- Но я полагаю, мистер Крум, что ваше положение на самом деле было вовсе не таким скверным и что, невзирая на французскую пословицу, ответчица хотела, чтобы вы ее преследовали своей любовью.
- Она не хотела.
- И вы это утверждаете, несмотря на случай в каюте, несмотря на то, что вы красили стены ее квартиры, что она пригласила вас пить чай и вы провели с ней почти полчаса около двенадцати часов ночи в ее весьма удобных комнатах, несмотря на ее предложение провести с ней ночь в автомобиле и ехать потом завтракать к ней на квартиру?.. Бросьте, мистер Крум! Не заходят ли ваши рыцарские чувства слишком далеко? Не забывайте, что вам предстоит убедить мужчин и женщин, знающих жизнь.
- Могу только сказать, что, если бы ее чувства ко мне были такими же, как мои, мы бы сразу уехали вместе. Во всем следует винить одного меня. Она же была добра ко мне только из жалости.
- Если вы оба говорите правду, то ответчица, прошу прощения, милорд, подвергла вас в автомобиле всем мукам ада, - не так ли? Какая же это жалость?
- Тому, кто не любит, едва ли понятны переживания того, кто любит.
- Вы человек холодный?
- Нет.
- А она да?
- Как может соответчик это знать, мистер Броу?
- Милорд, я уточняю: как вам кажется?
- Не думаю.
- И все-таки вы хотите, чтобы мы поверили, будто она от доброты сердечной положила голову вам на плечо и так провела с вами ночь? Ну и ну! Вы говорите, что, будь ваши чувства одинаковы, вы сейчас же уехали бы вместе? А на что бы вы уехали? У вас были деньги?
- Двести фунтов.
- А у нее?
- Двести фунтов в год, помимо ее жалованья,
- Бежали бы и питались бы воздухом? Да?
- Я нашел бы себе место.
- Но ведь у вас есть место?
- Возможно, поискал бы другое.
- Вероятно, вы оба почувствовали, что бежать вместе при таких условиях - безумие?
- Я этого никогда не чувствовал.
- Почему вы решили опротестовать иск? - Я очень жалею об этом.
- Тогда зачем же вы это сделали?
- Она и ее родные считали, что, раз мы ни в чем не виноваты, мы должны защищаться.
- Но вы относились к этому иначе?
- Я не надеялся на то, что нам поверят, и потом мне хотелось, чтобы она получила свободу.
- О ее чести вы не подумали?
- Конечно, подумал. Но мне казалось, что оставаться связанной - слишком дорогая цена.
- По вашим словам, вы сомневались в том, что вам поверят? Слишком неправдоподобная история, да?
- Нет. Но чем больше правды говорит человек, тем меньше надежды, что ему поверят.
Динни увидела, что судья повернулся к Круму и посмотрел на него.
- Вы говорите вообще?
- Нет, милорд, я имею в виду суд.
Судья опять отвернулся и принялся рассматривать невидимое над головой Динни.
- Я спрашиваю себя, не должен ли я привлечь вас к ответственности за оскорбление суда?
- Простите, милорд. Я имею в виду только одно: что бы человек ни говорил, его слова всегда обратятся против него.
- Вы говорите так по неопытности. На сей раз я вас прощаю, но больше не позволяйте себе таких заявлений. Можете продолжать, мистер Броу.
- Вас побудил к защите, конечно, не вопрос о возмещении убытков?
- Нет.
- Вы сказали, что не имеете никаких личных средств. Это правда?
- Разумеется.
- Тогда как же вы говорите, что деньги тут ни при чем?
- Я был настолько озабочен другими обстоятельствами, что разорение казалось мне несущественным.
- Вы сказали при допросе, что не знали о существовании леди Корвен до знакомства с ней на пароходе. Известно вам такое место на Цейлоне, которое называется Нуваралия?
- Нет.
- Что?
Динни увидела, как из складок и морщин на лице судьи выползла слабая улыбка.
- Поставьте вопрос иначе, мистер Броу. Мы обычно произносим Нувара-Элия.
- Нувара-Элию я знаю, милорд.
- Вы были там в июне истекшего года?
- Да.
- А леди Корвен была там?
- Может быть.
- Разве она остановилась не в той же гостинице, что и вы?
- Нет. Я жил не в гостинице, а у приятеля.
- И вы не встречали ее ни во время игры в гольф или теннис, ни на прогулках верхом?
- Нет, не встречал.
- А еще где-нибудь?
- Нет.
- Город ведь не очень велик?
- Не очень.
- А она, по-видимому, особа заметная?
- Я лично в этом уверен.
- Итак, до парохода вы с ней не встречались?
- Нет.
- Когда вы в первый раз поняли, что любите ее?
- На второй или третий день.
- Так сказать, любовь почти с первого взгляда? - Да.
- А вам не пришло в голову, что, раз она замужем, вам следует ее избегать?
- Пришло, но я был не в силах.
- А если бы она вас оттолкнула, то смогли бы?
- Не знаю.
- А она вас действительно оттолкнула?
- Н...нет. Я думаю, что она в течение некоторого времени не замечала моего чувства.
- Женщины на этот счет чрезвычайно догадливы, мистер Крум. Вы серьезно утверждаете, что она не замечала?
- Не знаю.
- Вы пытались скрыть ваши чувства?
- Если вы спрашиваете меня о том, добивался ли я ее любви на пароходе, я отвечу - нет.
- Когда же вы ей открылись?
- Я сказал ей о своем чувстве, когда мы уже приехали, перед тем как сойти на берег.
- Существовали ли какие-либо веские причины для того, чтобы смотреть фотографии именно у нее в каюте?
- Думаю, что никаких.
- Вы вообще-то смотрели эти фотографии?
- Разумеется.
- А что вы делали еще?
- Вероятно, разговаривали.
- Разве вы не помните? Это был исключительный случай, не так ли? Или один из целого ряда подобных же случаев, о которых вы умолчали?
- Это единственный раз, когда я был у нее в каюте.
- Тогда вы не можете не помнить!
- Мы сидели и разговаривали.
- Начинаете припоминать?.. Да? Где же вы сидели?
- В кресле!
- А она?
- На койке. Каюта была очень маленькая, второго кресла не было.
- Палубная каюта?
- Да.
- Увидеть вас там никак не могли?
- Нет, но нечего было и видеть.
- Так вы оба утверждаете. Вероятно, вы все-таки волновались, не правда ли?
Судья вытянул шею.
- Я не хотел бы прерывать вас, мистер Броу, но ведь соответчик не скрывает своих чувств.
- Очень хорошо, милорд. Выражусь яснее: я предполагаю, что именно тогда между вами и имело место прелюбодеяние.
- Его не было.
- Гм!.. Объясните суду, почему же вы, когда сэр Корвен вернулся в Лондон, не отправились тотчас к нему и не признались откровенно, в каких отношениях вы были с его женой?
- В каких отношениях?
- Полноте, сэр! Вы же сами подтвердили, что старались быть все время с нею, влюбились в нее и хотели, чтобы она с вами уехала.
- Но она не хотела уезжать со мной. Я охотно пошел бы к ее мужу, но я не имел на это права, не получив ее разрешения.
- А вы просили у нее разрешения?
- Нет.
- Почему же?
- Она сказала мне, что наши отношения могут быть только дружескими.
- А я думаю, она ничего подобного вам не говорила.
- Милорд, это равносильно утверждению, что я лгун.
- Отвечайте на вопрос.
- Я не лгун.
- По-моему, это ответ, мистер Броу.
- Скажите, сэр, вы слышали показания ответчицы; вы считаете их абсолютно правдивыми?
Динни заметила, как по лицу Крума пробежала судорога; но она надеялась, что больше никто этого не заметил.
- Да, насколько я могу судить.
- Может быть, это не совсем деликатный вопрос, я изменю его; если ответчица утверждает, что она то-то делала, а того-то не делала, считаете ли вы долгом чести всячески поддерживать все ее показания или хотя бы верить им, если не можете их поддержать?
- Мне кажется, и это вопрос не очень деликатный, мистер Броу.
- Я считаю, милорд, необходимым выяснить для присяжных душевное состояние соответчика во время разбирательства данного дела.
- Хорошо, я этого вопроса не сниму, но вы знаете, у такого рода обобщений есть границы.
Динни увидела, как впервые лицо Крума озарилось слабым отблеском улыбки.
- Я очень охотно отвечу на вопрос, милорд. В данном случае нельзя говорить о долге вообще.
- Что ж, поговорим о частностях. По словам леди Корвен, она вполне доверяла вам в том смысле, что вы не станете добиваться ее любви. Это, по-вашему, так?
Лицо Крума потемнело.
- Не совсем. Но она знала, что я стараюсь изо всех сил.
- И время от времени вы не могли с собой справиться?
- Мне не вполне ясно, что вы разумеете, спрашивая, \"добивался ли я ее любви\", но иногда я свои чувства обнаруживал.
- Иногда? А разве не постоянно, мистер Крум?
- То есть всегда ли было заметно, что я ее люблю? В таком смысле конечно. Этого ведь не скроешь.
- Вот честное признание, и я не хочу ловить вас на слове; но я имею в виду нечто большее, чем одно только внешнее выражение любви. Я разумею прямое физическое выражение этой любви.
- Тогда нет, кроме...
- Да?
- Кроме того, что я три раза поцеловал ее в щеку и иногда держал ее руку.
- В этом и она призналась. А вы готовы подтвердить под присягой, что больше ничего не было?
- Готов присягнуть, что не было больше ничего.
- Скажите, в ту ночь в автомобиле, когда ее голова лежала у вас на плече, вы действительно спали?
- Да.
- Приняв во внимание ваши чувства, это несколько странно, не правда ли?
- Да. Но я встал в тот день в пять часов утра и проехал сто пятьдесят миль.
- И вы хотите уверить нас, что после пяти месяцев тоски и желаний вы не воспользовались столь блестящей возможностью и просто заснули?
- Нет, не воспользовался. Но я уже сказал вам: я не надеюсь, что мне поверят.
- И не удивительно!
Долго-долго тягучий сочный голос задавал вопросы, и долго-долго Динни не могла отвести глаз от этого измученного лица, пока наконец не впала в какое-то оцепенение.
Она опомнилась от слов:
- Я считаю, сэр, что все ваши показания с начала и до конца вызваны желанием сделать все возможное, чтобы выгородить эту даму, совершенно независимо от того, какие из них вы сами считаете правдой. Ваше поведение на суде - это не что иное, как ложно понятое рыцарство.
- Нет.
- Хорошо. Больше вопросов не имею.
Затем последовал повторный допрос, и судья объявил перерыв.
Динни и Клер встали, вышли вместе с отцом в коридор и поспешили на воздух.
- Инстон все испортил, зачем он заговорил об этом эпизоде, неизвестно... - проговорил генерал.
Клер не ответила.
- А я рада, - сказала Динни, - ты наконец получишь развод.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Речи сторон были окончены, и судья резюмировал все показания. Динни и ее отец заняли теперь места на последних скамьях, ей был виден Джерри Корвен, все еще сидевший впереди своих защитников, и \"юный\" Роджер, сидевший один. Клер отсутствовала, Крум тоже.
Судья говорил очень медленно, словно с трудом цедил слова сквозь зубы. Динни была поражена тем, как точно он запомнил чуть ли не все показания, он почти не заглядывал в свои записи; не нашла она также в его словах ничего хоть сколько-нибудь искажавшего эти показания. Глаза его были обращены в сторону присяжных, хотя время от времени они закрывались, но голос лился непрерывно. Иногда судья вытягивал шею и тогда вдруг напоминал не то священника, не то черепаху; затем снова втягивал ее и продолжал говорить, словно обращаясь к самому себе:
- Так как улики не имеют той безусловной убедительности, которая нужна данному суду (\"Явного нарушения супружеской верности\" не было\", - подумала Динни), то защитник истца в своей талантливой речи подчеркнул, и совершенно правильно, особое значение общей правдивости показаний. Он обратил ваше внимание на то, что ответчица отрицала факт возобновления супружеской близости между нею и истцом в тот день, когда он был у нее на квартире. Защитник высказал предположение, что ее могло побудить к такому отрицанию желание пощадить чувства соответчика. Но вы обдумайте и то, может ли женщина, утверждающая, что она в соответчика не влюблена, не поощряла его ухаживаний и не допускала никаких интимностей, - может ли она пойти на клятвопреступление только ради того, чтобы не задеть его чувства? Ведь, согласно ее версии, с самого начала их знакомства между ними была только дружба, и больше ничего. С другой стороны, если вы в этом пункте верите истцу, - а у него едва ли могли быть Причины настолько веские, чтобы дать ложную присягу, - то отсюда следует, что вы не верите ответчице, опровергнувшей показание, которое могло скорее послужить ей на пользу. Трудно допустить, чтобы она сделала это, не питая к соответчику более теплых чувств, чем простая дружба. Это действительно очень важный пункт, и ваше решение относительно того, где правда - в утверждении мужа или в отрицании жены, - представляется мне основным фактором в вопросе о правдивости всех прочих показаний ответчицы. У вас имеются только так называемые косвенные улики, а в подобных делах правдивость сторон - момент чрезвычайно важный. Если вы убедитесь, что та или другая сторона не говорит правды в одном пункте, то тем самым теряют убедительность и все остальные показания этой стороны. Что касается соответчика, то хотя он и кажется искренним, все же нельзя забывать следующего обстоятельства: в нашей стране (хорошо это или плохо) существует традиционный обычай, что если мужчина ухаживает за замужней женщиной, то он ни в коем случае не должен, выражаясь вульгарно, \"выдавать\" ее. Поставьте перед собой вопрос, может ли этот молодой человек, совершенно очевидно и по его же признанию пылко влюбленный, давать показания свободно и правдиво.
Однако, оставив в стороне вопрос о правдивости, вы не должны поддаваться и внешним впечатлениям. В наше время отношения между молодежью обоих полов очень простые и свободные, и то, что могло бы казаться решающим в дни моей юности, теперь ничего не доказывает. Что касается ночи, проведенной в автомобиле, то обратите особое внимание на слова ответчицы, когда я спросил: \"Почему, когда фары погасли, вы не остановили какую-нибудь машину и не просили проводить вас до Хенли?\" Она сказала: \"Мы не подумали об этом, милорд. Я предложила мистеру Круму ехать следом за какой-нибудь машиной, но они мчались слишком быстро...\" Обдумайте в свете этих слов, действительно ли ответчица искала простейший выход из создавшегося положения, состоявший в том, чтобы следовать за какой-нибудь машиной в Хенли, где фары, безусловно, могли быть исправлены и откуда ответчица, во всяком случае, могла бы вернуться в Лондон поездом. Ее защитник пояснил, что приезд в Хенли в столь поздний час и на неисправной машине мог показаться подозрительным. Но она, по ее утверждению, не замечала, чтобы за ней следили. А если так, то почему она опасалась вызвать подозрения?..
Динни перестала смотреть на судью и устремила взгляд на присяжных. И пока она пыталась проникнуть в эти невыразительные лица, в ее уме утвердилась одна основная мысль: не поверить - легче, чем поверить. Ведь если изгладится временное впечатление от лиц и голосов допрашиваемых, то разве для присяжных не окажется наиболее убедительной \"пикантная\" версия всей этой истории? До нее донеслось слово \"убытки\", и она опять посмотрела на судью.
- ...так как, - продолжал он, - если вы решите в пользу истца, то встанет и вопрос о возмещении убытков. И в связи с этим я должен обратить ваше внимание на некоторые чрезвычайно сложные обстоятельства: нельзя сказать, чтобы денежные иски в бракоразводных процессах были особенно в ходу в наши дни или чтобы суд относился к ним сочувственно. Теперь уже не принято связывать мысль о женщине с мыслью о деньгах. Лет сто тому назад бывали такие случаи, когда муж продавал свою жену, - хотя это и тогда считалось противозаконным. Но эти времена, слава богу, давно миновали. Правда, можно и теперь требовать через суд возмещения убытков, но это не должно делаться из мести, и притом следует разумно сообразоваться с материальными возможностями соответчика. В данном случае истец заявил, что деньги будут положены им на имя ответчицы. В наши дни так обычно и делается при возмещении убытков. Относительно же средств соответчика, примите во внимание, если вам придется обсуждать вопрос о размерах взыскания, - что, по словам его защитника, который берется это доказать, у соответчика средств нет. Юристы никогда не заявляют таких вещей без вполне достаточных оснований, и я думаю, вы можете в этом отношении вполне верить соответчику, когда он говорит, что у него есть только его... гм... \"служба, которая дает ему четыреста фунтов в год\". Таковы те данные, с которыми вам следует считаться в случае обсуждения размеров суммы, имеющей быть взысканной с соответчика. А теперь, господа присяжные, призываю вас, к выполнению вашей обязанности. Исход процесса будет иметь огромное значение для будущего заинтересованных лиц, и я уверен, что вы отнесетесь к этому со всем должным вниманием. А сейчас, если вам угодно, вы можете удалиться.
Динни была поражена тем, как он почти мгновенно погрузился в изучение какого-то документа, который взял со своего стола.
\"Он действительно славный старик\", - решила Динни и опять стала смотреть на присяжных, встававших со своих мест. Сейчас, когда муки Клер и Тони Крума кончились, ничто ее здесь больше не интересовало. Даже зал был сегодня почти пуст.
\"Люди приходили сюда только за тем, чтобы насладиться чужими страданиями\", - с горечью подумала она.
Чей-то голос около нее сказал:
- Если вы хотите видеть Клер, она еще в Адмиралти-корт. - Дорнфорд в мантии и парике сел рядом с ней. - Какое резюме сделал судья?
- Очень справедливое.
- Он и сам справедливый.
- Но на воротниках адвокатов следовало бы написать крупными буквами: \"Справедливость - добродетель, и некоторый излишек ее вам бы не повредил\".
- Вы можете с таким же успехом написать это на ошейниках ищеек. Но даже и этот суд лучше, чем он был раньше.
- Очень рада.
Дорнфорд сидел молча и смотрел на нее. А она думала: \"Парик к нему идет\".
Генерал, наклонившись к ним, спросил:
- Какой срок они дают для уплаты судебных издержек, Дорнфорд?
- Обычно - двухнедельный, но он может быть продлен.
- Приговор нужно считать предрешенным, - сказал генерал, нахмурившись. - Что ж, зато она освободится.
- А где Тони Крум? - спросила Динни.
- Я видел его, когда входил. Он тут, в коридоре у окна, совсем рядом. Вы сразу найдете его... Хотите, я пойду, скажу ему, чтобы он подождал?
- Если можно.
- А потом, когда все кончится, я очень прошу вас всех к себе.
Они кивнули Дорнфорду в знак согласия, он вышел и больше не возвращался.
Динни и отец продолжали сидеть на своих местах. Появился судебный пристав, передал судье записку, судья что-то написал на ней, и пристав унес ее обратно к присяжным. Почти сейчас же они вошли.
Широкое приятное лицо женщины, похожей на экономку, выражало обиду, словно ее принудили, и Динни сразу же угадала приговор.
- Господа присяжные, вы пришли к единодушному решению?
Старшина встал.
- К единодушному.
- Считаете ли вы ответчицу виновной в совершении прелюбодеяния с соответчиком?
- Да.
- Считаете ли соответчика виновным в совершении прелюбодеяния с ответчицей?
\"Разве это не одно и то же?\" - мелькнуло в голове у Динни.
- Да.
- Какие убытки следует возложить на соответчика?
- Мы считаем, что он должен оплатить все судебные издержки.
\"Чем больше человек любит, тем больше он должен платить\", - подумала Динни. Почти не вслушиваясь в слова судьи, она что-то шепнула отцу и выскользнула из зала.
Крум стоял у окна, прислонившись к стене; вся его фигура выражала глубокое отчаяние.
- Ну как, Динни?
- Проиграно. Убытков не взыскивают, только все судебные издержки. Выйдем, мне нужно с вами поговорить.
Они молча вышли.
- Посидим на набережной.
Вдруг Крум засмеялся.
- На набережной? Замечательно!
Больше они не обменялись ни словом, пока не уселись под платаном, листья на нем еще не совсем распустились, весна была холодная.
- До чего гадко на душе! - сказала Динни.
- Я вел себя как болван, и вот чем все кончилось.
- Вы ели что-нибудь за эти два дня?
- Вероятно. Пил я, во всяком случае, много.
- Что вы думаете теперь делать, дружище?
- Повидаюсь с Джеком Маскемом и попытаюсь найти себе работу за пределами Англии.
Динни поняла, что ничего не может поделать. Она могла бы помочь, только если бы знала чувства Клер.
- Советов обычно не слушают, - начала она, - но все-таки могли бы вы с месяц ничего не предпринимать?
- Не знаю, Динни.
- Кобылы доставлены?
- Нет еще.
- Неужели вы бросите это дело, даже не начав его?
- У меня сейчас, по-моему, только одно дело - где-нибудь и как-нибудь просуществовать.
- Вы думаете, я этого не переживала? Но только не делайте ничего сгоряча! Обещайте мне! До свидания, дорогой мой, я должна бежать.
Она встала и крепко пожала ему руку.
Когда она явилась к Дорнфорду, Клер и генерал были уже там, и с ними \"юный\" Роджер. Глядя на Клер, можно было подумать, что все случившееся произошло с кем-то другим.
Генерал в эту минуту спрашивал Роджера:
- Во что обойдутся все издержки, мистер Форсайт? - Я думаю, около тысячи.
- Тысяча фунтов за то, что люди сказали правду! Пусть Крум внесет только свою долю. Мы не можем допустить, чтобы он заплатил все. У него же нет ни гроша.
Роджер взял понюшку табаку.
- Ну, надо пойти успокоить жену, - сказал генерал. - Мы возвращаемся в Кондафорд сегодня во второй половине дня. Ты с нами, Динни?
Динни кивнула.
- Хорошо. Огромное спасибо, мистер Форсайт. Значит, постановление суда мы получим в начале ноября? До свидания!
После его ухода Динни спросила вполголоса:
- Теперь, когда все кончено, скажите откровенно, что вы об этом думаете?
- То же, что и раньше. Если бы на месте Клер были вы, мы бы выиграли.
- Я хочу знать, - холодно ответила Динни, - верите вы им или нет?
- В целом - да.
- Неужели пойти дальше этого юрист не в состоянии?
\"Юный\" Роджер улыбнулся.
- Всякий, говорящий правду, о чем-нибудь да умолчит.
\"Это очень верно\", - подумала Динни.
- Не взять ли такси? Сидя в машине, Клер сказала:
- Могу я попросить тебя кое о чем, Динни? Привези мои вещи на Мьюз.
- Ну, конечно.
- Мне не хочется в Кондафорд. Ты видела Тони?
- Видела.
- Как он?
- Очень плохо.
- Очень плохо... - горестно повторила Клер. - А что я могла сделать? Я ведь солгала ради него...
Динни, глядя перед собой в пространство, спросила:
- Когда ты сможешь, скажи мне, как ты к нему относишься.
- Когда буду знать сама, тогда скажу,
- Тебе надо поесть, детка.
- Да, я голодна. Я сойду здесь, на Оксфорд-стрит. Привезешь мне вещи, и я буду приводить все в порядок. Мне кажется, я могла бы проспать целые сутки, а, наверно, и глаз не сомкну. Если будешь разводиться, Динни, никогда не защищайся. Я все время придумываю более удачные ответы.
Динни сжала ее локоть и поехала дальше на Саут-сквер.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Когда бой окончен, настроение бывает еще тягостней, чем во время боя. Человек продолжает \"придумывать более удачные ответы\", и ему уже не хочется жить. Основной закон жизни доведен до своего логического конца, и, выиграли вы или проиграли, конец этот вас не удовлетворяет, у вас нет сил, вы увяли, вы опустошены. В таком состоянии находилась Динни, хотя была только зрителем боя. Решив, что она, в сущности, ничем помочь не может, она опять вернулась к своим свиньям и провела в обычных домашних занятиях целую неделю, в конце которой получила письмо:
\"Кингсон, Кэткот и Форсайт.
Олд-Джюри,
Мая 17-го 1932.
Дорогая мисс Черрел,
Удалось устроить так, что ни мистеру Круму, ни вашей сестре не придется платить судебные издержки, о чем рад вас известить.
Я был бы вам очень признателен, если бы вы сообщили об этом вашему отцу и им обоим и успокоили бы их на этот счет.
Искренне преданный вам, дорогая мисс Черрел,
Роджер Форсайт\".
Это письмо Динни получила в первое по-настоящему теплое утро; до нее доносился шум сенокосилки и запах травы; она сказала бы, что письмо весьма \"заинтриговало\" ее, если бы не чувствовала отвращения к этому слову. Она обернулась к отцу и сказала:
- Папа, юристы говорят, что нам больше нечего беспокоиться об издержках, им там удалось что-то устроить.
- Каким образом?
- Этого они не сообщают, только просят передать, чтобы ты больше не волновался.
- Не понимаю я этих юристов, - пожал плечами генерал, - но если они считают, что все в порядке, я очень рад. Я действительно тревожился.
- Конечно, дорогой. Налить кофе?
Однако она продолжала недоумевать по поводу загадочного письма: может быть, у самого Джерри Корвена рыльце в пушку и он счел за благо пойти на это \"соглашение\"? А потом, кажется, еще существует \"королевский проктор\", который может наложить запрет на иск? Или тут сыграло роль что-то другое?
Сначала она решила поехать к Тони Круму, но, желая избежать его расспросов, ограничилась тем, что написала ему и Клер. Чем больше она размышляла над письмом Роджера, тем больше приходила к убеждению, что с ним необходимо повидаться. Какое-то бессознательное чувство не давало ей покоя. Поэтому она условилась встретиться с Роджером в кафе возле Британского музея, на его пути домой из Сити, и прямо с вокзала проехала туда. Кафе было \"стильное\", ему постарались придать сходство - насколько это было возможно в доме, построенном при регентстве, - с \"Кофейней\", которую посещали Босуэл и Джонсон. Пол, правда, не был посыпан песком, но имел такой вид, как будто это нужно было сделать. Глиняные трубки отсутствовали, зато имелись длинные мундштуки из папье-маше. Мебель была деревянная, свет тусклый. Осталось невыясненным, как одевался в то время обслуживающий персонал, поэтому его одели в ливреи цвета морской воды. На стенах с панелями из магазина на Тотенхем-роуд были развешаны гравюры с изображениями старых постоялых дворов. Несколько посетителей пили чай и курили сигареты. Ни один из них не пользовался длинным мундштуком. Появился \"юный\" Роджер. Он слегка прихрамывал и выглядел, как всегда, - будто он не совсем тот, за кого его принимают. Роджер обнажил свою желтовато-рыжую голову, и над его выступающим подбородком появилась улыбка.
- Китайский или индийский? - спросила Динни.
- Что хотите.