно подстриженной бородой. Он довольно высокий, я даже могу разглядеть слева от его кадыка запекшуюся царапинку. Невольно отшатываюсь, но он хватает меня за руку.
— Якого директора? Настоящего директора? Ну, дочурка, это ни к чему. Люди не поверять. Не. Кто режиссер?
– Осторожней… Я не уверен, что справлюсь с двумя спасениями за день.
— Трегубович. Виктор Иванович.
– Спасениями? – Пытаюсь осмыслить произошедшее.
— Иванович? Значить наш, смоленский. Як мой брат Иван. Да-а. Я б на его месте не рискнув. Это як билет счастливый в игре вытянуть — большой риск. Смелый парень. Сколько ему лет?
– Вы правы, спасение – это, наверное, слишком громко сказано. – Иронизируя над собой, он усмехается.
— Столько, сколько мне.
– Это вы, – произношу я и понимаю, как глупо звучат мои слова. Мужчина смотрит непонимающе. – Сегодня утром на Окружной линии.
— Ну, ще молодой. Хай рискуить.
– А, – вежливо улыбается он, – верно. Простите, я не…
Я в замешательстве. Ведь совершенно уверена была, что он преследовал меня этим утром. Но он не следил за мной. И даже не помнит.
— Пап, тридцать семь лет — это уже совсем не молодой.
– Нет, с чего бы вам? – Вот теперь я чувствую себя дурой. – Из-за меня вы опоздали на поезд. Извините.
— Ну, дочурка, ты як оденесся, подкрасисся — тебе як семнадцать.
– Через минуту придет следующий.
Я рассказала папе, что весь худсовет «Ленфильма» решил, что моя проба лучшая и что все-таки это не моя роль. А где же моя роль?
Такой же точно вопрос задал худсовету Виктор Трегубович.
Платформу вновь заполняют пассажиры. Они толкаются, чтобы добраться до начала очереди, собираются группками через равные промежутки, следуя за теми, кто нутром чует, где откроются двери.
— Если проба лучшая, значит, эта актриса и будет сниматься. Меня не смущает то, что она снималась в комедии. Это даже интересно. Я ее видел в «Рабочем квартале», в пробах...
– Лишь бы с вами все было в порядке. – Мужчина колеблется. – Если вам нужна поддержка, есть люди, которые выслушают… Например, «Самаритяне»
[5].
Я озадачена, но затем понимаю, на что он намекает.
И я стала директором.
– Я не пыталась покончить с собой.
Это его не убеждает.
Я папе всегда пересказывала сценарий, делилась с ним сомнениями, возникавшими в работе над ролью. Папа, сам того не понимая, мог одной репликой попасть в самую сердцевину роли, одним словом определить ее суть. Так было и тогда, двенадцатого июня 1973 года.
– Конечно. Что ж, они созданы, чтобы помогать. Ну – вы понимаете, – если вдруг понадобится.
«Тот, что кричить, бьеть по столу, а тебя по плечу шлепаить: «молодец, голубчик, молодец» — это не директор. Не. Такога люди не уважуть. Хочу придти до своего директора с душой нараспашку. Во это человек».
Следующим объектом, который должен был сниматься в «Старых стенах», «кабинет директора фабрики». Этого объекта я больше всего боялась.
Еще один порыв теплого воздуха и грохот приближающегося поезда.
Нет, нет, я не стану кричать, не стану бить кулаком по столу и снисходительно хлопать по плечу. Пусть меня не боятся мои работницы, пусть они приходят к своему директору с «душой нараспашку». Пусть мой директор не будет «начальником» в обычном представлении.
– Я лучше… – Он неопределенно машет в сторону края платформы.
Мой директор будет говорить тихо, будет теплым, человечным, верящим в энтузиазм — как мой папа. Он ведь тоже из старых стен. Он тоже старая гвардия. Рядом с ним выросли новые молодые музыканты, которые играют лучше его. Играют, \"як звери», но без души, не любя сердцем свою работу, свое дело, детей, как папа.
– Разумеется. Простите, что задержала вас. И еще раз спасибо. Думаю, мне лучше пройтись. Подышать свежим воздухом.
– Приятно было познакомиться… – Фраза заканчивается вопросительной интонацией.
– Зоуи. Зоуи Уокер.
– Люк Фридланд.
Есть в жизни высокие, непреходящие ценности. Вера в энтузиазм, щедрая душа, неравнодушие, любовь к людям, духовность, любовь к Родине...
Он протягивает руку. Я медлю, но затем пожимаю ее. Люк садится в поезд, вежливо улыбается, когда двери закрываются и состав трогается. Вижу, как вспыхивает его улыбка, прежде чем вагон исчезает в туннеле.
Никуда я не ухожу, а жду следующего поезда, стараясь держаться подальше от края платформы. Мысль, таившаяся в уголке сознания, наконец обретает форму.
Я оступилась?
Или меня толкнули?
— Дочурка, як ты считаешь, если ты з етим директором справисся, «народную» дадуть?
14
За четыре года, прошедших с их последней встречи, старший инспектор Дигби почти не изменился. Слегка прибавилось седины на висках, но выглядел он все еще молодо для своих лет, а взгляд оставался таким же острым и проницательным, каким Келли его помнила. На старшем инспекторе был отлично скроенный костюм в светло-серую полоску и ботинки, которые сияли по-военному. От старых привычек непросто избавиться.
— Опять? Я же тебя просила, папа...
– Гольф, – произнес он в ответ на комплимент Келли. – Постоянно клялся, что не стану проводить пенсию на поле для гольфа, но Барбара сказала: либо так, либо неполная занятость. Не хотела, чтобы я весь день путался у нее под ногами. А мне даже понравилось.
— Мне так хочется, дочурка, дожить до «народной». Народная актриса! Значить, дочурка, увесь народ любить...
– Сколько вам еще осталось?
– Ухожу в отставку в апреле следующего года. Подумывал остаться, но в последнее время нас так задвигали в угол, что я, честно говоря, даже рад, что уйду. – Он снял очки и уперся руками в стол. – Но ты же позвонила мне не для того, чтобы узнать о планах на будущее. Что происходит?
– Я хотела бы присоединиться к операции «ФЕРНИСС», – сказала Келли.
В МОСКВУ
Старший инспектор ничего не ответил, лишь окинул ее оценивающим взглядом. Но Келли даже не вздрогнула. Когда она только поступила на службу, Диггер стал ее наставником и взял в отдел по борьбе с сексуальными преступлениями, где был инспектором.
«Выдающийся кандидат, – было написано в рекомендации, которую дала ей комиссия. – Настойчивый и проницательный следователь с высокими показателями оказания помощи потерпевшим и явным потенциалом для получения следующего звания».
– Сэр, я понимаю, что допустила оплошность, – начала Келли.
Я зрела и развивалась стихийно. Война, голод, оккупация, трудности способствовали раннему созреванию во мне взрослых качеств: быстрой ориентации в обстановке, умения приспособиться к трудностям.
– Ты напала на арестованного. Это несколько больше, чем «допустить оплошность». Это шесть месяцев работы за столом, в крыле «Д», со стукачами и насильниками.
В животе у нее все сжалось: этот клубок из стыда и тревоги мучил ее последние четыре года.
– Я изменилась, сэр.
Она работала со штатным психотерапевтом. Полгода занятий по управлению гневом, которые только сильнее ее разозлили. Келли, конечно, успешно прошла тестирование, но легко давать правильные ответы, когда знаешь, в чем суть игры. Настоящие куда меньше понравились бы психотерапевту, который утверждал, что не судит, но заметно побледнел, когда на вопрос «Каково было ударить этого человека?» Келли ответила: «Было приятно».
А с другой стороны, я была темной и необразованной. Все меня интересовало лишь настолько, насколько это могло быть полезным в моей будущей профессии. Отбор происходил чисто интуитивно: хочу, нравится, люблю... Зачем мне то, что не пригодится в профессии?
С того момента она держала правду при себе. Сожалеете ли вы о своих поступках? «Ни в малейшей степени». Могли ли вы предпринять какие-либо другие действия? «Ни одно из возможных не доставило бы мне такого удовольствия». Поступили бы вы так же снова?
Было только ликование молодости, беззаботное, самонадеянное. И вдруг — проснулась. Поздно. Школа практически была закончена. Остались последние выпускные экзамены. И что? Математику запустила, химию запустила, физику... С ней и в самом деле было безнадежно. Я и сейчас поражаюсь, как это маленький приемник ловит весь мир. Мне сто раз объяснят, я вроде уже и поняла, а потом: «Нет, как же — такой маленький, и весь мир?!» Это у меня точно от папы. В багаже — только русская классика. Правда, намного шире, чем в школьной программе.
Поступила бы она?
Присяжные еще не вынесли решения.
Времени мало. Но делать что-то надо. У меня же получается то, что нравится, что меня интересует. Значит, надо попробовать себя заставить. Когда в девятом классе мне купили пианино, я с азартом засела за музыку и в короткий срок одолела программу. В музыкальной школе тогда все были удивлены скачку. Могла же для папы за два дня разучить на аккордеоне «Чардаш» Монти, а потом одолеть и сложный вальс Тихонова! «Пальцовка трудная, тут сам черт ногу сломаить! Я не потянув, а моя дочурочка вже играить».
– Я вернулась больше трех лет назад, босс, – сказала Келли и попыталась слегка улыбнуться. – Свой срок отбыла. – Диггер либо не заметил, либо не оценил шутку. – У меня недавно закончилась трехмесячная стажировка в отделе краж, и я хотела бы приобрести опыт работы в отделе по расследованию убийств.
Но это мне интересно. А физика, химия, математика — не интересны. Эти предметы мне, в сущности, не пригодятся в жизни. Но уже появился азарт: смогу или не смогу?
– А что не так с отделом убийств в Департаменте транспорта?
Села за математику, нащупала то место, откуда начались пробелы. И передо мной поплыли веселые вечера, песенки и наши с Милочкой дуэтики. Папа ведь предупреждал... Со скрипом, постепенно, доходила до истины... Дома не могли поверить, что я ночью над математикой! А мне становилось все яснее и яснее, интереснее и интереснее. Потому, что я сама этого достигала!
– Думаю, я большему научусь в управлении, – выдала она заранее заготовленный предлог, – и знаю, что у вас одна из самых сильных команд.
В девятых-десятых классах математику преподавала нам Евдокия Семеновна — прекрасный педагог, в совершенстве знавшая свой предмет. У нее был такой глаз... Любого ученика она видела насквозь. Как войдет в класс, мгновенно поймет, кто не знает урока. Я не только боялась посмотреть ей в глаза, но даже в коридоре прошмыгивала мимо, чтобы не попасться ей на глаза. Казалось, вся моя фигура ей говорила: «Ничего не знаю. Ничего».
У Диггера дернулись уголки рта, и Келли поняла, что не смогла его обмануть. Она подняла руки.
– В наш я уже обращалась, – тихо произнесла она. – Меня не взяли.
На устном экзамене по математике Евдокия Семеновна смотрела на меня тоскливо и безнадежно. Все, кто не любил математику, были для нее людьми неполноценными и вызывали искреннюю жалость и тоску.
Келли заставила себя смотреть старшему инспектору прямо в глаза, чтобы не показать, как стыдно и тяжело ей от недоверия коллег.
- Ой, Гурчэнко, Гурчэнко, що з вас будэ? У вас по матэматыци у голови тэмна ничь.. Ну що, будэмо видповидаты, чы натягнэмо тры?»
Я ответила, что хочу «видповидаты».
– Ясно. – Последовала пауза. – В этом нет ничего личного, ты же понимаешь.
Новость мгновенно донеслась до учительской. Больше всех радовалась наша классная руководительница Клара Абрамовна: «Терпение и труд — все перетрут».
Келли кивнула. Но это было именно личное. Когда УР или ОРУ нужны были дополнительные ресурсы, других офицеров туда отправляли. А ее никогда.
И вот устная математика — «пять», а письменная — «три». По инерции. А ведь этой инерции могло и не быть. Но поздно. Многое, очень многое прошло мимо. Всю жизнь потом я чувствовала недостаток образования. А тогда, в десятом классе, эта бессистемность образования даже и на йоту не представлялась мне трагичной и горькой. То был только первый звонок.
– Их беспокоит, что нет дыма без огня. Они переживают о своей работе и репутации. – Он помолчал, словно размышляя, стоит ли продолжать. – А может, просто чувствуют себя виновными в соучастии. – Старший инспектор наклонился вперед и заговорил так тихо, что Келли едва могла его расслышать: – Потому что на этой работе нет ни одного мужчины или женщины, кто хотя бы раз не хотел бы сделать то, что сделала ты.
В том же 1953 году я поступила в Институт кинематографии на курс народных артистов СССР С. А. Герасимова и Т. Ф. Макаровой. Началась совершенно новая жизнь. Жизнь в новом измерении.
Среди учеников Герасимова я была, как белая ворона. Я пришла на курс с большим аккордеоном, с желанием на экране петь и танцевать, с мечтой быть только музыкальной актрисой. Обязательно.
Прошло несколько секунд, прежде чем Диггер снова выпрямился и заговорил своим обычным голосом:
Постепенно, исподволь и незаметно, Сергей Апполинарьевич и Тамара Федоровна подводили меня к тому, чтобы я стала ученицей их школы — реалистической школы. И в то же время ни в коем случае не оставляла, а, наоборот, развивала свои музыкальные способности. На третьем курсе я сыграла в «Разбойниках» Шиллера первую драматическую роль — Амалию. И только после этого начала становиться полноценной ученицей Герасимова.
– Почему именно это дело? Почему именно Таня Беккет?
Тут Келли почувствовала под ногами твердую почву.
И вот роли на дипломном курсе: комедийная эксцентрическая роль в водевиле, музыкальная роль Кето в оперетте «Кето и Котэ» и драматическая роль Имоджин, которая и поет, и танцует, и играет на рояле в сценической композиции по Драйзеру «Западня». Именно сейчас, пройдя школу Герасимова, играя театральную примадонну и кокетливую дамочку в мюзикле «Небесные ласточки» и в водевиле «Соломенная шляпка», играя в «Бенефисе», где мне нужно вдохнуть жизнь в десяток женщин-масок, я ищу точную биографию каждой, стараюсь понять причины их внутренней неустроенности, реально стою на земле. А они порхают, кривляются, кокетничают, придумывают себе экстравагантные поступки, за которыми удобно прятать свою боль. После школы, в институте, пошли провалы. Не на уроках мастерства, не по другим предметам по специальности, даже не в масштабе узкой школьной программы — по истории, литературе — нет. Здесь все внешне было пристойно. Но внутри — я-то знаю! — все время проваливалась, спотыкалась. Чувствуя на лекциях С. А. Герасимова широкий размах его знаний и эрудиции, я понимала, что мне надо необыкновенно много читать, много нового узнать, очистить свою речь, исправить свой вкус, что мне придется постоянно пересматривать и менять свои взгляды на жизнь, на искусство. Я должна была самостоятельно выбираться трудными дорогами из лабиринта запутанных в сознании вопросов.
– Это дело связано с кражей в метро, за которую я взялась, пока была на стажировке. У меня уже выстроились взаимоотношения с жертвой, и я хотела бы довести ее дело до конца. Если бы не мои данные, связь между преступлениями до сих пор не была бы установлена.
...На школьном выпускном балу все было прекрасно. Утром мы уже получали свои аттестаты зрелости, уже все знали, уже успокоились и к вечеру пришли нарядные, торжественные, совсем взрослые. Одета я была роскошно. На мне было ярко-зеленое платье из блестящего китайского шелка с красными бантами. Туфли красные - на них тоже бант, как у мушкетера. Я себе очень нравилась. С косами мы с Милой расстались навсегда. И у нас у обеих была шестимесячная прическа — кудри, как у барашка.
– Что ты хочешь этим сказать?
На выпускном вечере был последний концерт школьной самодеятельности. Клара Абрамовна написала литературную композицию из «Евгения Онегина», которая прошла с большим успехом. Юную Татьяну читала Лида Шарапова: «Я вам пишу...\" А Татьяну повзрослевшую, уже все понявшую и разочаровавшуюся в этой суетной светской жизни, — я. В зале было весело, когда я неожиданно вышла после Шараповой второй Татьяной...
В классе и школе уже знали, что я хочу ехать в Москву, и потому в зале была тишина. Меня как бы заново оценивали: «Потянет ли она? Здесь-то сойдет, а вот в Москве-то небось все по-другому». Именно об этом думала и я, стоя последний раз на школьной сцене, когда говорила воображаемому Онегину: «Довольно, встаньте, я должна вам объясниться откровенно...\"
Келли колебалась. Она не знала, какие отношения у старшего инспектора с Ником Рампелло. Этот тип ей не нравился, но она не собиралась подставлять коллегу.
А потом я пела под аккордеон. Он был таким модным инструментом! А если на нем играла девушка, да еще и пела при этом... «Та что там говорить», как выражался мой папа, когда не хватало слов...
Диггер взял свой кофе, шумно отхлебнул и поставил кружку на стол.
Вступления и проигрыши я брала аккордами и растягивала мехи своего большого, на три с половиной октавы, аккордеона так, что он разливался на всю школу. А когда начинала петь, я переходила только на левую руку — на бас, чтобы не заглушать собственного голоса. Гармонии у меня на басах были красивые, современные, петь «под бас» мне нравилось. И репертуар у меня был самый современный - из только что нашумевшей итальянской кинокартины «Песни на улицах». В фильме группка певцов ходит по дворам и улицам, исполняя свои прекрасные песни. Весь Харьков пел «Песни на улицах», особенно «О, Мари».
– Келли, если тебе есть что сказать, выкладывай. Будь все совершенно честно и открыто, ты поговорила бы со мной в кабинете, а не звонила бы впервые за четыре года и не приглашала бы выпить кофе в этом… – он окинул взглядом кафе с обшарпанной стойкой и облезающими со стен постерами, – …шикарном заведении.
Первый куплет я пела «по-итальянски». На итальянском языке я знаю слова: больконе, кантаре, воляре, примавера, аморе и гондоле... Но я так варьировала эти слова, а между ними набор междометий в чисто итальянской манере, что весь школьный зал притих: «Нет, эта в Москву попадет. Вон как шпарит на итальянском».
К своему итальянскому исполнению я прибегнула на пробах к фильму-сказке из русско-итапьянской жизни «Роман и Франческа».
Уголки его губ слегка приподнялись, смягчая резкие слова, и Келли глубоко вздохнула.
1960 год. Киностудия имени Довженко. Я пробовалась на роль итальянской девушки Франчески. На маленькой, необычной гитарке мне играл на пробе очень музыкальный человек — Лев Борисович Олевский. Его сначала пригласили быть в картине консультантом по итальянскому быту, но оказалось, что он десять лет прожил в Мексике, а не в Италии. И он, исполняя небольшую роль итальянского партизана, в фильме играл на своей маленькой гитарке — «укулели». На пробе Лев Борисович сыграл вступление к «О, Мари», и я запела... на чистом итальянском языке!
– Со мной связалась женщина по имени Зоуи Уокер. Она сообщила, что фотография Кейт Тэннинг появилась в рекламном разделе «Газетт», а за несколько дней до этого там же была ее собственная фотография.
Худсовет утвердил меня без разговоров. Нашли, что во мне вообще много итальянского, что у меня тип северной итальянки. А произношение!
– Это мне известно. К чему ты клонишь, Келли?
Аккордеон уже был не в моде. В моду входила гитара. У киевского мастера я заказала гитарку «укулели» и научилась играть на ней.
– Она уже не в первый раз обращалась в полицию с этими фотографиями. Зоуи Уокер позвонила в ОРУ в тот день, когда стало известно об убийстве Тани Беккет. – Келли старательно избегала имени инспектора Рампелло. – В отделе отреагировали на эту информацию, проверили Таню на наличие связей с секс-индустрией, но не смогли сделать никаких выводов по факту того, что фото самой миссис Уокер было использовано в аналогичной рекламе без ее разрешения и без какой-либо связи с сексом по телефону или эскорт-агентствами. Они не признавали, что у нас потенциальная серия преступлений, пока я на этом не настояла.
В фильме очень хорошая музыка и песни украинского композитора А. Билаша на чудесные стихи поэта Дмитра Павлычко. Его стихи на украинском языке невозможно равноценно перевести на русский. В украинском варианте картины песни полнокровнее. На русском припев песни о любви выглядит так:
Диггер молчал, и Келли понадеялась, что не переступила черту.
Чайкою в небе любовь моя летает,
К милому в мире любовь моя взывает!
Ищет его, обгоняя года,
Крыльев не сложит своих никогда...
– Они? – спросил он наконец.
А на украинском: