Кен Фоллетт

Лежа со львами

Часть первая

1981 год

Глава 1

Те, кто старался убить Ахмета Ильмаза, были серьезными людьми. Речь шла о студентах-турках, живших в иммиграции в Париже. Они уже убили атташе турецкого посольства и бросили зажигательную бомбу в дом, где жил один из ответственных сотрудников представительства турецких авиалиний. Они избрали Ильмаза своей следующей мишенью, поскольку он был богат, был сторонником военной диктатуры и преспокойно жил в Париже.

Его дом и офис находились под надежной охраной, а разъезжал он в бронированном «Мерседесе». Тем не менее студенты считали, что у каждого мужчины есть своя слабость и таковой, как правило, был интерес к женщинам. Это в полной мере относилось к Ильмазу. В результате наблюдений за Ильмазом в течение нескольких недель выяснилось, что по вечерам два-три раза в неделю он садился в автомобиль «Рено», типа фургона, которым его обслуга обычно пользовалась для поездок за покупками, и ехал до боковой улицы в пятнадцатом округе, где жила влюбленная в него красивая молодая турчанка.

И так, студенты решили заложить бомбу в автомобиль «Рено» в отсутствие хозяина.

Они точно знали, где достать взрывчатку, у Пепе Гоцци, одного из многочисленных сыновей корсиканского крестного отца Меме Гоцци. Пепе был торговцем оружием, Он продавал свой товар любому, но предпочитал «политических» клиентов, поскольку, по его оптимистическому признанию, «идеалисты платят больше». Он помогал студентам-туркам в их обоих предыдущих покушениях.

Однако в их плане, связанном с установкой бомбы в автомобиле, появилась одна загвоздка. Обычно место для девушки в автомобиле «рено» оставалось незанятым, но не всегда. Иногда Ильмаз отправлялся с ней куда-нибудь поужинать. Довольно часто она уезжала и возвращалась через полчаса на машине, нагруженной хлебом, фруктами, сыром, вином – видимо, для приятного пиршества. Кое-когда Ильмаз уезжал домой на такси, а девушка забирала его машину на день, а то и на два. Подобно всем террористам, студенты были романтиками, и не хотели убивать красивую девушку, единственная вина которой заключалась в любви к недостойному мужчине.

Они обсуждали эту проблему на демократической основе. Все решения принимались голосованием, невзирая на авторитеты. Тем не менее, среди них был один, авторитетностью которого предопределялась его господствующая роль. Звали его Рахми Коскун. Это был стройный эмоциональный молодой человек с густыми усами и самоуверенным блеском в глазах. Именно благодаря его энергии и решимости, несмотря на проблемы и связанный с ними риск, были реализованы два предшествующих проекта. Короче говоря, Рахми предложил посоветоваться с экспертом по взрывным устройствам.

Поначалу эта идея понравилась не всем. «Кому можно было довериться?» – прозвучал вопрос. Рахми назвал Эллиса Тейлера. Это был американец, который называл себя поэтом, но на самом деле жил репетиторством, давая уроки английского языка. Знаний о взрывчатых веществах он набрался во Вьетнаме, куда был призван на военную службу. Рахми знал его уже примерно год, им вместе пришлось работать в недолго просуществовавшей революционной газете «Хаос», вместе же они организовали поэтические чтения для сбора средств для Организации Освобождения Палестины (ООП). Казалось, что он разделяет непримиримость Рахми, отвергавшего такое отношение к Турции, и его ненависть к исполнителям этого варварства. Некоторые из остальных студентов тоже были немножко знакомы с Эллисом, он иногда мелькал в рядах демонстрантов и казался им то ли выпускником университета, то ли начинающим преподавателем. Тем не менее, заговорщики были против того, чтобы посвящать в свои планы нетурка. Однако Рахми настаивал, и они в конце концов согласились.

Эллис сразу же изъявил готовность помочь им в решении проблемы. Он объяснил, что бомба должна иметь металлический корпус, управляемый по радио. Рахми будет сидеть у окна в доме напротив квартиры девушки или будет наблюдать за автомобилем «Рено» из припаркованной на улице машины. В руках у него будет маленький радиопередатчик, похожий на дистанционный выключатель для автоматического открывания гаражных ворот. Если Ильмаз, как это чаще всего случалось, сядет в машину один, то Рахми нажмет на кнопку передатчика, и под влиянием радиосигнала сработает выключатель на взрывном устройстве, которое взорвется, как только Ильмаз попробует завести двигатель. Но если в машину сядет девушка, Рахми нажимать на кнопку не станет, и она спокойно уедет. Таким образом, взрывное устройство не сработает.

– Нет кнопки, нет взрыва, – пояснил Эллис.

Рахми понравилась сама идея, и он поинтересовался у Эллиса, захочет ли он сотрудничать с Пепе Гоцци, которому можно заказать взрывное устройство.

– Разумеется, – ответил Эллис.

Потом появилась еще одна закавыка.

– У меня есть друг, – сказал Рахми, – который хочет познакомиться с вами обоими. По правде говоря, ему надо с вами познакомиться, иначе все провалится. Дело в том, что этот друг дает нам деньги на взрывчатку, на автомашины, на взятки, оружие и все прочее.

– А почему он хочет с нами познакомиться? – поинтересовались Эллис и Пепе.

– Он хочет удостовериться, что взрывное устройство сработает, кроме того, ему важно убедиться в том, что он может вам доверять, – проговорил Рахми извиняющимся тоном. – Единственное, что от вас потребуется, это принести взрывное устройство и объяснить ему, как оно работает. Потом пожать ему руку, и дать ему посмотреть вам в глаза. Такая уж это невыполнимая просьба от человека, взвалившего на себя все труды?

– Я все понимаю, – ответил Эллис.

Пепе колебался. Ему хотелось получить обещанные за операцию деньги. Его всегда притягивали деньги, как свинью притягивает корыто с кормом. Но он не любил знакомиться с новыми людьми. Эллис стал его уговаривать.

– Послушай, – сказал он, – эти студенческие группировки расцветают и увядают, как мимоза весной. Рахми наверняка скоро исчезнет с горизонта. Но если ты будешь знать его «друга», то будешь заниматься своим бизнесом и после исчезновения Рахми.

– Ты прав, – ответил Пепе, который не отличался гениальностью, но схватывал суть дела при толковом ее изложении.

Эллис сообщил Рахми, что Пепе согласен, после этого Рахми назначил на следующее воскресенье свидание с троицей заговорщиков.

* * *

В то утро Эллис пробудился в постели Джейн. Он проснулся внезапно, охваченный страхом, словно во власти кошмара. Мгновение спустя он вспомнил о причине своего душевного состояния.

Эллис посмотрел на часы. Было рано. Пробежал мысленно свои планы. Если все сложится как надо, сегодняшний день будет отмечен торжественным окончанием длившегося более года упорного кропотливого труда. И ему удастся разделить этот триумф с Джейн, если ему все еще будет суждено остаться живым в конце дня.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на Джейн, – осторожно, чтобы не разбудить ее. Его сердце напряженно билось – впрочем, так было всегда, когда он разглядывал ее лицо. Джейн лежала на спине, ее курносый носик был повернут к потолку, а темные волосы лежали на подушке, как сложенное птичье крыло. Он посмотрел на ее широкий рот и полные губы, которые целовали его так часто и ласково. Луч весеннего солнца скатился по лицу этой темной блондинки на щеки – «бороду», как он говорил, когда хотел ее поддразнить.

Ему доставляло редкое удовольствие разглядывать Джейн спящей, лицо расслабленное и лишенное всякого выражения. Обычно она была оживленной – на лице можно было прочесть смех, недовольство, гримасы удивления, скепсиса или сочувствия. Самым привычным ее выражением казалась ухмылка, как у озорного мальчугана, только что позволившего себе в отношении кого-то безжалостный розыгрыш. Такой, как сейчас, она была только во сне или когда напряженно о чем-то думала, но именно такой он любил ее больше всего – при этой незащищенности и расслабленности можно было почувствовать томную чувственность, пылавшую под внешней оболочкой, как медленно тлеющий горячий подземный огонь. Когда Эллис разглядывал ее в таком состоянии, ему так и хотелось дотронуться до нее.

Это удивляло его. Когда вскоре после приезда в Париж Эллис впервые увидел Джейн, она поразила его как типично неуемная представительница молодежи из радикальных столичных кругов, которые создают разные комитеты и организуют кампании против апартеида, за ядерное разоружение, возглавляют марши протеста в связи с событиями в Сальвадоре и загрязнением воды, собирают деньги для голодающего народа Чада или стараются поддержать какого-нибудь талантливого молодого кинематографиста. Людей притягивал ее неотразимый, полный доброты взгляд, пленяло ее очарование, возбуждал ее энтузиазм. Он несколько раз назначал ей свидание – просто чтобы испытать удовольствие понаблюдать за тем, как милая девушка поедает бифштекс, а потом – Эллис уже не мог точно вспомнить, когда это случилось – он обнаружил, что в этой легко возбуждающейся девушке живет страстная женщина, и он в нее влюбился.

Его пристальный взгляд скользил по маленькой квартире-ателье. Он с удовлетворением отметил сугубо личные вещи хозяйки, создававшие уют ее квартирки, изящная лампа, сделанная из миниатюрной китайской вазы, полка с книгами по экономике и нищете на планете, широкая мягкая софа, в которой можно утонуть, фотография отца, красивого мужчины в двубортном пальто, сделанная, по-видимому, в начале шестидесятых, небольшой серебряный кубок, который она выиграла на своем пони, по кличке Одуванчик, в 1971 году, т.е. десять лет назад. Тогда ей было тринадцать лет, – подумал Эллис, – а мне двадцать три, пока она выигрывала гонки на пони в Гемпшире, я был в Лаосе, где устанавливал противопехотные мины вдоль тропы Хо Ши Мина.

Когда Эллис впервые увидел ее квартиру, тут были в основном только стены, это было почти год назад, Джейн только что переехала сюда из пригорода. Ему запомнилась эта аттическая комната с кухней в алькове, душем в ванной и туалетом в холле. Постепенно она превратила этот загаженный чердак в веселенькое гнездышко. Она неплохо зарабатывала переводами с французского и русского на английский, но из-за высокой квартплаты – квартира находилась неподалеку от бульвара Сант-Мишель – ей приходилось постоянно считать деньги, чтобы сэкономить на приобретение необходимого ей стола из красного дерева, античной кровати и тебризского ковра. Как сказал бы отец Эллиса: «Джейн была „классной“ дамой». «Она еще понравится тебе, папочка, – размышлял про себя Эллис. – Она еще сведет тебя с ума».

Он повернулся набок лицом к Джейн и этим движением, как и ожидал, потревожил ее сон. На какую-то долю секунды она разглядывала потолок своими большими голубыми глазами, потом перевела взгляд на него, улыбнулась и прижалась к его груди.

Эллис сразу же возбудился. Полусонные, они прильнули на мгновение друг к другу и стали целоваться, потом она забросила ногу ему на бедра, и они, истомленные, начали молча заниматься любовью.

Когда они впервые отдались любви, а этим они занимались утром и ночью, а порой и вечерами, Эллис решил, что такая неуемность продлится недолго и что спустя несколько дней или пару недель ощущение новизны притупится, и они растворятся в среднестатистическом показателе 2,5 раза в неделю или около того. Но он ошибся. И год спустя они все еще взбудораживались, словно в свой медовый месяц.

Она взобралась на Эллиса, прижавшись к нему своим влажным телом. Заключив Джейн в свои крепкие объятия, он погрузился в ее маленькое тело. Почувствовав приближение его апогея, Джейн подняла голову, измерила Эллиса взглядом и, пока он погружался в нее, не закрывая рта поцеловала его. Сразу же раздался мягкий низкий стон, и он почувствовал, как в это воскресное утро на него накатываются широкие и нежные волны. Полусонная, она все еще сидела на нем. Он погладил ее волосы.

Мгновение спустя она пошевелилась.

– А знаешь, какой сегодня день? – пробормотала Джейн.

– Воскресенье.

– Сегодня твоя очередь готовить ленч.

– Я помню.

– Хорошо. – Наступила пауза. – И чем ты собираешься меня кормить?

– Бифштекс, картошка, бобы, козий сыр, клубника и крем «Шантильи».

Джейн подняла голову и рассмеялась:

– Это твой постоянный репертуар!

– Нет. Прошлый раз мы ели французскую фасоль.

– А еще раньше ты забыл, и нам пришлось есть вне дома. Как насчет того, чтобы немного разнообразить нашу пищу?

— Будь осторожна на обратном пути; дай ей волю, и она сбросит тебя на землю. До свидания, дорогая.

– Эй, погоди-ка. Мы договаривались о том, чтобы каждый из нас готовил ленч по очереди, одно воскресенье ты, одно – я. Никто не говорил, что каждый раз на ленч будет что-то новое.

— До свидания, — отозвалась Холли и послала воздушный поцелуй.

Джейн снова уступила Эллису, делая вид, что он прав. Эллис не мог отстраниться от своих каждодневных забот. Он бессознательно нуждался в ее помощи, и вот наступил момент, когда он обратился к ней за содействием.

В поезде, после пятнадцати минут колебания между мыслями о Холли, утренней газетой, любованием природой в этот ясный день и смутными воспоминаниями о Ньюмаркете, Вэл ушел с головой в дебри маленькой квадратной книжечкой — сплошь имена, родословные, генеалогия лошадей, примечания о мастях и статях. Живший в нем Форсайт склонен был приобрести лошадь определенных кровей, но решительно изгонял свойственный Дарти азарт. Вернувшись в Англию после выгодной продажи своей африканской фермы и конского завода и заметив, что солнце светит здесь довольно редко, Вэл сказал самому себе: — Мне просто необходимо найти какой-то интерес к жизни, иначе эта страна нагонит на меня зеленую тоску. Охота не спасет. Буду разводить и объезжать лошадей\". С решительностью и остротой наблюдения, сообщаемой человеку длительным пребыванием в новой стране, Вэл установил слабые стороны современного коневодства. Людям сейчас импонирует мода и высокая цена. Нужно покупать за экстерьер, родословную побоку. А он тут сам готов поддаться гипнозу определенных кровей. Полуосознанная, слагалась у него мысль: «Этот проклятый климат заставляет человека бегать по кругу. Все равно, я должен завести у себя лошадь линии Мэйфлай».

– Сегодня утром мне надо встретиться с Рахми, – начал он.

– Хорошо, я зайду к тебе позже.

В таком настроении прибыл он в Мекку своих упований. Народу было немного, день выдался благоприятный для тех, кто смотрит на лошадей, а не в рот букмекеру, и Вэл прошел прямо в паддок . Двадцать лет жизни в колониях освободили его от дендизма, привитого воспитанием, но сохранили в нем изящество наездника и наделили его острым глазом на то, что он называл «показным добродушием» некоторых англичан и «вертлявым попугайством» некоторых англичанок — в Холли не было ни того, ни другого, а Холли была для него образцом. Наблюдательный, быстрый, находчивый, Вэл во всякой сделке, в выпивке, в покупке лошади шел прямо к цели; он наметил себе целью молодую мэйфлайскую кобылку, когда медлительный голос сказал где-то рядом:

– Если ты не возражаешь, то приезжай ко мне пораньше. Я хотел бы попросить тебя кое о чем.

— Мистер Вэл Дарти? Как поживает миссис Вэл Дарти? Надеюсь, здорова?

– О чем же?

И Вэл увидел подле себя бельгийца, с которым познакомился у своей сестры Имоджин.

– Приготовь что-нибудь на ленч. Нет, нет! Я шучу. Хочу, чтобы ты помогла мне в одном небольшом заговоре.

— Проспер Профон. Мы с вами познакомились на днях за завтраком, сказал голос.

– Продолжай, – сказала она.

— Как поживаете? — пробормотал Вэл.

– Сегодня у Рахми день рождения. Его брат Мустафа в городе, а Рахми ничего об этом не известно.

— Очень хорошо, — отозвался Профон, улыбаясь неподражаемо медлительной улыбкой.

Если все это получится, – подумал Эллис, – я никогда больше не буду тебе лгать.

«Безобидный чертяка», — сказала о нем Холли. Н-да! Черная острая бородка придает ему сходство с Мефистофелем; но это Мефистофель сонный и добродушный, с красивыми и, как ни странно, умными глазами.

– Мне хотелось бы, чтобы Мустафа неожиданно появился на дне рождения у Рахми. Но мне нужен сообщник.

— Тут один человек хочет с вами познакомиться — ваш родственник, мистер Джордж Форсайт.

– Я готова, – произнесла Джейн. Она отодвинулась от него и, скрестив ноги, привстала в постели. Ее груди напоминали яблоки, гладкие, круглые и твердые. Пряди волос слегка касались сосков. – И что от меня требуется?

Вэл увидел грузную фигуру и чисто выбритое бычье, немного нахмуренное лицо с насмешливой улыбкой, притаившейся в серых навыкате глазах; он смутно помнил это лицо с давних времен, когда обедал иногда с отцом в «Айсиум-Клубе».

– Все очень просто. Я должен буду сказать Мустафе, куда ему идти, но Рахми еще не решил, где будет отмечать свой день рождения. Поэтому мне придется сообщить об этом Мустафе в последнюю минуту. И Рахми, по-видимому, окажется рядом со мной, когда раздастся телефонный звонок.

— Я когда-то хаживал на скачки с вашим отцом, — сказал Джордж. — Пополняете свой завод? Не купите ли у меня пару одров?

– И каково твое решение?

Вэл прикрыл усмешкой внезапно возникшее чувство, что коневодство потеряло под собою почву. Тут ни во что не верят — даже в лошадей. Джордж Форсайт и Проспер Профон! Сам дьявол не так разочарован в жизни, как эти двое.

– Я позвоню тебе. И буду говорить всякую чепуху. Ни на что не обращай внимания, главное – это адрес. Позвони Мустафе, сообщи ему этот адрес и объясни, как туда добраться. – Вся эта история выглядела правдоподобной, когда Эллис ее придумал, но теперь все казалось неестественным.

— Я не знал, что вы увлекаетесь скачками, — сказал он мсье Профону.

Тем не менее Джейн, судя по всему, ничего на заподозрила.

– Вроде бы все в пределах допустимого, – сказала она.

— Я не увлекаюсь ими. Лошади меня не занимают. Я плаваю на яхте. Собственно, яхта меня тоже не занимает, но я люблю навещать Друзей. Могу предложить вам завтрак, мистер Вэл Дарти, так, маленький завтрак, если вас соблазнит: неплотный, просто легкую закуску в моем авто.

– Хорошо, – оживленно сказал Эллис, скрывая облегчение.

— Благодарю вас, — ответил Вэл, — очень любезно с вашей стороны. Я приду через четверть часа.

– А после твоего звонка, когда ты будешь дома?

— Вен там. Мистер Форсайт тоже придет. — Указывая пальцем, мсье Профон поднял руку в желтой перчатке. — Маленький завтрак в маленьком авто.

– Раньше чем через час. Я хочу подождать и посмотреть, чем обернется этот сюрприз, но не поеду туда на ленч.

Джейн задумчиво посмотрела на него.

Он пошел дальше, вылощенный, сонный и одинокий. Джордж Форсайт последовал за ним, элегантный, грузный, с лицом пересмешника.

– Пригласили тебя без меня.

Вэл остался. Он не сводил глаз с мэйфлайской кобылы. Конечно, Джордж Форсайт — старик, но этот Профон примерно одних с ним лет. Вал чувствовал себя совсем мальчишкой, точно мэйфлайская кобыла была игрушкой, над которой только что посмеялись двое взрослых. Животное утратило свою реальность.

Эллис пожал плечами.

«Маленькая кобылка! — чудился Валу голос Профона. — Что вы в ней нашли? Мы все умрем».

– Я думаю, приглашены в основном мужчины. – Он протянул руку к блокноту на прикроватной тумбочке и написал «Мустафа» и номер телефона.

Джордж Форсайт, старый друг его отца, еще играет на скачках! Линия Мэйфлай — чем она лучше всякой другой? Может, просто пойти и сыграть?

Джейн встала с постели и направилась прямо в ванную комнату. Войдя туда, включила кран. Сейчас у нее уже сменилось настроение. Улыбка исчезла с ее лица.

– Что тебе не по душе?

— Нет, черт возьми, — проворчал он вдруг, — если не стоит труда разводить лошадей, так, значит, вообще ничего не стоит делать. Зачем я сюда приехал? Куплю кобылу.

– Ничто, – проговорила Джейн. – Иногда мне не нравится, как твои друзья относятся ко мне.

Он стал в стороне, наблюдая за движением публики из паддока к трибунам. Благообразные старички, зоркие осанистые дельцы, евреи, тренеры, которые выглядят так невинно, точно в жизни не видели лошади; высокие, медлительные, томные женщины или женщины бойкие, с громкими голосами; молодые люди, глядящие так, точно стараются принять все это всерьез, среди них двое или трое одноруких.

– Но ты же знаешь, как турки относятся к девушкам.

«Здесь жизнь — игра, — подумал Вал. — Звонок, лошади стартуют, кто-то выиграл; опять звонок, новый старт, кто-то проиграл».

– Именно – к девушкам. К респектабельным женщинам – по-другому. Но я-то девушка.

Однако, испугавшись своей собственной философии, он вернулся к воротам паддока посмотреть мэйфлайскую кобылу на галопе. Она шла прекрасно; и Вэл побрел к «маленькому авто». «Маленький» завтрак оказался тем, о чем человек может грезить во сне, но что он редко получает в жизни; когда завтрак кончился, мсье Профон прошел с Валом обратно в паддок.

Эллис вздохнул.

— Ваша жена — милая женщина, — заметил он неожиданно.

– Стоит ли забивать себе голову доисторическими взглядами нескольких шовинистов? О чем ты действительно хочешь мне рассказать?

Джейн задумалась на мгновение, стоя голышом возле душа. В этот момент она показалась ему настолько привлекательной, что Эллису снова захотелось заняться с ней любовью.

— Самая милая женщина, какую я знаю, — сухо отве7 ил Вэл.

— Да\" — сказал Профон, — у нее милое лицо. Я люблю милых женщин.

– Мне кажется, меня не устраивает мой статус, – проговорила Джейн. – Я предана тебе, и это знает каждый. Я сплю только с тобой. Ни с кем больше не встречаюсь, а ты мне вовсе не предан. Живем мы раздельно. Я не знаю, где ты бываешь и чем занимаешься. Мы так и не познакомились с родителями друг друга… Людям все это известно, вот и относятся ко мне как к уличной девке.

Вэл посмотрел на него подозрительно, но что-то благодушное и прямое в тяжелом мефистофельском лице его спутника обезоружило его на мгновение.

– По-моему, ты преувеличиваешь.

— В любое время, когда вы захотите приехать ко мне на яхту, я сделаю для нее маленький рейс.

– Ты всегда так говоришь. – Джейн вошла в ванную комнату и хлопнула дверью.

— Благодарю, — сказал Вэл, снова насторожившись. — Она не любит моря.

Эллис достал бритву из ящика, в котором хранил свои бритвенные принадлежности, и стал бриться у раковины в кухне. Такие споры случались у них и раньше, причем даже более напряженные, он хорошо понимал, в чем причина, Джейн хотелось, чтобы они жили вместе. Ему этого, конечно, тоже хотелось. Он хотел жениться на ней и прожить вместе до самой смерти. Но вначале он должен был осуществить свой план, из-за чего не мог раскрыть ей все тайны. Поэтому шли в ход отговорки типа: «Я еще не созрел» и «единственное, что мне нужно, – это время». Эти расплывчатые отговорки приводили ее в ярость. Ей казалось, что год – это слишком большой срок, чтобы любить мужчину без каких-либо обязательств с его стороны. Конечно, она была права. Но если сегодня все пройдет, как надо, он сможет все уладить.

— Я тоже не люблю, — сказал Профон.

Кончив бриться, он завернул свою бритву в полотенце и положил в ящик. Джейн вышла из ванной комнаты, и он занял ее место. «Мы даже не разговариваем друг с другом, – подумалось ему, – это даже глупо».

— Зачем же вы плаваете на яхте?

Пока Эллис принимал душ, Джейн сварила кофе. Быстро натянув выцветшие хлопчатобумажные джинсы и черную тенниску, он уселся напротив нее за маленький столик из красного дерева. Она налила ему кофе и сказала: «Мне бы хотелось серьезно поговорить с тобой».

В глазах бельгийца заиграла улыбка.

– Ладно, – мгновенно согласился он, – сделаем это за ленчем.

— О! Право, не знаю. Я все перепробовал: это мое последнее занятие.

– Почему не сейчас?

— Оно обходится, верно, чертовски дорого. Мне, например, нужны были бы основания более веские.

– У меня нет времени.

Проспер Профон поднял брови и выдвинул тяжелую нижнюю губу.

– Значит, день рождения Рахми для тебя важнее, чем наши отношения?

— Я сговорчивый человек, — сказал он.

– Конечно, нет. – Эллис уловил раздражение в ее интонации, и какой-то внутренний голос подсказывал ему: «Будь мягче, а то ты ее потеряешь!» – Но я уже обещал и должен сдержать слово, я думаю не так уж важно, когда состоится наш разговор – сейчас или чуть позже.

— Вы были на войне? — спросил Вэл.

Взгляд Джейн стал неподвижным и упрямым. Это было ему знакомо. Такое выражение лица возникало, когда она приняла решение и кто-то пытался столкнуть ее с намеченного пути.

— Да-а. Войну я тоже испробовал. Был отравлен газом; это было мал-мало неприятно.

– Мне надо поговорить именно сейчас.

Он улыбнулся замысловатой и сонной улыбкой преуспевающего человека. Сказал ли он «мал-мало» вместо «немного» по ошибке или ради аффектации, Вэл не мог решить; от этого человека можно было, по-видимому, ждать чего угодно. В толпе покупателей, привлеченных мэйфлайской кобылой, которая вышла победительницей, мсье Профон сказал:

На какой-то миг Эллис был склонен немедленно выложить ей всю правду. Но он все спланировал по-другому. Однако времени оставалось совсем мало, его мозг был нацелен совсем на другое, короче говоря, он не был готов к такому разговору. Лучше всего поговорить об этом позже, когда оба будут спокойнее. Вот тогда Эллис расскажет ей, что свое задание в Париже он выполнил. Поэтому он и ответил: «Мне кажется, это было бы неразумно. Тогда и я буду спокойней, чем сейчас. Давай поговорим об этом позже. А сейчас мне надо идти». – Эллис встал.

— Примете участие в аукционе?

Когда он приблизился к двери, Джейн сказала: «Жан-Пьер предложил мне поехать с ним в Афганистан».

Вэл кивнул головой. Рядом с этим сонным Мефистофелем он чувствовал потребность верить во что-то. Он был обеспечен от крайних превратностей судьбы предусмотрительностью деда, оставившего ему тысячу фунтов годовой ренты, и еще тысячью годовых, оставленных Холли ее дедом, — однако у Вэла не было свободных средств,

Это сообщение оказалось для Эллиса столь неожиданным, что ему потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить его суть.

так как деньги, вырученные им от продажи африканской фермы, он почти целиком потратил на оборудование нового хозяйства в Сэссексе. И очень скоро у него явилась мысль: «К черту! Мне это не по карману». Намеченный им предел — шестьсот фунтов — был уже перекрыт; Вэл перестал набавлять. Мэйфлайская кобыла пошла с молотка за семьсот пятьдесят гиней. Вэл с огорчением повернулся, чтобы уйти, когда над ухом у него раздался медлительный голос мсье Профона:

– Ты это на полном серьезе?

— Ну вот, я купил эту маленькую кобылку, но мне она не нужна: возьмите ее и отдайте вашей жене.

– Да.

Эллис знал, что Жан-Пьер влюблен в Джейн. Таковых насчитывалось еще не менее полдюжины. У такой женщины, как Джейн, по-другому и быть не могло. Правда, ни одного из этих мужчин Эллис не считал своим серьезным соперником. По крайней мере, он не задумывался вплоть до этого момента. Эллис стал приходить в себя после услышанного.

– Чего ради тебе ехать туда, где идет война, да еще с каким-то фраером?

Вэл с новым подозрением посмотрел на него, но увидел в его глазах такое добродушие, что, право, не мог обидеться.

– Оставь свои шутки! – проговорила Джейн со злобой в голосе. – Речь идет о моей жизни.

— Я заработал на войне немного денег, — начал мсье Профон в ответ на этот взгляд. — У меня были акции оружейных заводов. Мне нравится отдавать деньги. Я всегда зарабатываю. А мне самому не много надо. Я люблю отдавать их моим друзьям.

Он недоверчиво покачал головой.

— Я куплю у вас кобылу за ту цену, которую вы отдали, — сказал с внезапной решимостью Вэл.

– Ты не можешь уехать в Афганистан.

– Почему же?

— Нет, — ответил мсье Профон. — Возьмите ее так. Мне она не нужна.

– Потому что ты любишь меня.

— Но, черт возьми, не могу же я...

– Но это вовсе не значит, что ты можешь мной распоряжаться, как хочешь.

— Почему? — улыбнулся мсье Профон. — Я друг вашей семьи.

Хорошо еще, что она не сказала: а я не люблю. Он посмотрел на часы. Это было действительно смешно, через несколько часов он собирался рассказать ей все, что ей так хотелось услышать.

— Семьсот пятьдесят гиней — это не ящик сигар, — возразил нетерпеливо Вэл.

– Я не собираюсь этого делать, – ответил он. – Речь идет о нашем будущем, и тут нельзя торопиться.

— Прекрасно; вы сохраните ее для меня до той минуты, когда она мне понадобится, а пока делайте с ней, что хотите.

– Я не собираюсь ждать всю жизнь, – заметила Джейн.

— Если она остается вашей, — сказал Вэл, — не возражаю.

– Я не прошу тебя ждать всю жизнь, я прошу тебя подождать несколько часов. Он прикоснулся к ее щеке, – Давай не будем ссориться из-за нескольких часов.

Она встала с кресла и крепко поцеловала его в губы.

— Вот и отлично, — проговорил мсье Профон и отошел.

– Ты не поедешь в Афганистан, правда? – проговорил он.

Вэл посмотрел ему вслед: «Безобидный чертяка!» Да, как будто — и вдруг опять подумалось: нет! Вэл заметил, как он подошел к Джорджу Форсайту, и затем потерял его из виду.

– Не знаю, – решительно проговорила Джейн. Он попытался изобразить подобие ухмылки.

В эти дни после скачек он ночевал у своей матери в доме на Грин-стрит.

– По крайней мере, до ленча.

Кивнув, Джейн ответила улыбкой.

Уинифрид Дарти в шестьдесят два года удивительно сохранилась, если принять во внимание, что тридцать три года она прожила с Монтегью Дарти, пока ее не избавила от него — почти что к счастью — французская лестница. Возвращение любимого сына из Южной Африки после стольких лет доставило ей огромную радость; приятно было видеть, что он так мало изменился, чувствовать симпатию к его жене. До замужества, в конце семидесятых годов, Уинифрид шла в авангарде свободомыслящих ревнительниц наслаждения и моды; но теперь она должна была признать, что современные девицы далеко превзошли молодежь ее века. Например, они, по-видимому, смотрят на брак как на эпизод, и Уинифрид иногда жалела, что в свое время не придерживалась тех же взглядов; второй, третий, четвертый эпизод, может быть, дал бы ей в спутники жизни не такого блистательного пьяницу; правда, в конце концов он оставил ей Вэла, Имоджин, Мод и Бенедикта (без пяти минут полковника, невредимо прошедшего через войну), и никто из них пока не развелся. Постоянство детей часто изумляло ее, помнившую их отца; но Уинифрид любила тешиться мыслью, что все они настоящие Форсайты и пошли в нее, за исключением разве Имоджин. И откровенно смущала Уинифрид «дочурка» ее брата, Флер. Девочка так же беспокойна, как любая современная девица. «Маленький огонь на сквозном ветру», — сказал о ней как-то за десертом Проспер Профон, но она не вертлява и говорит не громко. Стойкая в своем форсайтизме. Уинифрид бессознательно отвергала новые веяния, не одобряла повадок современной девушки и ее девиза: «Была не была! Трать — завтра мы будем нищие!» Ее успокаивала в племяннице одна черта: раз чего-нибудь пожелав, Флер не отступалась, пока не получит своего, а дальше... Но Флер, конечно, слишком еще молода, сейчас об этом нельзя судить. Она к тому же прехорошенькая, да еще унаследовала от матери ее французский вкус и умение носить вещи: каждый оборачивался при виде Флер, что очень льстило Уинифрид, ценительнице элегантности и стиля, так жестоко ее обманувших в случае с Монтегью Дарти.

– До ленча уж точно нет.

Говоря о ней с Вэлом за завтраком в субботу, Уинифрид не могла обойти молчанием их семейную тайну.

Прежде чем уйти, Эллис внимательно посмотрел на нее.

* * *

— Эта история с твоим тестем и твоей тетей Ирэн, Вэл... Все это, конечно, давно быльем поросло, но не нужно, чтобы Флер что-нибудь узнала. Дяде Сомсу это было бы очень неприятно. Не проговорись.

Широкие бульвары Елисейских полей были запружены туристами и вышедшими на утреннюю прогулку парижанами. Они толпились под теплым весенним солнцем, как овцы в загоне. Все кафе на тротуарах были переполнены. Эллис стоял неподалеку от условленного места. За спиной у него был рюкзак, который он купил в дешевом магазине чемоданов. Эллис был похож на американца, который путешествует по Европе на попутных машинах.

— Хорошо. Но это трудновато: к нам приезжает младший брат Холли, будет жить у нас, изучать сельское хозяйство. Он, верно, уже приехал.

Зря Джейн выбрала это утро для серьезного разговора, сейчас она, наверное, вся в раздумьях и, когда он придет, будет во взбудораженном состоянии. Ну что ж, вначале придется ее успокоить.

— Ах! — воскликнула Уинифрид. — Как это некстати! Какой он из себя?

Эллис выбросил Джейн из головы и сосредоточился на предстоящем задании.

— Я видел его только раз я Робин-Хилле, когда мы приезжали домой в тысяча девятьсот девятом году; ом был голый и раскрашен в желтые и синие полосы, славный был мальчуган.

В отношении личности «друга» Рахми имелось две версии. Согласно одной из них, он был свободолюбивым турком, который по политическим или личным мотивам счел оправданным применение насилия против военной диктатуры и ее сторонников. Такую постановку вопроса Эллис воспринял бы с разочарованием.

По второй версии речь шла о Борисе. «Борис» был легендарной фигурой в тех кругах, в которых вращался Эллис. Это были революционно настроенные студенты, палестинцы-эмигранты, работавшие на полставки лекторы-политологи, редакторы неряшливо издававшихся экстремистских газет, анархисты и маоисты, армяне и воинствующие вегетарианцы. Говорили, будто он русский, агент КГБ, стремящийся финансировать любой леворадикальный акт насилия на Западе. Многие выражали сомнение в его существовании, особенно те, кто пытался и не сумел получить финансовые средства от русских. Но Эллис время от времени замечал, что группа, которая месяцами только и делала, что жаловалась на отсутствие денег на копировальную машину, вдруг переставала болтать об ограниченных финансах и проникалась важностью вопроса о безопасности, а затем, чуточку позже, случались похищения людей, стрельба или взрывы бомб.

Уинифрид нашла это «очень милым» и добавила успокоительно:

Эллис вполне допускал, что русские дают деньги таким группам, как турецкие диссиденты, едва ли они могли устоять перед тем, чтобы упустить такую простую и не связанную с большим риском возможность организации беспорядков. Кроме того, США финансировали похитителей людей и убийц в Центральной Америке, поэтому трудно было ожидать, чтобы Советский Союз проявил большую щепетильность, чем американцы. И поскольку деньги, задействованные в такого рода аферах, не снимались с банковских счетов и не переводились по телексу, требовался кто-то для получения в руки фактических банкнот, стало быть, требовался такой человек, как Борис.

— Ну, ничего. Холли очень благоразумна; она сумеет все уладить. Я не стану ничего говорить твоему дяде. Зачем его зря тревожить? Такая радость для меня, дорогой моя мальчик, что ты опять со мной теперь, когда я старею.

Эллису не терпелось познакомиться с ним.

— Стареешь? Брось! Ты такая же молодая, как была. Мама, этот Профом он вполне приличный человек?

Рахми прошел мимо него ровно в десять тридцать. На нем была розовая рубашка фирмы «Лакост» и тщательно отглаженные рыжевато-коричневые брюки. Выглядел он как-то угловато. Окинув Эллиса пристальным взглядом, он отвернулся.

— Проспер Профон? О! Я в жизни не встречала более занимательного собеседника!

Эллис последовал за ним, держась, как и было условленно, на расстоянии 10-15 метров. На ближайшей площадке открытого кафе восседал мускулистый тяжеловес Пепе Тоцци, в костюме из черного шелка, словно после мессы, что, возможно, так и было. На коленях он держал огромный портфель. Он встал и зашагал почти вровень с Эллисом, причем таким образом, что случайному наблюдателю трудно было бы понять, вместе ли они идут или каждый сам по себе.

Вэл что-то промычал и рассказал историю с мэйфлайской кобылой.

Рахми направился к холму в сторону Триумфальной Арки.

— Совсем в его стиле, — проговорила Уинифрид. — Он делает самые неожиданные вещи.

— Н-да, — веско сказал Вал. — Навей семье с этой породой не везло, с такими безответственными людьми.

Эллис наблюдал за Пепе краем глаза. Корсиканец обладал животным инстинктом самосохранения. Он незаметно проверял, нет ли за ним слежки – сначала, когда переходил улицу и, естественно, мог обернуться, окинув взглядом бульвар, пока стоял в ожидании разрешающего сигнала светофора, и потом, проходя мимо углового магазина, где мог наблюдать шедших сзади него людей по отражению в диагональной витрине.

Это была правда, и Уинифрид добрую минуту молчала в унылое задумчивости, прежде чем ответила:

Эллису нравился не Пепе, а Рахми, который отличался искренностью и принципиальностью. Так что люди, которых он убил, наверное, заслуживали того. Пепе был совсем другим. Он шел на это ради денег и еще потому, что был слишком грубым и тупым, чтобы выжить в мире законного бизнеса.

— Да, конечно! Но он иностранец, Вал: не надо судить слишком строго.

За три квартала восточнее Триумфальной Арки Рахми свернул в боковую улицу. За ним последовали Эллис и Пепе. Рахми перевел их через улицу, и они вошли в отель «Ланкастер». Здесь было назначено свидание. Эллис надеялся, что встреча состоится в баре или ресторане отеля, в общественном месте он чувствовал бы себя увереннее.

— Правильно. Буду пользоваться его кобылой. И какнибудь с ним рассчитаюсь.

После уличной жары от мраморного холла повеяло прохладой. Эллис почувствовал легкий озноб. Официант в смокинге презрительно оглядел его джинсы. Рахми вошел в крохотный лифт в самом конце Г-образного вестибюля. Судя по всему, они направлялись в гостиничный номер. Так оно и есть. Эллис прошел вслед за Рахми в лифт, а Пепе протиснулся сзади. Пока лифт шел вверх, нервы у Эллиса были напряжены до предела. Они вышли на четвертом этаже. Рахми подвел их к сорок первому номеру и постучал в дверь.

Вскоре за тем он пожелал матери всего хорошего и, приняв от нее поцелуй, момчался к своему букмекеру, в «Айсиум-Клуб» и на вокзал.

Эллис старался выглядеть спокойным и безразличным.

Дверь медленно открылась. Это был Борис. Эллису сразу стало ясно, как только он взглянул на этого человека. Он ощутил возбуждение триумфа и одновременно озноб страха. Понятие «Москва» присутствовало во всем этом человеке, начиная с его дешевой короткой стрижки и кончая сугубо практичными ботинками. Безошибочно угадывался стиль КГБ в его жестком оценивающем взгляде и в зверином оскале рта. Этот человек не был похож ни на Рахми, ни на Пепе. Он не был ни пылким идеалистом, ни грязным мафиози. Борис был твердокаменным, профессиональным террористом, который без колебаний проломит голову любому или всем троим, стоявшим сейчас перед ним.

Как долго я искал тебя, – пронеслось в мыслях у Эллиса.

VI. ДЖОН

На какое-то мгновение Борис придержал дверь полуоткрытой, частично загораживая ею свое тело, изучая пришедших. Потом он отступил от двери и сказал по-французски: «Входите!»

Миссис Вэл Дарти после двадцати лет жизни в Южной Африке страстно влюбилась — к счастью, в нечто ей родное, ибо предметом ее страсти был вид, открывавшийся из ее окон: холодный ясный свет на зеленых косогорах. Снова была перед нею Англия! Англия еще более прекрасная, чем та, что грезилась ей во сне. В самом деле, случай привел Вэла в такой уголок, где Меловые горы в солнечный день поистине очаровательны. Как дочь своего, отца, Холли не могла не оценить необычность их контуров и сияние белых обрывов; подниматься проселком в гору по дну лощины или брести дорогой на Чанктонбери или Эмберли было подлинным наслаждением, которое она не стала бы делить с Взлом: Валу любоваться природой мешал инстинкт Форсайта, учивший всегда что-нибудь от нее получать — например, подходящее поле для проездки лошадей.

Мягко и умело правя фордом на пути домой, Холли дала себе обещание воспользоваться приездом Джона и в первый же день повести его на гребень холмов — показать ему свой любимый вид в свете майского дня.

Они вошли в гостиную апартаментов. Она отличалась явной изысканностью, была обставлена креслами, столами и буфетом, скорее всего, восемнадцатого века. На изящном столике с изогнутыми ножками лежал блок сигарет «Мальборо» и стояла литровая бутылка бренди из магазина беспошлинной торговли. В дальнем углу гостиной полуоткрытая дверь вела в спальню. Рахми представил гостей нервозно и небрежно:

Она ждала младшего брата с материнской нежностью, не израсходованной целиком на Вэла. В те три дня, которые она прогостила в Робин-Хилле вскоре по приезде на родину, ей не пришлось видеть мальчика — он был еще в школе, — так что у нее, как и у Вэла, сохранился в памяти только светловолосый ребенок в желто-синей татуировке, игравший у пруда.

– Пепе, Эллис, мой друг.

Те три дня в Робин-Хилле были отмечены грустью, волнением, неловкостью. Воспоминания о покойном брате; воспоминания о сватовстве Вала; свидание с постаревшим отцом, которого она не видела двадцать лет; что-то похоронное в его иронии и ласковости, не ускользнувшее от чуткой дочери; а главное — присутствие мачехи, которую она смутно помнила как «даму в сером» тех давних дней, когда сама она была еще девочкой, и дедушка был жив, и мадемуазель Бос так сердилась, что вторгшаяся в их жизнь незнакомка стала обучать Холли музыке, — все это смущало и мучило душу, жаждавшую найти в Робин-Хилле прежний покой. Но Холли умела не выдавать своих чувств, и наружно все шло хорошо.

Борис оказался широкоплечим мужчиной в белой сорочке с засученными рукавами, которые подчеркивали его мясистые волосатые руки. Его синие брюки казались слишком тяжелыми для такой погоды. На задней спинке кресла висел черный пиджак в коричневую клетку, который плохо сочетался с синими брюками.

Отец поцеловал ее на прощание, и она отчетливо ощутила, что губы его дрожат.

Эллис поставил на ковер свой рюкзак и опустился в кресло.

— Правда, дорогая, — сказал он, — война не изменила Робин-Хилла? Если б только ты могла привезти с собою Джолли! Как тебе нравится этот спиритический бред? Дуб, я боюсь, когда умрет, так умрет навсегда.

Борис указал жестом на бутылку бренди.

– Выпьете?

По теплоте ее объятия он, верно, угадал, что выдал себя, потому что тотчас перешел опять на иронию.

У Эллиса не было желания пить бренди в одиннадцать часов утра.

— Нелепое слово «спиритизм»: чем больше им занимаются, тем вернее доказывают, что овладели всего лишь материей.

– Да, пожалуйста, кофе, – проговорил он.

— То есть? — спросила Холли.

Борис измерил его жестким враждебным взглядом и сказал:

— Как же! Взять хотя бы фотографирование привидений. Для фотографии нужно прежде всего, чтобы свет падал на что-то материальное. Нет, все идет к тому, что мы станем называть всякую материю духом или всякий дух материей — одно из двух.

– Мы все будем пить кофе, – и подошел к телефонному аппарату.

— Но ведь ты не веришь в загробную жизнь, папа?

«Он привык, чтобы все его боялись, – подумал Эллис, – ему не нравится, что я говорю с ним на равных».

Джолион поглядел на дочь, и ее глубоко поразило грустно-своенравное выражение его лица.

Рахми явно испытывал перед Борисом благоговейный страх, он нервно суетился и, пока русский вызывал официанта, то расстегивал, то снова застегивал верхнюю пуговицу своей розовой тенниски.

— Дорогая, мне хотелось бы что-то получить от смерти. Я уже заглянул в нее. Но, сколько ни стараюсь, я не могу найти ничего такого, чего нельзя было бы с тем же успехом объяснить телепатией, работой подсознания или эманацией из материальных складов нашего мира. Хотел бы, но не могу. Желания порождают мысли, но доказательств они не дают.

Борис повесил трубку и, обращаясь к Пепе, сказал по-французски:

То ощущение, которое явилось у Холли, когда она еще раз прижала губы ко лбу отца, подтвердило его теорию, что всякая материя превращается в дух, — лоб показался каким-то нематериальным.

– Рад с вами познакомиться. Надеюсь, мы будем полезны друг другу.

Но ярче всего запомнилось Холли, как однажды она незаметно для мачехи наблюдала за ней, когда та читала письмо от Джона. Это было, решила Холли, прекраснейшее, что она видела в жизни. Ирэн, увлеченная письмом своего мальчика, стояла у окна, где свет ложился косо на ее лицо и на тонкие седые волосы; губы ее чуть шевелились, темные глаза смеялись, ликуя; одна рука держала письмо, другая прижата была к груди. Холли тихо удалилась, как от видения совершенной любви, уверенная, что Джон, несомненно, очень мил.

Пепе молча кивнул. Он сидел в плюшевом кресле. Его мощные телеса в черном костюме производили довольно странное впечатление на фоне роскошной мебели, словно желавшей поглотить его.

Увидев, как он выходит из станционного здания, неся в обеих руках по чемодану, она утвердилась в своем предрасположении. Он был немного похож на Джолли — давно утраченного кумира ее детства, но только в нем чувствовалось больше горячности и меньше выдержки, глаза посажены были глубже, а волосы были ярче и светлее — он ходил без шляпы; в общем очень привлекательный «маленький братец».

«У Пепе много общего с Борисом, – подумалось Эллису, – оба крепкие физически и жесткие, лишенные вежливости или сострадания. Если бы Пепе был русским, он оказался бы в КГБ, а если бы Борис был французом, он стал бы мафиози».

Его застенчивая вежливость подкупала женщину, привыкшую к самоуверенным манерам современной молодежи; он был смущен, что она везет его домой, а не он ее. Нельзя ли ему сесть за руль? В Робин-Хилле автомобиля не держали, то есть, конечно, со времени войны. Он правил только раз и тут же врезался в насыпь — Холли должна позволить ему поучиться. В его смехе, мягком и заразительном, была большая прелесть, хоть это слово и признано теперь устарелым. Когда они приехали домой, Джон вытащил смятое письмо. Холли его прочла, пока он умывался, совсем коротенькое письмо, которое, однако, должно было стоить ее отцу многих мучений:

– Покажи мне бомбу, – сказал Борис.

\"Дорогая моя,

Пепе раскрыл свой портфель. Он был набит брусками какого-то желтоватого вещества – примерно в тридцать сантиметров длиной и несколько сантиметров шириной. Борис опустился на ковер рядом с рюкзаком и ткнул указательным пальцем в один из кубов. Вещество подалось, как замазка. Борис принюхался.

Ты и Вэл не забудете, надеюсь, что Джон ничего не знает о нашей семейной истории. Его мать и я, мы полагаем, что он еще слишком для этого молод. Мальчик очень хороший, он зеница ее ока. Verbum sapientibus . Любящий тебя отец Дж. Ф.\"

– Наверное, это С-3, – сказал он Пепе. Пепе кивнул.

Вот и все; но, прочитав письмо, Холли невольно пожалела, что пригласила Флер.

– А где сам механизм?

После чая она исполнила данное себе обещание и повела Джона в горы. Брат и сестра долго беседовали, сидя над старой меловой ямой, поросшей крыжовником и ежевикой. Горицвет и ветреницы звездились по зеленому косогору, заливались жаворонки и дрозды в кустах, порою чайка, залетев с морского берега, кружила, белая, в бледнеющем небе, по которому уже поднимался расплывчатым диском месяц. Сладостный запах был разлит в воздухе, точно незримые маленькие создания бегали вокруг и давили стебли душистых трав.

– У Эллиса в рюкзаке, – ответил Рахми.

Джон, приумолкший было, сказал неожиданно:

– Нет, у меня нет, – заметил Эллис.

— Чудно! Ничего не прибавишь. Чайка парит, колокольчик овцы...

В комнате на мгновение воцарилась тишина. На красивом юном лице Рахми появилась паника.

— \"Чайка парит, колокольчик овцы! Ты, дорогой мой, поэт.

– Как это следует понимать? – спросил он с волнением в голосе. Его полный страха взгляд метался от Эллиса к Борису и обратно.

Джон вздохнул.

– Ты сказал… Я сказал, что ты…

— Ох! Трудная это дорожка.

– Заткнись, – грубо крикнул Борис. Рахми замолчал. Борис выжидающе смотрел на Эллиса.

— Пробуй. Я тоже пробовала в твоем возрасте.

Эллис ответил с напускным безразличием.

— Правда? И мама тоже говорит: «Пробуй»; но я такой никудышный. Почитаешь мне свои стихи?

— Дорогой мой, — мягко сказала Холли, — я девятнадцать лет замужем, а стихи я писала, когда только еще хотела выйти замуж.

– Я боялся, что здесь могла быть устроена ловушка, потому и оставил сам механизм дома. Он может быть здесь уже через несколько минут. Достаточно позвонить моей девушке.

Джон опять вздохнул и отвернул лицо: та щека, что была видна Холли, покрылась прелестным румянцем. Неужели Джон «сбился с ноги», как сказал бы Вэл. Уже? Но если так, тем лучше: он не обратит внимания на Флер. Впрочем, с понедельника он приступит к работе на ферме. Холли улыбнулась. Кто это — Берне, кажется, пахал землю? Или только Петр-Пахарь?