Дорогой Хорэс!
Что это тебе пришло в голову посылать мне такую телеграмму?! Я бросил завтрак и помчался к Марджори. И что же? Она, оказывается, прекрасно себя чувствует! Если бы она была больна, тогда другое дело. А то ведь ничего похожего. Занята нарядами и тому подобным. И еще решила, пожалуй, что я совсем с ума спятил, явившись к ней ни свет ни заря. Не привыкай, пожалуйста, посылать телеграммы. Телеграмма, так я по крайней мере до сих пор считал, посылается лишь в случае крайней необходимости. В гостинице я встретил Джорджа, который мчался куда-то сломя голову. Больше писать не могу, меня ждет обед.
Твой любящий брат
Чарлз Пендайс\".
Она прекрасно себя чувствует! Она виделась с Джорджем! Сердце сквайра ожесточилось, и он пошел спать.
Среда кончилась.
А в четверг днем гнедая кобыла несла по проселку мистера Пендайса, и за ними, на приличном расстоянии, поспевал спаньель Джон. Миновали Сосны, где жил Белью, и дорога, повернув вправо, побежала вверх в сторону Уорстед Скоттона. И вместе с мистером Пендайсом на холм взбирался виновник всего случившегося, неотступно следовавший в эти дни за сквайром: узкоплечий, высокий призрак с горящими маленькими глазками, рыжие усы коротко пострижены, худые, кривые ноги. Черное пятно на той безукоризненной системе, которую мистер Пендайс боготворил, позорный, столб, к которому пригвоздили его наследственный принцип, бич божий, хуже Аттилы, дьявольская карикатура на то, каким должен быть сельский помещик с его пристрастием к охоте, к свежему воздуху, с его крепкой волей и смелостью, с его умением поставить на своем, умением пить, как подобает мужчине, с его вышедшим уже из моды рыцарским благородством. Да, отвратительное пугало, а не человек, привидение, мчащееся за сворой гончих; негодяй - в доброе старое время нашелся бы кто-нибудь, кто подстрелил бы его; пьяница, бледный дьявол, который презирал его, мистера Пендайса, и которого мистер Пендайс ненавидел, но почему-то презирать не мог. \"Всегда найдется один такой на свору!\" Черная овца в сословии Пендайсов. Post equitem sedet Gaspar Belleu {\"На лошади сзади сидел Джэспер Белью.\" (лат.) - Перефразировка вошедшей в поговорку строчки из оды Горация: \"Позади всадника сидела черная забота\".}. Сквайр добрался до верхушки холма, и перед ним как на ладони открылся Уорстед Скоттон. Это был песчаный пустырь, поросший ракитником, дроком и вереском. Кое-где торчали шотландские ели. Земля не имела никакой ценности, но он страстно хотел быть ее владельцем, как только ребенок может хотеть отданную другому половину его яблока. Его удручал вид этой земли - она была его и не его, как жена, которая есть и которой нет - точно Судьба решила позабавиться его несчастьем. Он страдал оттого, что образ поместья, который он носил в своем воображении, был с изъяном, ибо для него, как и для всех людей, то, что он любил и чем владел, имело определенную форму. Как только Уорстед Скайнес приходил ему на ум - а это случалось постоянно, - перед ним возникал конкретный образ, описать который, однако, невозможно. Но каким бы этот образ ни являлся ему, в нем всегда было нечто, омрачавшее душу мистера Пендайса, и это нечто был Уорстед Скоттон. По правде говоря, мистер Пендайс не имел ни малейшего представления, какую пользу можно извлечь из этого пустыря. Но он твердо верил, что его фермеры заняли в этой истории позицию собаки на сене, а этого он стерпеть не мог. За два последних года никто ни разу не выпускал на эту бесплодную землю? скотину. Только три древних осла дотягивали на ее скудных кормах свои дни. Вязанки хвороста, охапка сухого папоротника да немного торфу - вот и все богатства, какими пользовались эгоистичные крестьяне. Но дело даже не в них - с ними еще можно было договориться. Все дело в этом Пикоке, которого ничем! не уломать, только потому, что именно его поле граничило с Уорстед Скоттоном и именно его отец и дед оказались людьми вздорными. Мистер Пендайс направил лошадь вдоль изгороди, которую поставил его отец, и доехал до того места, где изгородь была разломана отцом Пикока. И здесь по воле случая - как нередко бывало в истории - он нос к носу столкнулся с самим Пикоком, как будто Пикок нарочно ожидал здесь сквайра. Кобыла мистера Пендайса остановилась сама, спаньель Джон лег на траву на почтительном расстоянии и принялся думать (так шумно, что хозяин отлично его слышал, несмотря на разделявшие их ярды), время от времени тяжело вздыхая.
Пикок стоял, засунув руки в карманы штанов. На голове у него была старая соломенная шляпа, маленькие глазки смотрели в землю; его лошадь, привязанная к тому, что оставил от изгороди его отец, тоже смотрела в землю - она пощипывала траву. Образ мистера Пендайса, отстаивавшего от огня его конюшню, не давал Пикоку покоя. Он чувствовал, что с каждым днем этот образ тускнеет и, может быть, однажды растает совсем. Он чувствовал, что старая, освещенная неприязнь, завещанная ему его отцами, уже глухо шевелится в нем. И вот он пришел сюда проверить, что останется у него от чувства благодарности при виде этой разломанной изгороди. Когда перед ним вдруг возник сквайр, глаза его забегали, как у свиньи, получившей неожиданно удар сзади. Точно само Провидение, знающее все обо всем и обо всех, привело сюда в эту минуту мистера Пендайса.
- Здравствуйте, сквайр. Сушь какая, а! Дождя надо. Если дождей не будет, я останусь без сена.
Мистер Пендайс отвечал:
- Здравствуйте, Пикок. А по-моему, на ваши луга любо глядеть!
И оба отвели глаза в сторону: как-то неловко было смотреть друг на друга.
После некоторого молчания Пикок сказал:
- Как с моими воротами, сквайр? - Но в его голосе не было твердости, ибо благодарность в нем еще не угасла.
Сквайр желчно взглянул направо и налево, на пустое место, где прежде стояла изгородь, и вдруг его осенило: \"Предположим, я поставлю ему новые ворота, согласится ли он... согласится ли он, чтобы я огородил Уорстед Скоттон?\"
Он посмотрел на квадратную, обросшую бородой физиономию Пикока и отдался на волю того инстинкта, который был так зло охарактеризован мистером Парамором.
- А чем вам не нравятся ваши ворота, Пикок?
Пикок взглянул сквайру прямо в глаза и ответил уже твердым голосом, в котором слышалось грубоватое добродушие.
- Да как же, одна половина совсем сгнила. - И он с облегчением вздохнул, почувствовав, что от благодарности в его душе не осталось и следа.
- А мне помнится, что ваши ворота покрепче моих. Эй, Джон! - И, пришпорив кобылу, мистер Пендайс поехал было прочь, но тут же вернулся.
- Как здоровье миссис Пикок? А миссис Пендайс уехала в Лондон.
— Тут еще много работы, но по крайней мере, в этой части дома стало лучше. Мистер Вронский читает в своей комнате, пойдемте со мной.
Коснувшись рукой шляпы и не дождавшись ответа Пикока, мистер Пендайс ускакал. Он проехал мимо фермы Пикока и через приусадебный луг выбрался к крикетному полю, устроенному на его земле. Матч-реванш с командой Колдингэма был в разгаре, и сквайр попридержал лошадь, чтобы посмотреть на игру. Через поле в его сторону не спеша подвигалась высокая фигура. Это был Джефри Уинлоу. Мистер Пендайс сделал над собой усилие и остался на месте.
Я последовала за Соланой по коридору. Ее туфли на резиновой подошве не издавали ни звука, и эффект был странным, словно она была судном на воздушной подушке, плывущим впереди. Когда мы достигли спальни Гаса, она взглянула на него, потом оглянулась на меня и приложила палец к губам.
— Он заснул.
Я тоже заглянула в комнату и увидела Гаса на кровати, поддерживаемого кучей подушек.
Открытая книга лежала поперек его груди. Его рот был раскрыт, а веки были прозрачными, как у птенчика. В комнате был порядок, и его простыни выглядели новыми. Одеяло было аккуратно сложено в ногах кровати. Его слуховой аппарат был вынут и лежал под рукой, на тумбочке.
Я сказала шепотом:
— Не хочу его беспокоить. Лучше я приду завтра утром.
— Как хотите. Я могу его разбудить.
— Не надо. Нет никакой спешки. Я ухожу на работу в восемь тридцать. Если он уже встанет, я тогда смогу его навестить.
— Он просыпается в шесть часов. Рано ложится и рано встает.
— Как он себя чувствует?
— Нам лучше поговорить на кухне.
— Ой, конечно.
Солана прошла назад по коридору и свернула налево, в кухню. Я следовала за ней, стараясь двигаться так же бесшумно, как она. Кухня, как и гостиная со спальней, претерпела изменения. Те же бытовые приборы были на месте, пожелтевшие от времени, но на стойке стояла новенькая микроволновка. Все было чистым, и похоже, что кухонные занавески были выстираны, выглажены и повешены на место.
С опозданием отвечая на мой вопрос, Солана сказала:
— У него бывают хорошие и плохие дни. В таком возрасте они не восстанавливаются так быстро. У него есть прогресс, но это два шага вперед и три назад.
— Я понимаю. Я знаю, что его племянница беспокоится о его ментальном состоянии.
Оживление исчезло с ее лица, как вуаль.
— Вы с ней говорили?
— Она звонила мне вчера. Она сказала, что разговаривала с ним по телефону, и он показался растерянным. Она спрашивала, не заметила ли я каких-нибудь изменений в нем. Я его не видела несколько недель, так что не смогла ответить, но обещала, что зайду к нему.
— Его память не такая, как была. Я это ей объяснила. Если у нее есть вопросы по поводу ухода за ним, она должна адресовать их мне.
Ее тон был слегка раздраженным, и на щеках появилась краска.
— Она не волнуется насчет ухода. Она спрашивала, не заметила ли что-нибудь я сама. Она сказала, что вы заподозрили деменцию…
— Я никогда такого не говорила.
— Не говорили? Может быть, я ошибаюсь, но мне показалось, что она сказала, вы упомянули ранние признаки деменции.
— Она не поняла. Я сказала, что деменция — это одна из нескольких возможностей. Это может быть гипотиреоз, или недостаток витамина В, и то и другое можно вылечить. Я не должна ставить диагнозы. Это не моя область.
— Она не говорила, что вы делали какие-либо заявления. Она просто объяснила мне ситуацию.
— Ситуацию.
Она пристально смотрела на меня, и я почувствовала, что она на что-то обиделась.
— Извините. Наверное, я неправильно выразилась. Она сказала, что он звучал растерянно по телефону, и подумала, что это могло быть от лекарств, или чего-то подобного. Она сказала, что позвонила вам, и вы это обсудили.
— И теперь она прислала вас проверить.
— Проверить его, а не вас.
Солана отвела взгляд, ее манеры стали колючими и холодными.
— Очень жаль, что ей понадобилось разговаривать с вами за моей спиной. Видимо, ее не удовлетворяет моя работа.
— Вообще-то, она звонила не за тем, чтобы говорить о вас. Она спрашивала, не заметила ли я изменений в нем.
Теперь ее глаза сверлили меня, горячие и темные.
— Так что, теперь вы — доктор? Может быть, вы хотите посмотреть мои записи. Я все записываю, меня так учили. Лекарства, кровяное давление, стул. Буду счастлива послать ей копию, если она сомневается в моей квалификации или моей добросовестности в уходе за ее дядей.
Я не смотрела на нее, но чувствовала, как меня затягивает в область искаженного восприятия. Она что, ненормальная? Я не знала, как выбраться из этого омута неверного истолкования. Я боялась, что если произнесу еще две фразы, она в сердцах бросит работу, и Мелани окажется в затруднительном положении. Это было, как находиться в присутствии змеи, которая сначала шипит, а потом сворачивается в готовности. Я не осмеливалась повернуться спиной или отвести взгляд от нее. Я стояла очень тихо. Я отступилась от обычной защиты и решила притвориться мертвой. Если вы убегаете от медведя, он гонится за вами. Это натура зверя. Так же, как и змеи. Если я пошевелюсь, она может ужалить.
Я выдержала ее взгляд. В эту долю секунды я заметила, что она взяла себя в руки.
Упал какой-то барьер, и я увидела ее сторону, которую не должна была видеть, прилив ярости, который она теперь сдержала.
Это было, как смотреть на кого-то, бьющегося в судорожном припадке — на три секунды ее не было, а потом она вернулась. Я не хотела, чтобы она поняла, насколько проявила себя.
Я продолжала, будто ничего не случилось.
— Ой, пока не забыла. Я хотела спросить, нормально ли работает отопление.
Ее взгляд прояснился.
— Что?
— У Гаса в прошлом году были проблемы с отоплением. Я хотела убедиться, что у вас достаточно тепло. Не было проблем?
— Все нормально.
— Ну, если что-нибудь случится, не стесняйтесь, скажите. У Генри есть название компании, которая делала ремонт.
— Спасибо. Конечно.
— Я лучше пойду. Я еще не ужинала, а уже поздно.
Я направилась к двери и чувствовала, что Солана следует за мной по пятам.
Я оглянулась и улыбнулась.
— Я забегу утром, по дороге на работу.
Я не ждала ответа. Помахала рукой и вышла. Спускаясь по ступенькам крыльца, я ощущала, что она стоит за дверью позади меня и смотрит сквозь стекло. Я подавила желание проверить. Свернула налево по дорожке, и когда вышла из поля ее зрения, содрогнулась с головы до ног. Отперла свою квартиру и потратила некоторое время, чтобы включить весь свет и разогнать тени в комнате.
Утром, до отъезда на работу, я совершила второе путешествие к соседнему дому, настроенная поговорить с Гасом. Я думала, это странно, что он заснул так рано вчера вечером, но может быть, старики так делают.
Я несколько раз прокрутила в голове реакцию Соланы на мой вопрос об умственном состоянии Гаса. Я не выдумала приступ паранойи, но не знала, чем он вызван или что он значит. Во всяком случае, я обещала Мелани, что проверю его, и я не позволю этой женщине меня запугать. Я знала, что Солана начинает работать днем, и была счастлива возможности избежать ее.
Я поднялась на крыльцо и постучала в дверь. Сразу ответа не последовало, так что я приставила согнутые ладони к стеклу и заглянула внутрь. В гостиной лампы не были включены, но кажется, в кухне горел свет. Я побарабанила по стеклу, но никого не было видно. Я запаслась ключом, который Гас дал Генри, но не думала, что имею право входить.
Обошла вокруг к задней двери. Изнутри к стеклу была прикреплена записка:
«Работнику «Еды на колесах». Дверь не заперта. Пожалуйста, входите.
Мистер Вронский плохо слышит и может не ответить на ваш стук.»
Я попробовала ручку, и конечно, дверь была не заперта. Я открыла ее пошире и просунула голову.
— Мистер Вронский?
Я взглянула на кухонный стол и плиту. Не было признаков, что он завтракал. Я увидела коробку хлопьев, миску и ложку. Никакой посуды в раковине.
— Мистер Вронский? Вы здесь?
Я услышала приглушенное постукивание в коридоре.
— Проклятье! Вы можете перестать кричать? Я стараюсь, как могу.
Через несколько секунд в дверях появился недовольный Гас Вронский, опираясь на ходунок.
Он был еще в халате, согнутый почти вдвое остеопорозом, что заставляло его смотреть в пол.
— Надеюсь, я вас не разбудила. Я не была уверена, слышите ли вы меня.
Он наклонил голову и посмотрел на меня. Его слуховой аппарат был на месте, но слегка перекосился.
— И зачем поднимать такой шум? Я пошел к передней двери, но на крыльце никого не было.
Я подумал, что это дети хулиганят. Мы так делали, когда я был ребенком. Стучали в дверь и убегали. Я шел обратно в постель, когда услышал эти крики здесь. Какого черта тебе надо?
— Я — Кинси. Квартирантка Генри..
— Я знаю, кто ты такая! Я не идиот. Я могу сразу сказать, что не знаю, кто президент, так что не думай, что сможешь меня на этом поймать. Гарри Трумэн был последний порядочный человек в офисе, и он сбросил эти бомбы. Положил конец Второй мировой войне, это я могу сказать сходу.
— Я хотела убедиться, что с вами все в порядке. Вам что-нибудь нужно?
— Нужно? Мне нужно, чтобы слух ко мне вернулся. Мне нужно здоровье. Мне нужно облегчение от боли. Я упал и повредил плечо…
— Я знаю. Я была с Генри, когда он нашел вас в тот день. Я заходила вчера вечером, но вы уже спали.
— Это единственное уединение, колторое мне осталось. Теперь приходит эта женщина, донимает меня. Может, ты ее знаешь. Солана какая-то. Говорит, что медсестра, но по-моему, не очень-то. Не то чтобы это особенно учитывалось в наши дни. Не знаю, куда она подевалась. Она была здесь пораньше.
— Я думала, что она приходит к трем часам.
— А сейчас сколько?
— Восемь тридцать пять.
— Утра или вечера?
— Утра. Если вечера, то было бы уже темно.
— Тогда не знаю, кто это был. Я слышал, как кто-то бродит, и решил, что это она. Дверь не заперта, это мог быть кто угодно. Мне повезло, что меня не убили в постели.
Он перевел взгляд.
— Кто это?
Он смотрел на кухонную дверь за моей спиной, и я подпрыгнула, когда увидела, что кто-то стоит на крыльце. Это была крупная женщина в норковой шубе, которая держала коричневый бумажный пакет. Она показала на дверную ручку. Я подошла и открыла ей дверь.
— Спасибо, дорогая. У меня сегодня утром полно дел, и не хотелось оставлять это на крыльце. Как дела?
— Нормально.
Я рассказала, кто я такая, и она сделала то же самое, представившись как миссис Делл, доброволец из «Еды на колесах».
— Как ваши дела, мистер Вронский?
Она поставила пакет на кухонный стол, разгружая его и разговаривая с Гасом.
— Сегодня ужасно холодно. Хорошо, что у вас есть соседи, которые о вас беспокоятся. У вас все в порядке?
Гас не потрудился ответить, а она, похоже, ответа и не ждала. Он раздраженно отмахнулся и направил свой ходунок в сторону стула.
Миссис Делл поставила коробки в холодильник. Она подошла к микроволновке и поставила внутрь три картонные коробочки, затем набрала несколько цифр.
— Это куриная запеканка, одна порция. Вы можете съесть ее с овощами, они в двух маленьких контейнерах. Вам только нужно нажать кнопку «Старт». Я уже выставила время.
Но будьте осторожны, когда будете вынимать. Я не хочу, чтобы вы обожглись, как раньше.
Она говорила громче обычного, но я не была уверена, что Гас ее слышал.
Он уставился в пол.
— Я не хочу свеклы.
Он заявил это так, как будто его в чем-то обвиняли, а он прояснял дело.
— Никакой свеклы. Я сказала миссис Карриган, что вы ее не любите, и она прислала вам зеленый горошек. Хорошо? Вы говорили, что зеленый горошек — ваш любимый.
— Я люблю горошек. Только не твердый. Хрустящий — это плохо. Я не люблю, когда он сырой на вкус.
— Этот должен быть нормальным. И еще тут половинка сладкой картофелины. Ваш ужин я положила в холодильник. Миссис Рохас сказала, что напомнит вам, когда придет время ужинать.
— Я могу вспомнить, когда мне есть! Вы думаете, я идиот? Что там, в пакете?
— Сэндвич с салатом из тунца, салат из свежей капусты, яблоко и печенье. Овсяное с изюмом. Вы не забыли принять таблетки?
Он смотрел на нее без всякого выражения.
— Что?
— Вы принимали таблетки сегодня утром?
— Думаю, что да.
— Ну, хорошо. Теперь я пошла. Приятного аппетита. Приятно было познакомиться, дорогая.
Она сложила бумажный пакет и засунула под мышку, перед тем, как уйти.
— Надоеда, — пробурчал Гас, но мне показалось, что он так не думал. Он просто любил жаловаться. Но меня успокоила ворчливость его ответа.
16
Мой визит к Гасу продолжался еще минут пятнадцать. К этому моменту его энергия, кажется, истощилась, и моя тоже. Беседовать столько времени на высоких децибелах с ворчливым стариком — это мой предел. Я сказала:
— Мне уже пора идти, но я не хочу оставлять вас здесь. Хотите пойти в гостиную?
— Мог бы, но тогда принеси этот мешок с едой и поставь на диван. Я не могу бегать туда-сюда, если проголодаюсь.
— Я думала, вы будете есть куриную запеканку.
— Я не могу дотянуться до этой новомодной штукенции. Как я это должен делать, если она стоит сзади на стойке? Я должен иметь руки на метр длиннее.
— Хотите, чтобы я придвинула микроволновку поближе?
— Я никогда этого не говорил. Я люблю обедать в обеденное время и ужинать, когда темно.
Я помогла ему подняться с кухонного стула и поставила на ноги. Он дотянулся до ходунка и перенес вес с моих поддерживающих рук на алюминиевую раму. Я шла за ним, пока он передвигался в сторону гостиной, и не переставала изумляться непоследовательности процессов старения.
Разница между Гасом и Генри с его братьями была заметной, хотя они и были примерно одного возраста. Путешествие из кухни в гостиную оставило Гаса совсем без сил.
Генри не бегал марафоны, но был сильным и активным. Гас потерял мускульную массу.
Слегка поддерживая его руку, я ощущала кости, на которых почти не было мяса. Даже его кожа казалась хрупкой.
Когда Гас разместился на диване, я вернулась в кухню и достала его обед из холодильника.
— Положить это на стол?
— Мне все равно, что ты делаешь. Клади куда хочешь.
Я положила пакет на диван, где его было легко достать, надеясь, что Гас не завалится набок и не раздавит эту чертову штуку.
Он попросил меня найти его любимый телесериал, «Я люблю Люси», на канале, где его крутили, наверное, круглые сутки. Телевизор был старый, и на нужном канале был «снежный» фон, что мне действовало на нервы. Когда я упомянула об этом, Гас сказал, что все видел таким, пока ему не прооперировали катаракту шесть лет назад.
Я приготовила ему чашку чая, а потом быстренько заглянула в ванную, где на краю раковины лежал его контейнер с лекарствами. Он был из пластмассы, размером с коробку карандашей и имел несколько отделений, каждое из которых было помечено буквой для каждого дня недели. Среда была пустой, так что, похоже, он был прав насчет того, что принял лекарства.
Вернувшись домой, я положила ключ от дома Гаса под коврик Генри и отправилась на работу.
Я провела продуктивное утро в офисе, разбирая свои папки. У меня было четыре картонных коробки, куда я сложила папки за 1987 год, освобождая место для наступившего года.
Коробки я поставила во встроенный шкаф в задней части офиса, между кухней и ванной.
Я съездила в магазин офисных товаров и купила новые папки, дюжину моих любимых шариковых ручек «Пилот», разлинованные блокноты и стикеры. Заменила календарь на 1988 год и старый тоже положила в корзинку.
По дороге назад, я размышляла о пропавшем свидетеле. Околачиваться на автобусной остановке, в надежде его увидеть, казалось потерей времени, даже если я отведу на это один час каждый день недели. Лучше обратиться к источнику.
Вернувшись за свой стол, я позвонила в автобусный парк и попросила начальника смены.
Я решила поговорить с водителем маршрута, который ходил мимо городского колледжа.
Сообщила начальнику краткую версию аварии и сказала, что хотела бы поговорить с водителем этого маршрута.
Он ответил, что там ходят два маршрута, 16 и 17, но лучше всего для меня было бы поговорить с Джеффом Уэббером. Его смена начинается в 7.00 с Транзитного центра на углу Чэпел и Капилло и идет петлей через город, вверх по Палисад и назад к центру каждые сорок пять минут. Он заканчивает в 3.15.
Я провела следующие пару часов как хорошая секретарша самой себя, печатая, складывая в папки и наводя порядок на столе. В 2.45 я закрыла офис и направилсь в автобусный парк, который находился рядом с междугородной автостанцией.
Оставила машину на платной стоянке и уселась в депо с романом в мягкой обложке.
Мне показали Джеффа Уэббера, когда он выходил из раздевалки. Ему было немного за пятьдесят, высокий, с сединой в коротко стриженных светлых волосах и маленькими голубыми глазами под очень светлыми бровями. Его большой нос обгорел на солнце, а рукава рубашки были коротки сантиметров на пять, обнажая костлявые запястья.
Если он играет в гольф, то ему нужны специальные клюшки, с учетом его роста и длины рук.
Я догнала его на стоянке, представилась и вручила свою визитку. Он едва на нее взглянул, но был вежлив и внимательно выслушал описание мужчины, которого я искала. Когда я закончила, он сказал:
— О, да. Я точно знаю, о ком вы говорите.
— Вы знаете?
— Вы говорите о Мелвине Доунсе. Что он натворил?
— Ничего плохого.
В который раз, я описала детели аварии. Уэббер сказал:
— Я помню, хотя саму аварию не видел. Когда я подъехал к остановке, полицейская машина и скорая помощь уже прибыли на место, и весь транспорт еле полз. Полицейский делал, что мог, чтобы регулировать движение. Задержка была только на десять минут, но это все равно много. В этот час никто из моих пассажиров не жаловался, но я чувствовал, что они раздражены. Многие только что закончили работу и хотели быстрее попасть домой, тем более, в начале долгих выходных.
— Как начет мистера Доунса? Он сел в автобус в тот день?
— Возможно. Я обычно вижу его дважды в неделю — по вторникам и четвергам.
— Ну, он должен был быть там, потому что оба участника аварии помнят, что его видели.
— Я в этом и не сомневаюсь. Я просто говорю, что не помню точно, садился он в автобус, или нет.
— Вы знаете что-нибудь о нем?
— Только то, что я видел. Он хороший человек. Он достаточно приятный, но не такой разговорчивый, как некоторые. Он садится сзади, так что у нас не так уж много возможностей поговорить. Народу в автобусе бывает много. Я видел, как он уступал место инвалидам и старикам.
Я много чего вижу в зеркало, и на меня произвело впечатление, какой он воспитанный.
Такое можно увидеть нечасто. В наши дни людей не учат хорошим манерам, как учили меня, когда я рос.
— Как вы думаете, он работает где-нибудь в этом районе?
— Думаю, что да, хотя не могу сказать, где.
— Кто-то мне говорил, что он может делать какие-то работы по дому или во дворе, что-то в таком роде.
— Возможно. В том районе живет много одиноких женщин, вдов и пенсионерок, кто может использовать помощь мужчины по хозяйству.
— Где вы его высаживаете?
— Я привожу его сюда. Он один из пассажиров, которых я везу до конца маршрута.
— Не знаете, где он живет?
— Как ни странно, знаю. Тут есть меблированные комнаты, на Дэйв Левин стрит, около Флореста или Виа Мадрина. Большое желтое каркасное здание, с круговой верандой. В хорошую погоду я иногда вижу, как он сидит там.
Он остановился и посмотрел на часы.
— Извините, что не могу помочь больше, но меня ждет жена.
Он показал на мою визитку.
— Почему бы мне не воспользоваться этим? В следующий раз, когда я увижу Мелвина, буду рад передать, что вы его ищете.
— Спасибо. Расскажите ему, о чем я хочу с ним поговорить.
— Ладно, хорошо. Я обязательно это сделаю. Всего хорошего.
Вернувшись в машину, я обогнула квартал и сделала длинную петлю, поднявшись по Чэпел и выехав на Дэйв Левин, где было одностороннее движение. Я двигалась еле-еле, высматривая желтое здание. Район, как и мой, был смесью домов на одну семью и маленьких коммерческих заведений. Многие угловые дома, особенно те, что ближе к центру города, были переоборудованы в семейные предприятия: минимарты, магазинчики винтажной одежды, два антикварных магазина и магазин старой книги.
К тому времени, когда я увидела желтое здвние, сзади скопилась вереница машин, ближайший водитель далал грубые жесты, что я могла наблюдать в зеркало. Я свернула направо на ближайшем углу и проехала еще квартал, прежде чем нашла место для парковки.
По пути назад я шла мимо площадки, где были выставлены на продажу подержанные машины, с ценами и комментариями, крупно написанными темперой на ветровом стекле.
НУЖНО ВИДЕТЬ! $2499.00 НЕ ПРОПУСТИТЕ!! СУПЕРЦЕНА. 1799.00 ЦЕНА ДЛЯ ПРОДАЖИ!! $1999.99. Последним был старый молоковоз, переделанный в дом на колесах.
Задние дверцы были открыты и я видела крошечную кухоньку, шкаф и пару скамеек, которые складывались в кровать.
Продавец, скрестив руки, обсуждал его разнообразные преимущества с седым мужчиной в темных очках и шляпе. Я чуть не остановилась, чтобы осмотреть машину самой.
Я большая любительница маленьких пространств. И меньше, чем за две тысячи — ну, на один цент меньше — я могу легко представить себя, уютно свернувшейся в домике на колесах, с романом и фонариком на батарейках. Конечно, я бы поставила его напротив своей квартиры, вместо того, чтобы ехать на природу, что, по моему мнению, ненадежно и опасно.
Одинокая женщина в лесу есть не что иное, как приманка для медведей и пауков.
Здание было викторианской постройкой, которая со временем подверглась хаотичным переделкам. Похоже, что задняя веранда была добавлена, а потом закрыта. Крытый проход соединял дом с другим зданием, которое, видимо, тоже сдавалось. Цветочные клумбы были безупречными, кусты подстрижены и краска на стенах выглядела свежей.
Эркеры на противоположных концах здания выглядели оригинальными, эркер на втором этаже аккуратно располагался над таким же на первом, с выступающим пояском над карнизом. Искусно сделанный полуметровый выступ поддерживался деревянными кронштейнами, покрытыми резьбой в виде кругов и полумесяцев.
Птицы свили гнезда на карнизах, и неопрятные пучки веток казались такими же неуместными, как вид небритых подмышек у элегантной женщины.
Входная дверь стояла открытой, а записка над звонком гласила: «Звонок не работает, стука не слышно, офис в задней части холла.» Я решила, что это было приглашением войти.
В конце коридора три двери стояли открытыми. Через одну я увидела кухню, которая выглядела большой и устаревшей, линолеум выцвел до почти бесцветного оттенка.
Кухонное оборудование было таким, как я видела на выставке, где была представлена жизнь американской семьи каждое десятилетие, начиная с 1880 года.
У дальней стены я заметила черную лестницу и представила, что где-то недалеко должна быть задняя дверь, хотя мне было ее не видно.
Вторая дверь открывалась в то, что должно было быть малой гостиной в задней части дома, которая теперь была превращена в столовую, простым размещением неуклюжего дубового стола и десятка разрозненных стульев. В воздухе пахло мастикой, табаком и приготовленной вчера свининой. Вязаная салфетка покрывала поверхность неуклюжего буфета.
Третья открытая дверь обнаружила оригинальную столовую, судя по ее изящным пропорциям. Две двери были блокированы серыми металлическими шкафами для документов, и большой письменный стол был зажат между окнами.
В офисе никого не было. Я постучала по дверному косяку, и женщина появилась из помещения, которое, возможно, было встроенным шкафом, переделанным в уборную.
Она была полная. Ее седые волосы, жидкие и вьющиеся, были неаккуратно собраны наверху, оставляя больше висящих прядей, чем тех, которые она сумела закрепить. На ней были маленькие очки в металлической оправе, а ее зубы налезали один на другой, как части тротуара, поднятые корнями деревьев.
Я сказала:
— Я ищу Мелвина Доунса. Вы можете сказать, в какой он комнате?
— Я не даю информацию о своих жильцах. Я забочусь об их спокойствии и безопасности.
— Вы можете сообщить, что к нему пришли?
Она моргнула, ее выражение не изменилось.
— Я могла бы, но нет смысла. Его нет.
Она закрыла рот, видимо не желая досаждать мне большим количеством информации, чем я требовала.
— Вы не знаете, когда он вернется?
— Я знаю не больше вашего, дорогая. Мистер Доунс мне не доклавывает, когда приходит и уходит. Я его домовладелица, а не жена.
— Не возражаете, если я подожду?
— На вашем месте я бы не стала. По средам он возвращается поздно.
— Во сколько, в шесть?
— Я бы сказала, около десяти, судя по его прошлому поведению. Вы его дочь?
— Нет. А у него есть дочь?
— Он упоминал о ней. Кстати, я не разрешаю одиноким женщинам посещать жильцов после девяти вечера. Это подает плохой пример другим жильцам.
— Наверное, мне лучше прийти в другой день.
— Приходите.
Вернувшись домой, я направилась прямо к Генри и постучала в дверь. Мы с ним не виделись несколько дней. Я заметила его в кухне, когда он доставал из нижнего шкафчика большую миску. Постучала по стеклу, и увидев меня, он положил миску на стол и открыл дверь.
— Я не помешала?
— Нет, нет. Заходи. Я мариную огурцы. Можешь помочь.
В раковине я увидела большой дуршлаг, полный огурцов. В дуршлаге меньшего размера лежал лук. Маленькие баночки с кукурмой, горчичными семенами, семенами сельдерея и кайенским перцем выстроились на столе.
— Это твои огурцы?
— Боюсь, что да. Это уже третья партия, которую я мариную в этом месяце, и их еще полно.
— Я думала, ты купил только один кустик.
— Ну, два. Один казался таким маленьким, что я решил добавить второй, просто для компании. Теперь побеги заняли половину двора.
— Я думала, что это кудзу.
— Очень смешно.
— Не могу поверить, что ты до сих пор собираешь урожай, в январе.
— Я тоже. Бери нож, и я дам тебе доску.
Генри налил мне полстакана вина и сделал себе Блэк Джек со льдом. Временами потягивая наши напитки, мы стояли плечом к плечу у кухонного стола, нарезая огурцы и лук.
Когда мы закончили, Генри сложил посоленные овощи в две большие керамические миски.
Достал из морозилки колотый лед, положил его сверху и накрыл тяжелыми крышками.
— Моя тетя так готовила огурцы. Теперь они должны лежать под тяжестью три часа, так?
Потом ты кипятишь в кастрюле остальные ингредиенты и добавляешь огурцы с луком.
— Молодец. Я дам тебе шесть банок. Рози я тоже дам. Она подает их в ресторане на ржаном хлебе, с мягким сыром. Достаточно, чтобы вызвать слезы у тебя на глазах.
Он поставил на плиту большую кастрюлю с водой, чтобы стерилизовать пол-литровые банки.
— Как Шарлотта провела Рождество?
— Сказала, что хорошо. Все четверо детей собрались в доме ее дочери в Фениксе. В канун Рождества отключили электричество, так что весь клан поехал в Скоттсдейл и заселился в пятизвездочный отель. Она сказала, что это идеальный способ проводить Рождество.
К ночи электричество включили, они вернулись в дом ее дочери и начали все с начала.
Погоди секунду. Я тебе покажу, что она мне подарила.
— Она подарила тебе подарок на Рождество? Я думала, вы не обмениваетесь подарками.
— Она сказала, что это не на Рождество. Это досрочно, ко дню рождения.
Генри вытер руки, вышел ненадолго из кухни и вернулся с обувной коробкой. Открыл крышку и достал кроссовку.
— Кроссовки?
— Для ходьбы. Она занимается ходьбой годами и хочет вовлечь в это меня. Может быть, и Вилльям к нам присоединится.
— Ну, это хороший план. Рада слышать, что вы еще общаетесь. Последнее время что-то ее не видела.
— Я тоже. У нее клиент из Балтимора, и он ее совершенно замучал. Она только и делает, что возит его смотреть участки, которые по какой-то причине ему не подходят. Он собирается строить комплекс на четыре семьи, или что-то в этом роде, и все, что он видит, или слишком дорого, или не там находится. Шарлотта пытается рассказать ему об особенностях недвижимости в Калифорнии, а он только советует ей «мыслить шире». Не знаю, откуда она берет терпение. А как жизнь относится к тебе в эти дни?
— Нормально. В наступающем году я собираюсь организовать свою жизнь. У меня было странное столкновение с Соланой. Колючая особа.
Я описала происшедшее и ее обиду, когда она узнала, что я разговаривала по телефону с племянницей Гаса.
— Звонок вообще к ней не имел отношения. Мелани показалось, что Гас растерян, и она спрашивала, не заметила ли я что-нибудь. Я обещала навестить его, но я не вмешивалась в дела Соланы. Я ничего не знаю об уходе за стариками.
— Может быть, она одна из тех людей, которые повсюду видят заговоры.
— Не знаю…мне показалось, что происходит что-то большее.
— Я от нее не в восторге.
— Я тоже. Что-то в ней есть зловещее.